Тайна Орлеанского герцога

— Ваша светл-… — нисколько не заботясь о том, больно ли будет Франсису, герцог хватает того за волосы, грубо притягивая к себе и сжимая второй рукой его лицо за челюсти, отчего непроизвольно открываются губы. Герцог грубо целует куда-то в щеку, заставляя слугу поворотить нос в другую сторону, чтобы уйти от прикосновений, но тех становится только больше, когда Его Светлость, совсем не заботясь о чужом удовольствии ранее, но решив сделать одолжение сейчас, огибает полувставший от грубостей член Франсиса, делая пару движений наотмашь и оставляя эту затею. Франсис судорожно хватает воздух, пытаясь совладать с темнотой в глазах, когда чувствует, как сильные руки отпускают, и он плашмя валится на колени, а затем с коленей на спину, заходясь в страшном кашле. — Ва-… — сил договорить нет, да и смысла в этом тоже ноль: «Светлость», застегнув топорчущую ширинку, безынтересно встает напротив зеркала в полный рост, осматривая свою шею. — Заткнись, — сквозь зубы кидает он и, не найдя никаких явных последствий недавней близости, глядит в зеркало назад, на прижимающего ноги к груди слуге, обводит глазами до окон и назад и торопливо пятится к двери. — На ужине, что через час, будет матушка Луиза, — презрительно молвит он, хмыкая, когда видит корчащегося Франсиса. — Не забыл? Франсис, еле улавливая суть произнесенных слов, медленно, подобно рыбе, открывает и закрывает рот, не в силах выговорить привычное: «Да, Ваша Светлость», из-за чего получает ботинком в область подле плеча, в немом крике раскрывая глаза. Дверь комнаты с тихим скрипом отворяется и тут же закрывается, пряча за собою быстро удаляющегося герцога — взгляд становится еще более мутным, но отключаться нельзя, ужин с матерью герцога — самое важное, что может случиться в округе (конечно, не считая его свадьбы или войны). Медленно переворачиваясь на живот и натягивая съехавшую одежду, Франсис ставит голову на подбородок, припечатывая его к ковру так, что останутся следы, и тяжело дышит. Зачем он вообще согласился работать здесь… Говорил же бедный покойный отец: «Не унижаться — главный принцип слуги». Нет бы его послушать, да, Франсис? Вытягивая ноющие руки вперед, в зону видимости, потому что на ощупь ими действовать сложно, Лабель закатывает глаза, глубоко вдыхая и делая резкое движение: поднимая себя на колени. Лишь бы герцог не увидел его сейчас, этот мерзкий тип… Как можно быстрее вставая на ноги, точнее — насколько быстро это возможно человеку, подвергшемуся насилию не только физически, но и морально, слуга, шатаясь, направляется к столовой — матушка Луиза ждать только не будет. Мутно дрожащее сердце чувствует что-то неладное и откуда-то снизу поднимается дикое чувство тревоги. В столовой уже суетятся несколько служанок и кухарок, словно стая куриц носящихся из стороны в сторону с разными предметами в руках — со стороны выглядит весело, рока не присоединишься. Оборачиваясь на Франсиса, когда тот, еле волоча ноги, входит в комнату с напыщенно гордым видом, они мигом оборачиваются на него, останавливаясь, кто бы что ни делал, и вопросительно наклоняют головки, выпучивая поголовно голубые глаза. — Франсис… Что с тобой? — обеспокоенно спрашивает одна из девушек, быстро ставя какой-то сервиз, что несла, на стол и подбегая к дворецкому. Он в непонимании подносит ладонь к лицу, на которое все так странно уставились, и проводит вспотевшей ладонью. Пользуясь большой популярностью у девушек и — правда — страдая от этого, Лабель, пятясь к выходу, чуть не сдерживает себя вытянуть руки вперед в подобии изгороди. — Вас избили? — Избили-избили, Франсис, бедный… — тут же поднимается гомон и все девушки, побросав занятия, кидаются в его сторону, прижимая толпой к закрытой двери. — Дай посмотрю! Глупо моргая и быстро приходя в мысли, ужасаясь тому, что сделал герцог, он громко