«Подождите, у меня 2-ая линия»

***

      Образ эдакого морального предводителя не всегда был при Дотторе, что ожидаемо. Все эти истории про относительно долгий путь и становление его, как личности, укрепившейся в своеобразной пищевой цепи, да, то было про него. Но и сам он зачастую сомневался в "непомерной" длине своего пути, впрочем, не изредка он сомневался абсолютно во всём, начиная убеждениями, заканчивая истинностью того, что сказал необдуманно считанные секунды назад. Неопределённость, скажем так. В какой момент она объявилась, тоже та ещё задачка, над решением которой тот из принципа не раздумывал. Как минимум из нежелания заниматься терзаниями и без того растерзанного рассудка. Вот уж точно ему не хватало баталий со своей головой, звучит абсурднее самого понятия "абсурд".       Возвращаясь к изначальной теме "лидерства" Дотторе, для начала стоит таки отметить, к негласному нареканию тот пришёл не сам. Далеко не всегда действительно хороший предводитель будет выбран общественностью - доступнейший всем факт. Тогдашняя ситуация не стала исключением. Он попросту нравился окружающим, вот и весь секрет расчудесного успеха. Приз зрительских симпатий, будем таки честны, тяжко отменить, а то и хуже - отрицать.       Да, на деле Дотторе не обладал достаточным количеством знаний, умений в отстаивании своей точки зрения без стыда, а если уж и начнёт он её отстаивать, то после непременно будет жалеть обо всём собою сказанном. Многим он казался уверенным в себе человеком, многие присваивали себе некоторые его привычки, пока сам Дотторе бился головой об стол, условно.       Как бы то ни было, те времена навсегда остаются в прошлом, годы летели и, естественно, эта его загнанность несколько отступила, всё меньше окружение его волновало и ихнее мнение тоже не стояло выше бегло прочитанного гневного комментария под чужим постом. И до самого себя докопаться особо не за что было.

***

      В жизни его мало что волновало, а если волновало, то до крайностей не доходило. Если списывать со счетов его чрезвычайную придурковатость и ещё пару мелочей из его личности, то на самом деле покажется, что Дотторе ничуть не отличался от общеизвестных тихих ребят с задней парты.       Гнетущая незаинтересованность, волочение бессмысленного существования... Даже не так, скорее уж бесцельного. Ему тяжко давались такие вещи, как решительный отказ, принятие ответственности и многое-многое другое, что по идее должно являться незаменимым атрибутом каждого с, пожалуй, юношества, а может и не должно. Личные придирки - это дело субъективное.       Верно, несмотря на всю шутливость и разговорчивость - таким человеком его не назвать. Двуличным, возможно, ведь ту же неприязнь к кому либо он точно так же переводил в нелепые клички, лишь на уме периодически прокручивая оскорбления посерьёзнее.       Впрочем, стоит признать, что и у дурашливости его была одна слабая сторона, а именно... Признания в симпатии. В подростковом возрасте те события были отнюдь не редки, но сколько бы десятков раз те слова не повторялись, сценарий был одним и тем же. Шутливость в момент испарялась, оставляя лишь сухие попытки осознать, мол: да, его оказывается кто то любить может, вот это открытие.       По непонятным причинам в те моменты ему становилось чересчур тоскливо, исходя из чего внятный отказ никто не получал, однако и согласия тоже. Люди в конечном итоге оставались ни с чем, стараясь тот день из своей памяти поскорее вычеркнуть. Дотторе на то молча разворачивался, и с непривычно задумчивым видом, шёл по своим делам.       Уж если быть до конца откровенным, он на все сто был убеждён в том, что по настоящему его полюбит только умалишённый. Не то что бы ему хотелось кого то оскорбить, попросту ставил себя перед фактом. Установка не слишком здоровая, но кто этого самого здоровья от него потребует? Хороший вопрос.

***

      Тем не менее, года для него летели до безумия быстро, вчера ещё скрывался в беззлобных усмешках, а сейчас твой характер и поведение едва ли перегибает палку той самой нормальности, о которой не высказались лишь с тройку людей на всей планете. Зачем же всем так приелось вписываться в общественные рамки, Дотторе так и не разобрался, были предположения, вполне сносные, но не более.

***

      Так и да, простачком с улицы его не назвать, вот только многие вещи доходили до его черепной коробки неутешительно долго. Особенно сильно эта тенденция распространялась на межличностные отношения. Различить дружбу и поверхностное приятельство для него было чем то тяжёлым.       Тем Дотторе и оправдывался бы при вопросе: "Почему вы держите людей на расстоянии?". Банальной боязнью, что привязавшись к кому либо, этот человек без труда его бросит в глубины самобичевания, не проронив и пары слов на прощание. А если такой находился, тот, кто по стечению обстоятельств становился ему хоть немного дорог, то ни в коем случае он не допустит его ухода. Дотторе выжмет из дозволенных ему возможностей всё, но никогда не отпустит молча.       Возможно, то и было несколько нагло с его стороны, только эти обвинения мало его волновали, как и многое-многое в жизни в принципе.

***

      Переносясь ближе к настоящему, не впервой ему было отвлекаться от какого либо занятия из-за навязчивых мыслей о том, что бы признаться. Осознать собственные чувства для него не оказалось недостижимой задачей, другое дело - признаться объекту той пожирающей симпатии в этом. Мозг его погрязал в сомнениях, и то ещё мягко сказано. Вся та пропащая неуверенность в себе, казалось, достигала краёв и прорывала все пределы, тогда все дела мигом отлетали из списка запланированного на день, а сам Дотторе с весьма печальным видом ловил связь с потолками.

