Нежность

Легко быть нежным с тем, до кого тебе нет дела. На заданиях Обсидианового Ордена Гараку приходилось располагать к себе людей, завоёвывать их доверие, дружбу и любовь. Нежность помогала к ним не привязываться. Он просто оставлял в глубине сознания мысль, что она ненастоящая, что он сам ее вырастил; и, когда приходило время, он от этого избавлялся. От нежности, или от людей, или от всех сразу. Поэтому, когда он испытывает нежность настоящую, не искусственно по необходимости взращённую, Гарак оказывается к панике близко, как никогда раньше. Конечно, как опытный шпион и как хороший продавец, он паниковать себе не позволяет, но что с этим делать, не имеет ни малейшего представления. Ничего серьезного, впрочем, не происходит. Это всего лишь ланчи с молодым доктором, разговоры о культуре и искусстве и бесконечные опровержения своей шпионской деятельности, в которые доктор не верит и не должен. Джулиан Башир привлекателен, но, если анализировать на холодную голову, в нём нет ничего особенного. Кроме того что — он улыбается. Он видит Гарака на променаде, у реплимата или где бы то ни было ещё — и улыбается, искренне, насколько знания Гарака об улыбках позволяют судить. Он просто рад его видеть. (Никто не был рад видеть Гарака последние лет десять.) — Люди флиртуют по-другому, — многозначительно замечает Кварк однажды, когда доктор убегает к очередной чрезвычайной ситуации в медотсеке, оставляя Гарака за столом одного. — Прошу прощения? — Постоянные споры — это кардассианский вид флирта. Люди же зовут друг друга на свидания, дарят подарки и оказывают друг другу внимание, — терпеливо поясняет Кварк, делая вид, что не спешил к соседнему столику с напитками. — Так что если вы хотите понравиться этому доктору, нужно изменить тактику. — Я оказываю ему внимание, — возражает Гарак. (Что хочет понравиться — оспорить не успевает; впрочем, Кварк не настолько наивен, чтобы на это повестись). Собеседник снисходительно вздыхает. — Споры о литературе — или о чём вы там обычно спорите — это не то внимание. Гарак, сам несколько раз под прикрытием изображавший бармена, считает Кварка чем-то сродни младшего коллеги и признаёт, что часто в своих суждениях он оказывается прав. Здесь, однако, Кварк ошибается: доктор ввязывается в споры охотно и с удовольствием. Он любит загадки и тайны, и, если для разгадки одной из них нужно вступать в бесконечные диспуты, доктор согласен на это пойти. Поэтому Гарак превращает себя в тайну куда более соблазнительную, чем он есть на самом деле, оставляет зацепки для разгадки, никуда, по сути, не ведущие и только подогревающие чужой интерес, и позволяет доктору себя изучать. По случайным как будто словам, по движениям, по небрежным комментариям и вкусовым предпочтениям. Он знает, что доктор это замечает, чувствует, куда он смотрит и что видит. Можно сказать, что у Гарака ещё не было такого благодарного зрителя. Оттого ложь становится ещё поэтичней, приближается опасно близко к правде, но никогда ею не становится. Гарак вынужден себе признаться, что одна эта игра с самим собой заставляет его наслаждаться совместными ланчами. Давая изучать себя, он изучает доктора в ответ. Возможно, если он узнает его лучше, нежность уйдёт, и Башир станет просто ещё одним человеком на станции, непримечательным и неважным. Что это не сработало, становится понятно слишком поздно. Нежность разрастается в груди как цветок, которому там совсем не место. Хочется для доктора что-то сделать: стереть просыпавшуюся с пирога сахарную пудру с его подбородка, или сшить новый костюм — хороший глазомер и долгие переглядывания позволили бы это, наверное, и без снятия мерок, — или на худой конец, как сейчас, дать ему интересную головоломку для разгадки. Со стороны, наверное, кажется, что это манипуляция, чтобы увлечь его и заставить быть рядом — что ж, закономерно, если так проявилась его… привязанность. Из всего, что Гарак сделать может, — он говорит, что доктора ненавидит. Из оправданий — на станции правда ужасно холодно, что мешает мыслить здраво, и что делать с нежностью — понятнее не становится. Усугубляет ситуацию — доктору не нужны оправдания. Он приходит снова со своей искренней улыбкой и сияющими глазами и готовится разгадывать дальше любые загадки, которые Гарак может предложить. «Я не верю ни единому вашему слову», — говорят жесты и голос доктора, и Гарак улыбается ему довольно и немножко гордо. У него получилось спрятать правду среди лжи, и найти её можно, только если действительно знать, где искать. Когда Гарак говорит: «мой дорогой доктор», — он имеет это в виду. Эти слова, с теми акцентами и с тем значением, из него тоже выталкивает нежность, проросшая куда-то в горло. «Доктор» становится из формальности почти именем. Гарак не привык называть людей по именам — так они слишком живые, особенные. Должность, уважительное обращение или ласковое прозвище — всё это смывает с них индивидуальность, лишает их того, к чему в них можно привязаться. С доктором, конечно, и здесь всё пошло не так. Можно подумать, что Башир остался единственным врачом на станции, в квадранте и во всей галактике. Гараку что-то такое и кажется. Обращение становится слишком личным. Нежность требует внимания. Требует заглядывать в медотсек с незначительной головной болью, заказывать на двоих блюда, которые долго ждать, и присоединиться к чужому приключению в голокомнате. Шпион из доктора никудышный, и насладиться стилизованной романтикой мешает собственный опыт, но из хорошего — доктор в него стреляет. Боль оказывается слишком второстепенной. Нежность взрывается тысячами лепестков и заполняет собой всё напополам с удивлением и возбуждением. Гарак может назвать мало вещей сексуальнее хирургически точно проcчитанного риска. Гарак не знает, что делать с этим странным чувством, выбравшимся из груди и проросшим в каждой клетке его тела. Пока доктор, залечивая пулевую рану, им же сделанную, в ответ на какое-то невинное замечание не оставляет — без какой-либо необходимости — тёплые руки на чувствительном шейном гребне и не говорит, лучась многозначительным самодовольством: — Мой дорогой Гарак… И становится очевидно, что доктор понял правила игры.