вскрикивает, распугивая девушек и заставляя их заниматься работой, и убегает к себе в комнату. Мерзость… Поворот, пролет и лестница — все сливается и сплетается под ногами; держа руки у рта и пытаясь справиться с кружащейся головой, Франсис, в конце уже на ощупь, добирается до своего коридора, в конца которого расположено огромное, во весь рост зеркало. Дыхание сбилось, а в щеке все же начало саднить — видимо, девушки лишь дали понять, что боль была. Теперь лишь главное, чтобы никто повыше прислуги не заметил экую оказию во дворце… За углом виднеется странный силуэт — в зеркале пока не видно, но жуткий страх обуревает Лабеля, и тот, шокировано открыв глаза и приклеив руку к лицу, столбенеет ни живой ни мертвый. Герцог… Выхода нет, и вот герцог доходит до зоны видимости полностью: ни назад, ни вперед, комната преграждена со всех сторон отхода. Глаза сами собой прикрываются и будь что будет. Руки в сильном треморе заходятся настолько, что и привычное открытие двери было бы слишком сложным. Тем временем шаги — дурацкие туфли с каблуками, этот цокот будет преследовать в самых страшных кошмарах — раздаются уже ближе, лишь слуга вжался в стену. — Франсис! — привычный сладко-саркастично слышится над ухом, и легкая рука проводит по плечу, чувствуя под собою дрожь. — Тише же, дорогой! — к первой добавляется и вторая, и бедный слуга оказывается лопатками прижат к стене, в невозможности от страха раскрыть глаза. — Да-да-да… — завороженно шепчет он, пытаясь в тот же момент вдохнуть настолько глубоко, чтоб больше никогда этого не делать. Вырваться из чужих рук — верх наглости, оттого единственным возможным оказывается разлепить глаза с величайшим трудом и поднять их на Его Светлость. Страх обуревает с лихвой, и лишь бы это все быстрее… — После ужина у меня, — (сердце падает куда-то вниз), герцог отстраняется, видимо, неудовлетворенный странной реакцией, и быстрым шагом оставляет слугу наедине со своими мыслями о плане побега. Матушка Луиза как всегда с наимилейшей улыбкой — в отличии от сына — оглядывается по сторонам, медленно присаживаясь на выдвинутый Франсисом стул: стол изобилует разными вкусностями, служанки и повара постарались на славу, что дорогая герцогиня оценивает приподнятыми бровками, кивая отошедшему слуге. Посередине стола зажжен дорогой подсвечник — все как любит эта ужасная семья. Вбегая в столовую чуть ли не с ноги, перед слугой появляется и сам герцог, быстро поправляя и разглаживая рубашку, показательными движениями ведя по ней так, чтобы тот обратил внимания. Слуги стоят по четыре стороны от стола, вытянув руки по швам, и, пускай, в этом доме царит великое правило «Не подслушивать чужой разговор», который в принципе не выполняют даже те, кто его приняли, единственным развлечением для Лабеля остается слушать тихий разговор на столом. Стучат приборы и слышатся радостные вопли детей, которые, единственные, неугомонно и несдержанно себя ведут в этой странной гостиной. Отстраненный ото всех бесед и всех мыслей, Франсис, словно очутившись в вакууме собственных мыслей, сильнее сжимает дрожащие пальцы, обдающие теперь другой болью. Заглушить физической болью моральную? Или… — Дорогой… Жениться… Брат… — вырывается из общего гула, пока матушка, вероятно, жутко разозлившись на всех, кто ее перебивает, будь то даже ее собственные внуки и их друзья, натянув вновь свою милую улыбку, словно годовалых, выгоняет их из-за стола. Стоя перед дверью из гостиной, Лабель, периодически поглядывая то на остальных слуг, то на герцога — и не скажите, что специально, лишь так поворачивал глаз — каждый раз вздрагивал, ловя на себе ответные взгляды. В помещении настолько душно и тесно, что вдохнуть полной грудью, да хоть половиной, не может никто: матушка Луиза, склонившись на локоть и улыбнувшись во все тридцать два, наконец просит своим скрипящим