Всё, чего тот хотел - обрести необходимой всем смелости.

***

      ...Май. Пред-летняя жара уже неумолимо подкрадывается из-за угла, пасмурная погода тревожит умы всё меньше, ну и прочие прелести солнечной поры присутствуют.       Решение об увольнении Панталоне принял внезапно, ещё с полторы недели назад. Почему? Чёрт его знает, может, надоела эта "подработка", а может весомой причины не было вовсе. Рассуждать об этом в любом случае смысла нет.       Честно, те недели пронеслись перед глазами, как вспышка. Сколько дней ушло с их первых, на минуточку, самых первых и таких постыдных объятий? На самом деле прошло не настолько много времени, которое выделялось лишь этой их новоприбывшей тенденцией. Обнимать друг друга при прощании вошло в привычку. Да и коллективу дела, как оказалось, не было. В этом плане другие сотрудники действительно являлись тактичными людьми.

И, примерно с пару дней до подачи заявления об увольнении, Дотторе всё таки рискнул пригласить менеджера в гости ещё раз.

***

      Хлопает входная дверь, что оповещало о её закрытии, пока Панталоне без какого либо стеснения, дотошно осматривал прибранную, наконец, квартиру. Ничего даже отдалённо напоминающего о хламе и в помине не было, на радость приглашённому.       В то же время странно молчаливый коллега, точнее быть его друг, в рекордные сроки разулся и прошёл прямиком на кухню. Нет, то не удивляло, и в новинку так то не было. С этими перепадами в поведении приятеля Лоне смирился не так давно. Не его это дело и всё тут.       Гость последовал примеру Дотторе в точности до каждого действия, через считанные пятнадцать секунд оказываясь на соседнем стуле.       Удобно лежал вечерний свет, ничуть не ослепляя обоих одним своим существованием. Обстановка дарила какой никакой уют, пусть и в чужом доме.       Дотторе слышно вздохнул, переводя свой взгляд на Панталоне. Напряжённый, но мягкий, пусть и заметно дёрганный. Дальнейший его тон, однако, держался со стойким спокойствием. — Слушай, - менеджер не чувствовал, он знал, что у его собеседника тогда сердце заходилось в бушующем ритме. Раскрасневшийся и еле видно трясущийся, то говорило о многом.       Ещё один вздох и тот продолжил. — Знаю, сейчас далеко не время для оправданий и всего такого, но постарайся хотя бы принять это, - Дотторе переводит взгляд на пол, почти шёпотом добавляя, - Пожалуйста.       Панталоне догадывался о том, что он тогда произнесёт, в ответ лишь сумбурно кивнув. Коллега возвращает взор на него. — Ты..., - мелкая пауза, - Нет, то есть, я..., - он зарывается ладонью в собственные волосы, опуская таки голову вниз, - Вообщем, ты мне нравишься.       Панталоне понимал: он не испытывал тех же чувств. Признать отсутствующую взаимность для него сравни тому, что подтвердить самому себе чрезвычайный эгоизм. Верно, Панталоне не любил его так же, как Дотторе, возможно, хотелось бы, и всё же, пока он может в кои то веке почувствовать чужую к себе симпатию, чужую к себе привязанность, и толику той приторной нежности, что тот не получал, да, Панталоне будет этим пользоваться.       Как и Дотторе, на взаимность даже не претендующий, не желающий сковывать друг друга рамками отношений, невольно тянущийся к приятным до несдержанной улыбки ощущениям. Он не хотел терять дорогого своему сердцу, дорогого себе, человека.       Оба таки шли на обоюдный риск, всеми способами зарываясь в отрицаемом эгоизме. Один, что желает ощущать любовь, да второй, что желает оставаться подле первого, пока чувство приятного каждого не иссякнет.

Покуда обоих всё устраивало, они будут брать из этого максимум.

      Панталоне поднимается с места, ровно вышагивая никчёмные полтора метра до Дотторе, на корточки опускаясь перед ним, сгребая того в охапку. Чужая голова утыкается в плечо, чужие руки обнимают в ответ, и каждый из них прекрасно понимал - это лучший из возможных исход.

***

      Панталоне не любил чужие прикосновения. До скрежета зубов ему вдалбливала одна особа недоступность, надменность и ещё список синонимов понятия "статный". И простое похлопывание по плечу становилось из приятельского жеста - стесняющим.       Панталоне не любил становиться таким... Уязвимым при прикосновениях. Те мгновенья всегда отдают фантомными наказами матери, что никогда не приносило и капли тёплых ощущений, скорее стыд. Пусть внешне то мало отображалось, в некоторых моментах он был по настоящему хрупок. Непозволительно хрупок.       Панталоне не любил чужие прикосновения до тех пор, пока на горизонте не начинал упрямо маячить Дотторе. Его прикосновения были приятны, в них чувствовалась та любовь, тёплая, хоть они и стесняли, но той же хрупкости, что с остальными, Панталоне не ощущал.       В его объятьях он чувствовал себя счастливее, пока они оба наобум тыкались друг другу в плечи, сжимая кольца рук лишь сильнее.

      И пусть Панталоне до конца жизни будет грязнуть в отрицании взаимности, да, он любил, пусть и не был осведомлён об этом.