Эрос и танатос

      — Райдерс он зэ сторм! Тун-дун-дун-дун! — кричит Миша, а вместе с ним еще пять голосов:       — Райдерс он зэ сторм!       — Тун-дун-дун-дун, — с удовольствием мелодично довершает Андрей, вторя музыке из колонок в дверях.       Чей-то переполненный черный крузак с запотевшими стеклами, на котором они катят по окраинам уже добрых полчаса, кажется, даже покачивается от общего ритмичного копошения. Угроза получить штраф за пьяное вождение сегодня особенно призрачна: кому есть дело, если в стране почти миллион демонстрантов, а в столице ими перекрыты центральные улицы?       — Инту зис хаус вир борн! Инту зис ворлд вир фроун!       Лопоухая крашеная девочка-француженка, перевернувшись, тянется к ним с переднего сиденья и с широкой улыбкой кивает головой в такт. Это она включила The Doors.       И вообще, с нее-то все и началось. Через два часа мирного шествия Миша с Князем попали в заварушку, грозящую депортацией. Полицейские с высокими щитами потихоньку начали оттеснять первые ряды, и эта самая крашеная студентка напрыгнула на офицеров с проворством обезьянки. И вот ее подхватили под руки, отволакивая в неизвестном направлении. Миша, вообще не выносящий полицейского насилия, заорал: «Скоты, это ж девочка!», хотя там его точно никто не понимал. И Горшок ломанулся вперед, влетев в хоровод местных, помог отбить протестующую и отвел ее подальше от «передовой». Лопоухая лопотала что-то на французском — наверное, благодарила, а Миша, видимо, посчитал: если говорить по-русски, но с очень четкой артикуляцией, его поймут. Как бы там ни было, они сошлись на английском слове «drink».       Теперь и она, и даже водитель — кудрявый черноволосый мальчишка, слишком часто отвлекаются от дороги.       — Лайк э дог виаут э боун, эн эктор аут он лоан.       Другая девчонка, сидящая у Князя на коленях, на вид не старше его дочери, ерзает, пританцовывая (или ей мешают булавки на его черных джинсах). Она присоединилась к ним уже в баре.       — Райдерс он зэ сторм! — поют все разом.       Эта тройка французских ребят — вполовину младше Андрея с Мишей — в шутку называет обоих «папа»: им очень, кажется, весело, что какие-то взрослые неформалы, не говорящие, по их мнению, ни на одном языке мира, затесались в их тусовку. Что ж, «папа» — лучше, чем Мишель и Андре, а по-нормальному выговорить имена у них все равно не получается. В остальном, коммуникация протекает нормально: The Stooges, The Doors, Ramones, The Beatles — это же понятия интернациональные. И тексты они знают наизусть.       — Ауа лайф вил нэвэр энд. Гата лав ер мэн…       Не со всеми, правда, было так же просто найти общий язык. Миша, конечно, в любом движе смотрится как влитой, и даже тут, в Париже, он настолько колоритный, что спустя час в толпе к ним подошли репортеры местного телеканала. Но, когда поняли, что протестующие не говорят ни на французском, ни даже на английском, быстро отвалились.       И то и то можно понять. В багажнике лежит позаимствованный Горшком транспарант с надписью «LIBERTÉ», и весь он — высокий, в черном осеннем пальто, в берцах почти по колено и со спадающими на плечи седыми волосами выглядит, как воскрешенный дух революции. Ну прямо «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», как успел подшутить Андрей. Сейчас по лицу Миши быстро мелькают тени проплывающих за окном фонарей, причудливо делая его, подпевающего, то ребячески-приветливым, то мрачным и большеносым.       — Райдерс он зэ сторм! Райдерс он зэ сторм!       — А почему вообще студентов так много? — орет Князь, обращаясь к Славе.       Да, Слава — без него, конечно, ничего бы не вышло. Они не сидели бы в этой машине, если бы в забитом шумном баре им не попалось несколько русских парней-эмигрантов. Миша с Андреем даже дали им автографы, а вместе с тем расписались и в любви ко французским протестам. Горшок уже, казалось, и забыл, что он здесь почти случайно: он, как чуткий камертон, даже в незнакомом месте умеет выхватить настроение окружающей среды. И когда Андрей возвращался из пропахшего гашишом туалета, Миша уже со всей уверенностью собирался мчать куда-то бить «libertè» на предплечье — пьяный, разумеется, но в усмерть довольный. В нем нет ничего бутафорского.       Вот они и мчат.       — Не понимаешь? — не дав Славе даже рта открыть, так же громко, чтобы перекричать музыку, но куда более лукаво спрашивает Миша. Он опускает на Андрея взгляд, до того мечтательно бродивший за лобовым стеклом. — А не надо было спать, когда я тебе книжку читал. Молодежь же, ну, не получает рабочие места, если на них остаются пенсионеры.       — А, да, — с неловкостью за свою внезапно обнаружившуюся глупость, соглашается Андрей и пытается припомнить, о какой книжке идет речь. Не о той ли, которой его пытали во время ковида, когда у него была температура тридцать девять?       — Жу тэм, — уже смакует Горшок, наверное, пытаясь запомнить. С улыбкой, под общее одобрение. — Жу тэм, жу тэм, — гоняет он по рту. — «Я люблю тебя», Андрюх, это жу тэм.       — Жу тэм боку, — поправляет Слава, — если для друзей.       — Жу тэм, — издевательски настаивает Миша, и теперь и захмелевший Князь одобрительно посмеивается. Если бы не Слава, можно было бы поцеловаться на потеху публике — они бы удивились, — но при фанатах (даже в единичном количестве) не стоит. Они ведь скрываются: даже менеджер Юля сняла номер с двумя односпальными кроватями. Трахаться, видно, и правда придется, как в двадцать лет: только не в смысле бойко, а в смысле — с кучей неудобств.       — Я согласен, — оживленно орет Миша по левую руку, — скажи ей, что мы согласны.       — На что мы там согласны?! — еще громче орет Князь. Что Горшку нашептывал-переводил Слава, он не уловил.       — Они активисты, кино снимают, — докладывает Миша, сверкнув глазами. — Проспонсируем.       — Сколько? How much?       — Три тыщи, — спустя еще пару секунд возни громко докладывает Горшок. — Ну, в их. Зато полезный фильм, не этот твой — сериал. Слышь?!       — Да слышу!       Дорогое же у них получилось свидание, думает Андрей, но прибавляет:       — Ладно, без проблем!       Они ведь не совсем бессребреники, а с паркетом на даче в Карелии можно немного повременить. Каждый из них сделал выбор и живет его последствиями, напоминает себе Князь. Миша никогда, наверное, не воспринимал всерьез, что Андрею пришлось расстаться с женой. Это ведь очевидно, у них же любовь, это совсем не так сложно, как соскочить с многолетнего употребления. Но, если смотреть с другой стороны, это был веский шаг — отказ от любой спокойной семейной жизни.       — Ай! О! Летс го!       — Ай! О! Летс го!       Миша лупит ладонью в крышу в такт, и все едва ли не подпрыгивают от удовольствия под это игривое и ритмичное музло, когда крузак наконец паркуется у неряшливого на вид здания, похожего на советскую общагу. Пока Андрей прохаживается, разминая затекшие до покалывания ноги, Слава объясняет, что это бывший сквот, а теперь — социальное жилье с самой дешевой арендой в городе. По изрисованной тегами и политическими граффити лестнице они поднимаются на третий этаж, проходят в уже набитую битком квартиру.       Князь хорошо знает химическую вонищу таких помещений, и ему разом становится не по себе, даже опьянение как-то отступает. Это, как там сейчас говорят, трэп-хата: он видит фиолетовый лин в стаканчиках местных хайпбистов; похожую на фурнитуру, снятую с детского браслетика, россыпь мдмашек на заляпанном столике со следами порошка, фольгу, бутылки — и это только на первый, рассеянно брошенный взгляд.       У Миши тоже, кажется, разбегаются глаза. Андрей сглатывает и как-то машинально застывает в бдительной позе. Каждый, кто проходил терапию, или имел дело с теми, кто проходил терапию, знает, что такое триггер. Сейчас, сегодня, здесь он совершенно не в тему. Горшок же слишком спонтанный, он никогда не воспринимал свою зависимость всерьез: так, мол, с каждым может случиться.       Информация о том, что они спонсируют какой-то там фильм, разлетается мгновенно, и спустя полминуты к ним подходит забулдыга-татуировщик — к, дай бог, тридцати годам на его руках нет ни одного светлого участка. «Ксанакс» — все, что понимает из его слов Андрей, и очень тупо, что Слава тоже переводит только это, он говорит:       — Ксанакс будете? Угощает.       — Не, мне надо libertè, скажи ему, — просит Миша, снимая пальто. — Че, бля, за мода пошла на успокоительные? — недоумевающе спрашивает он, обернувшись к Андрею. — Морда бледная, — прибавляет он то ли обиженно, то ли брезгливо. Даже верхняя губа оттопыривается.       Князь гасит взгляд в пол и проходит в соседнюю комнату, где опускается на низкий просиженный диванчик с оторванными ножками. Он вдруг и впрямь чувствует себя тучным, не к месту взрослым, не в меру пьяным, — что вообще они здесь забыли? Седина в бороду, бес в ребро — какая же глупость. Горшок (не до конца, кажется, осознавая это) тащит за собой Славу, ухватив того за полу рубашки — он не терпит, чтоб его не понимали. И вот забулдыга-татуировщик уже водит синей ручкой по Мишиной коже, а тот расписывает, какая эта хуйня — этот их новомодный «Ксанакс».       — Мих, ты скажи еще, пусть на хмурый переходит, — с нервным смешком предлагает Андрей в попытке не выпадать из общего настроения.       — Да пошел ты, — залихватски отбивает тот.       Князь до сих пор обернут во французский флаг — отыскал дома давнишний, оставшийся с концертов. Толпа всегда заряжает его энергией: в протестной давке или перед сценой — неважно. И он чувствовал эту подпитку, когда повторял скандирующиеся кругом речевки, из которых понимал только одно слово — «Макрон». Ему тоже нравится быть в самой гуще событий, в самой толкучке — может, не жизненно необходимо, но действительно нравится. Но голова, разумеется, не на месте: восемь часов сериала, восемь часов перелета, пять часов брожения по улицам, да и пиво. А теперь этот липкий, постыдный страх — предчувствие угрозы, опережающий нервяк. Он вырывает Андрея из усталого, но все-таки удовольствия, и дает понять, как ноет спина. И что глаза щиплет от недосыпа. И что желудок отчего-то побаливает. И что он в край измотался за эти бесконечные сутки.       Наверное поэтому, когда машинка начинает монотонно жужжать, Князь, до того собиравшийся держать оборону и не сводить с Миши глаз, неожиданно для себя, свалив голову на грудь, проваливается в сон. В тревожный и наполненный болезненными образами.       Он просыпается под дружный гогот и первым делом замечает, что на Мишиной руке блестит защитная пленка. Потом понимает, что в нос бьет приторный запах ментола, осматривает собственные ладони: пена для бритья. И на носу, до которого он, просыпаясь, дотронулся, должно быть потому, что Горшок пощекотал его прядкой отросших волос, тоже пена. Миша до сих пор стоит, держа локон в пальцах и поставив одну обутую ногу на продавленную обивку.       — Придурки! — рассмеявшись, кричит Князь. Дословно никто, конечно, не понимают, но посыл понимают все. — Да бля, Мих, тебе сколько лет?       — А хули ты первый уснул? — Горшок по-прежнему ржет, но ухватывает Андрея за запястье и тянет вверх, помогая подняться на ноги. — Лан, идем, это, умоем тебя и в гостишку. А то че похуже вытворят.       Только на полпути к ванной, в узком коридоре, заставленном бутылками, Князь понемногу приходит в себя. Вспоминает, где они, как здесь оказались и в какой момент он уснул.       Он пропускает Мишу внутрь и прикрывает за ними хлипкую расшатанную в петлях дверь. В помещении едва брезжит тусклый свет: вряд ли случайность, такой в самый раз подходит для внутривенных инъекций. Андрей быстро споласкивает руки и лицо. Горячей воды в кране почему-то нет, а от холодной бегут мурашки. Полотенца тоже нет, и Князь небрежно утирается подолом футболки.       — Покажи руку-то, — просит он, а потом ненароком поглядывает и вверх — на зрачки.       Миша замечает, как-то странно подфыркивает и вылупляется во все глаза, горбится, жмется нос к носу и делает пару напористых шагов вперед — так, что Андрей притирается спиной к наполовину отколотой плитке на стене.       — Че, проверил? Хренов полицай. Нормально?!       Проверять, в общем-то, уже нет нужды: под эйфоретиками и транками так не злятся, и Андрей извинительно мычит в поцелуй. Он же просто волнуется — он же…       Миша кладет ладонь на его лицо и стягивает щеки, чтобы губы оттопырились «рыбкой».       — Ты давай, не заигрывайся, ясно? Думаешь, я без тебя, че, сдохну, что ли? — добавляет он и резко срывает руку. — Много чести.       Андрею вроде не страшно: они и по-молодости-то не дрались всерьез, но все-таки, зажатый в угол у раковины и не знающий, что ответить, он чувствует себя по-странному беззащитным.       — Ми-их, — успокоительно тянет он, — да брось, я ж просто — из-за вчерашнего. Да тут даже дверь не закрывается, — быстрым севшим шепотом прибавляет он, когда чужие пальцы начинают греметь его ремнем.       — Я подержу, — обещает Горшок и действительно с силой хватается за ручку, даже немного отклоняется, чтобы, в случае чего, удержать деревяшку своим весом. — Давай по-быру.       Односпалка в номере «приличного, но не пафосного» отеля начинает казаться Андрею куда более привлекательной, когда он протискивается под Мишино плечо, кажется, оцарапав куртку об острые куски плитки, и помогает ему расстегнуть джинсы.       