голоском: — Открой окно, Франсис, — и подойдя к тому, потянувшись к ручке, он уж было приготовился услышать привычное оскорбление от герцога, как Его Светлость, мило прикусив губу, чего не заметил никто, лишь проговаривает быстрое и четкое: «Спасибо». Чуть не оторвавшись от ручки окна, что привело бы к мгновенному сквозняку, Франсис замирает, через силу крича на себя в мыслях и пытаясь расправиться с этим как можно скорее. Резкие вакуум в ушах пропадает в ту же секунду, и по мозгу ударяет громкий, как гром, лязг вилок о тарелки, да, кажется, где-то в подсознании Франсис может различить даже как матушка ведет ногтями по бокалу. Быстро вернувшись на привычное место, Лабель переводит взгляд на напольные часы, которые показывают, что осталось совсем недолго — вечером назначен уезд матушки из города, а значит, скоро во врата слуги придет беда. И вправду, ужин заканчивается раньше обычного, и после ухода герцогини, когда все слуги начали разбирать и помогать служанкам, Франсис видит краем глаза четкое поманивание в сторону герцога: вытянув руку, но скрывая все так, чтобы увидел только он, он водит пальцев в сторону двери, и, поймав чужой взгляд, сам направляется к ней. На время в гостиной повисает гробовая тишина: каждый в своих мыслях все носятся с обезумевшими глазами из кухни в гостиную и наоборот то с горой тарелок, то с нервно трясущимися от тяжести ладонями. — Можешь прикрыть? — подбираясь к единственной знакомой девушке, лепечет Франсис, согнувшись чуть ли не пополам. Состроив щенячьи глазки, он ведет носом вперед, заглядывая в чужое лицо, и, видя насупленный нос, спешит выдавить из себя подобие улыбки. И, не услышав никакого ответа, просто положившись на доброе сердце, Лабель, по пути снимая белые перчатки, пулей летит к «назначенному месту». Спросите, в чем была его идея? Идеи не было, хотелось лишь быстрее все закончить, а если повезет, выяснить, что произошло за столом, и отчего изменился герцогский характер. Комната Его Светлости расположена на третьем этаже и окутана тайной среди слуг — жуткая массивная дверь, не такая как в остальных господских комнатах, пугала не только девиц, но и юношей, которых тоже по неволе судьбы распределили к Орлеанскому герцогу. Сам путь до комнаты был сложным, если бы Франсис, за годы в нее хождения, не заприметил потайную дверцу в одном из пролетов и не стал ходить через нее, как самый то ни на есть настоящий вельможа. Вот и сейчас, слегка поправив растрепавшиеся от уборки волосы и завязав их в тугой хвост, Франсис, игнорируя холод, которым веет от тайного прохода, медленно направляется к собственной моральной смерти. Пройдя несколько ступеней и пару раз чуть не свалившись, Лабель доходит до первого пролета, что знаменует часть пройденного пути. — Франсис? — эхом от стены отдает милый голос, так и маня любого к себе, но отчего-то Лабель только замирает, снова обдумывая, есть ли еще шанс сбежать. — Дорогой! Нет, все же с герцогом что-то не так, еще никогда в своей жизни Франсис не слышал к себе столько нежных обращений, да и каких-либо обращений в принципе. Герцог… — Торопись, Франс! — сверху слышится цокот туфель, и Лабель, плевав и на саднящую щеку, и на слегка уставшее тело, кладет руку на стену, вместо перил, и нехотя переставляет ногу. Цокот затихает, и вот уже, если обернуться назад, пройдены все пролеты: дверь в комнату приоткрыта, и оттуда доносится странно цветочный аромат, бьющий по рецепторам. Франсис переминается с ноги на ногу, замирая перед щелочкой света, и поправляет рубашку, вмиг ставшую такой тесной. — Проходи же! — точно колдун, думается слуге, и он, решившись, толкает тяжелую дверь, медленно проходя внутрь: перед ним открывается привычный вид на огромную кровать, несколько тумбочек подле по обе стороны, на одной из которых теперь стоит зажженный подсвечник, а на второй красуется пышный букет роз. «Что за методы соблазнения?..» Немного опешив, Лабель, оглядываясь, шагает вперед на голос, не до конца понимая, куда делся герцог. Внутри что-то сжимается, и сердце медленно ухает вниз, заставляя по телу носиться тысячи нервных отголосков, щекоча током. Оказавшись на середине комнаты, Франсис останавливается, уже было вытягивая руки вперед, чтобы дотронуться до спинки кровати, как на лицо сзади накидывают какую-то ткань, ловко завязывая узелок так, что разглядеть можно только кромешную темноту. — Долго ждал этого, Франсис? По тебе видно, как же сильно ты рад меня ощущать, — лепечет герцог, как бы невзначай проходясь рукой у чужой ширинки, тут же одергивая себя и поднимая руку выше. Слуга глубоко вдыхает, начиная по инерции пятиться назад, но останавливается, сжимая руки в кулаки, когда спиной натыкается на оголенную грудь герцога. Мужчина, будучи выше ростом, слегка склоняется вниз, перегибаясь через Франсиса, что, от прикосновения чужих рук к собственной рубашке, чуть ли не сжимается сам, и целует того в чувствительную шею, ощущая, как слуга начинает дрожать. — Как давно ты желал вновь почувствовать себя во властных мужских руках? Кадык нервно вздергивается каждые пару секунд, пока властные руки пробираются под слишком ненужную в данный момент ткань рубашки и очерчивают розоватые соски. — Ваша Све-… — герцог очерчивает губами за ухом, низким голосом прерывая Франсиса: — Его Светлость не хочет вести диалог, дорогой, сегодня только монологи. Франсис так и норовит согнуться пополам, уйдя от быстрых пальцев, но герцог, слишком привычно ими орудуя, не обращает никакого внимания на редкие вздохи: рубашка летит в сторону и он прижимает слугу к себе еще ближе, начиная выцеловывать спину и шею. Франсис распахивает рот в невозможности что-либо сказать: герцог слишком искусен; они медленно подходят к кровати и, заводя чужие руки за спину, герцог аккуратно помогает Франсису сначала сесть, а потом и лечь на мягкую перину. — Твое тело возбуждено, — слышится где-то у уха, сотрясая последние частички сознания. Темнота перед глазами слишком сильно повышает чувствительность, что от быстро оставленного поцелуя в середину живота хочется сильнее скрестить ноги. Руки сами собой зарываются в выбритые виски, проходясь по короткой щетине и притягивая герцога еще ближе: в комнате стало слишком горячо. Его Светлость похотливо осматривается, поудобнее присаживаясь на чужие разведенные ноги, желая видеть больше. Еще больше. — Мой маленький покорный слуга… Франсис еле сдерживается от того, чтобы застонать на всю комнату, когда юркие пальцы быстро расправляются с ширинкой и проникают под белье, оглаживая возбужденный член по всей длине. Сам собой выгибаясь в пояснице и тут же оказываясь прижатым назад властной рукой, Лабель воротит голову в разные стороны, заодно думая, как же нехорошо, что свечи, видимо, так близко: на лице точно появится яркий румянец. — Громче, — низким голосом произносит герцог, вмиг пристав к лицу слуги и соприкасаясь с ним губами. — Я хочу слышать тебя, Франсис, слышать, как ты будешь стонать подо мной, выкрикивать привычное «Ваша Светлость» в совсем ином тоне, пока я ублажаю тебя. Франсис издает низких всхлип и тянется руками к повязке на глазах, замедляясь только когда нащупает ткань. — Умоляй меня, мой покорный слуга, проси большего, ты ведь хочешь, чтобы я докоснулся до тебя? Здесь? — он опускает чужие руки, оглаживая грудь и специально слегка оттягивая сосок, слыша прекрасный длинный всхлип. Очень многословно, Франсис. — Или здесь? — ладонь оказывается ниже, гладя по внутренней части бедра. Герцог, кажется, останавливается, слегка ерзая на ногах, и, мягко поцеловав слугу в скулу, стягивает повязку через голову, зацепляя за ней еще и длинные светлые волосы. Потянув чуть быстрее и выше, он откидывает ту в сторону