Чужие ресницы чиркают по шее, и капли воды, оставшиеся у кромки волос, вмиг делаются совсем ледяными: Андрей вспыхивает.       — А тебе нравится, когда тебе мозги вправляют? — уже куда более приветливым тоном спрашивает Горшок, сжимая прохладные пальцы на его члене.       — Ты себя видел вообще? Ща еще кусаться начни.       Андрей поворачивает голову, проехавшись подбородком по чужой макушке, случайно нанизав волосы на щетину, а Миша исполняет: с незатейливым рычанием кусает под челюстью, мочку, щеку. Но ему тоже быстро становится не до балагурства. Как-то собравшись, поджавшись, он начинает молча сопеть на ухо под аккомпанемент бряцающих клепок на рукаве, глухого позвякивания ремня и еще вроде бы булавок — Андрею так все равно, что там вообще гремит от его дергающейся руки.       — Папа, уву ля порт! — спустя пару минут слышится по ту сторону двери. — Папа?       — Сука.       Князь испуганно дергается, но Миша только сильнее кренится от ручки и подбадривающе тараторит хриплым шепотом:       — Давай-давай-давай.       Потом прыскает смехом, но, тряхнув головой, впивается в губы, ускоряет темп. В дверь настойчиво стучат. Это «уву ля порт», кажется Князю, он запомнит надолго. Оно теряется в Мишиных смешках, в собственном паровозьем дыхании, но отчетливо преследует его. Особенно потом — когда он, не успев перевести дух, смывает сперму с ладони, кое-как натягивает белье на себя и оставшегося совсем без свободных рук Мишу, стирает испарину со лба и дает отмашку.       К счастью, девчонке на них плевать: она пулей залетает в помещение, очевидно бормоча ругательства, и тут же, задрав юбку, усаживается на унитаз. Горшок у раковины демонстративно отворачивается, но Андрею-то видно его улыбку.       — Какой ты дурак.       — Ты правда таким меня помнишь? — будто между делом спрашивает Миша, дождавшись, пока француженка уйдет. — Весь сериал, ну, нарколыга — ну правда. Весь сюжет эта, бля, рефлексия торчка. Не было, что ли, больше ничего? А Сашка если посмотрит? А ты, бля, Чип и Дейл, ну, прям бегал и жопу мне подтирал. Мальчик-зайчик. Ты так это помнишь?       Миша не терпит пустоты, не выносит попсового бутафорства и сопротивляется этому изо всех сил: как может, чаще чем-то вроде выходок с пивом, чем словами. Иногда он вроде беззащитного ребенка, которому проще закрыть уши ладонями, чем поспорить. По правде, думает Андрей, его глубины киноделы и впрямь не уловили.       Может, из Андрея просто хуевый консультант. Может, он однобоко предоставил им только свою часть — переполненную страхами, участием, хитросплетением эроса и танатоса. Как, пожалуй, всегда и бывает, Мишино погружение на самое дно и последующее исцеление — больше история его близких, чем его собственная.       — Мих, да ты че. Думаешь, они прям по моим словам снимали? Видел, сколько там переврали? Нет конечно. Ну просто — так они видят, так захотели снять. А Сашка уже большая, — добавляет он, — поймет. Ты ж ей сам столько всего рассказывал.       — Вообще не хочу, чтоб это говно ее касалось, — устало говорит Миша, покрутив головой. И под его взглядом, под этим проницательным надзором, становится некомфортно.       Лет десять назад в таких темах он болезненно прибавлял: «Может, ей без меня было б, ну, лучше. Зачем ей такой папка?», но Андрей рад больше этого не слышать. Много воды утекло, многое успело подлататься, исправиться, что-то — забыться. Сильные чувства вообще имеют свойство растворять прежние воспоминания — они становятся трудноуловимыми, как обрывки страшного сна поутру. Но Князь помнит то утро, казалось, после бесконечной ночи: когда он в последний раз забрал Мишу из рехаба, где он провел полгода; они пришли к Ольге, и четырехлетняя Сашка вела себя как ни в чем не бывало. Горшок со всей честностью попытался объяснить ей про «новый моторчик в сердце», поднял на руки, прижал к груди и — натурально — заплакал. Единственный раз на памяти Андрея. Она-то его и вытащила, подумал тогда он, хотя Миша, кажется, сам этого не понимает и обычно добродушно приписывает все заслуги Князю.       Сложись все как-то иначе, сойдись они раньше, — о чем Андрей иногда мечтает, — они не получили бы этих трех чудесных принцесс. А это совсем никуда не годится. Поэтому Князь уверен: он не стал бы ничего менять, даже если б мог. А не иметь сожалений об упущенных возможностях — это уже половинка счастья. Другая половинка напоследок, перед выходом «на люди», целует его, и дыхание роднее некуда: пивное, едкое.