и переводит взгляд на ясные глаза, уставленные на него самого замыленным взглядом. Франсис приподнимает голову, жадно целуя сладкие губы, но в слабости ложится обратно, подставляя все тело искусному соблазнителю, что скидывает с себя оставшуюся одежду, открывая слуге вид на подкаченное тело и большой, аккуратный член. — Нравится? — низким голосом вопрошает он под страстный взгляд, который чуть ли не засосать герцога полностью хочет. — Нравятся властные мужчины, которым ты можешь одолжить себя на время и получить удовольствие? Он быстро придвигается, надвисая над завороженным Лабелем, и, прильнув к шее, как в последний раз, тяготится не оставить красных меток. — Не этого ли ты хотел, стоя у двери? Чтобы твой герцог, твоя Светлость, твой… — он понижает голос до самой нижней октавы, — хозяин… сделал все, чтобы ты чувствовал себя на седьмом небе? Или я не прав? Герцог приставляет к чужим губам два пальца, немногословно показывая взглядом, что делать, и Франсис, медленно приоткрывая рот, облизывает их, оставляя небольшое количество слюны стекать вниз. Его Светлость одаривает его поцелуем-полузасосом в область ключиц и, наконец, прикасается скользкими пальцами члена, выбивая из не ожидавшего слуги несдержанный стон. — Хочешь раствориться здесь и сейчас, сойти с ума от удовольствия? Или предпочитаешь не отнекиваться от того, как долго ждал, чтобы мои пальцы сделали тебе приятно? Грязный слуга, что за грязные мыслишки в твоей голове? Духота от жарких движений опутывает разнеженные тела, подталкивая к более страстным действиям. — Ты должен быть честен со своим герцогом, своим хозяином… Язык заплетается. Герцог оводит пальцами головку, разъединяя их и соединяя снова в кольце, проводя кольцом вниз почти до конца. Франсис выгибается в тихом стоне, в прострации нег пытаясь нащупать Его Светлость и получить еще больше-больше-больше. Довольно улыбнувшись, герцог медленно отстраняет собственную руку, начиная растягивать извивающегося Лабеля, что, резко двинув бедрами, просит быть капельку быстрее. Едва сдерживаясь, Его Светлость свободной рукой сжимает чужие волосы в кулак, обхватывая их в подобие узла, и притягивает того к себе, добавляя второй палец и сразу слыша ответную реакцию. Дергая всем телом, слуга прикрывает глаза, подставляясь под сладостные поцелуи и в прямом смысле слова плавясь под горячим герцогом. От смущения не осталось ни следа: все расплавилось вместе с гордостью и самообладанием, когда Франсис, потянув руку к изнывающему члену, оставленному без внимания, не сильно получает по руке под осуждающий взгляд. — Нет, дорогой, только попробуй прикоснуться к себе, — ощутив три настойчивых пальца, кругом скользящих внутри, Франсис молча хмыкает, скрывая под такой реакцией неподдельное разочарование. — Если ты отдал мне власть над собой на время, на это время ты мой, — прислоняясь к самому уху, лепечет герцог, вызывая табун прохладных мурашек на разгоряченном теле. Франсис резко дергается, чувствуя, как пальцы докасаются до нужной точки, заставляя чуть ли не закатить глаза, и, приоткрыв губы, низко стонет, даже не пытаясь как-либо себя заткнуть. Слишком хорошо, хорошо как никогда. Пальцы исчезают, вводя слугу в странное состояние: незаполненность. Герцог целует куда-то в висок, подбирая под поясницу и вынуждая приподняться — для чего, Франсис его затуманенным мозгом не понимает. — Перевернись, — велит голос шепотом, и герцог помогает резко сделать движение, положив разнеженного Лабеля животом вниз, пододвигая к себе. Соприкосновения с мягкими простынями дает члену небольшое трение, отчего у слуги выступает небольшая испарина — Его Светлость оглаживает поясницу, отчего хочется задержать дыхание. — Заведи руки за спину, — вольным тоном вторит он и, дожидаясь выполнения приказа, обхватывает обе руки одною своей, сжимая те в своеобразное кольцо. — О, мой член так готов к тебе, как вовремя. Минутою спустя длинные пальцы сменяются членом, в разы покрупнее их, и герцог, вводя в успокаивающий поцелуй и поглаживая по макушке, медленно входит наполовину, давая возможность привыкнуть к восторгающему чувству заполненности. — Нравится, как мой член двигается в тебе? — тянет герцог, получая небольшой кивок, и резко входит полностью, выбивая из слуги последние остатки рассудка. Мужчина расцепляет руку, отчего Франсис, словно освобожденная птичка, тянет их, чтобы закрыть раскрасневшееся лицо. Движения становятся все чаще и резче, раз за разом задевая простату, и Лабель еле сдерживается, чтобы не захныкать полностью. — Такой горячий… Такой ненасытный… Так любишь подчиняться? М-м? Хочешь кончить? Кончить для тебя, чтобы доказать, что именно из-за меня ты так извиваешься и теряешь рассудок? (Да.) — Я не понимаю, что ты хочешь сказать, дорогой. Четче, что же тебе мешает?.. — Да-да-да, — в экстазе лепечет герцог, насаживаясь до конца, слегка останавливаясь и вновь продолжая жадно вбиваться в сладкое тело. — Покажи, что ты хочешь кончить от моего члена, моего, и ничьего другого. Отвечай же… — Да, Ваша Светл-… — договорить не удается, и Франсис чуть ли не захлебывается эйфорией, когда он чувствует чужую руку на собственном члене…

⊰ 𖤍 ⊱

Затягивая длинные волосы в тугой хвост и поправляя собственный галстук, Франсис, слегка растерянно, сам не зная отчего, входит в гостиную, замечая в кресле сидящего герцога. В животе вспархивают бабочки, затупляя мысли, и через пару мгновений шокированный Франсис осознает, что на автомате задержал дыхание. Слегка откашлявшись в кулак, больше для привлечения внимания, он, под чужой пронзительный грозный взгляд, входит дальше, огибая кресло и вставая справа от него, скрестив руки. — Чего-нибудь желаете, ваша светлость? — лепечет он в невозможности сдержать легкую улыбку, но, видя в глазах напротив привычный огонек ярости, сразу виновато сжимает губы в прямую. Видать, вчера был особенный день для герцога… — Нет, Франсис, можешь идти, — сквозь зубы кидает герцог, ворочая головой и переводя взгляд на книгу, с которой сидел в обнимку до этого. Со стороны коридора слышится тихий стук туфель, по звуку напоминающий герцогские. Лабель низко кланяется, глубоко вдыхая носом от разочарования, и уже было сторонится к двери, как в проеме появляется… Герцог. Галлюцинации? Франсис, до чего ты довел себя своими нервами и недосыпом… Озадаченно глядя на герцога перед собой, слуга, как в замедленном кино, поворачивает одну голову в сторону кресла, и только из поля зрения уходит один, появляется второй герцог Орлеанский. Точь-в-точь такой же, живой, только более угрюмый. Сердце отбивает бешеный ритм, отдавая пульсацией в мозг так, что начинают трястись ладони, даже сведенные вместе. Первый герцог резво проходит из проема в комнату, солнечно улыбаясь Лабелю, чьи глаза по форме напоминают маленькую монету, как сзади слышится глухое: — Ты уже тут, Ришар, матушка ждала тебя завтра. «Ришар», не смутившись колкостям второго герцога, огибает кресло под ошарашенный взгляд слуги, и садится в кресло напротив, закидывая ногу на ногу и кладя руку на бедро — вероятно, что увидел лишь Лабель. — А ты все не меняешься, Луи. Думал, за столько лет хоть улыбаться научишься, брат, — «Ришар» склоняется вперед, дожидаясь, пока то же повторит и герцог, и лепечет тихое, — у тебя отменный вкус на маленьких покорных слуг, как я погляжу, — кидая быстрый взгляд на прекрасно владеющего навыком подслушивания Лабеля, что покрывается алым румянцем. Франсис делает шаг назад, неожиданно для себя сталкиваясь со шкафом, с которого только по Божьей милости ничего не валится, и, приковав к себе взгляд идентичных четырех глаз, глубоко вдыхает и пускается в сторону коридора, даже не заботясь о том, как это выглядит.