Für Elise

listen: времена года. июнь. Мелодия, ярко вьющаяся богатством нот, переливалась под мягкими пальцами, которые звуками отточено изображали картину. Расцветшая трава, необычайно зелёные деревья, чудесные цветы у берега речушки, что оттаяла месяц назад, ныне поражая своей красотой. Ноты, столь беглые, но в то же время тихие и нежные, описывали прекрасие, не сысканное человеком. Юноша сидит на берегу, слушая пение птиц и попутно плетя венок из одуванчиков. Это была мелодия молодости, невинности и совершенной чистоты, вкратце – лета. Тихо играемая на пиано композиция переходит очень медленно и тягуче, как сладкая патока в меццо-форте, словно в теплый, летний день выглянуло солнце, и вся природа вновь открыла глаза, завороженно хлопая ресницами. Убирая ногу с педали и окончательно дожимая ноту, парень поднимает руки, вздыхая. Он играл сегодня достаточно долго, отчего пальцы устали, отдавая приятной болью. Музыкант закрыл нотную тетрадь, кладя её на крышку белого фортепиано. Убрав подставку для нот, тот закрывает инструмент, опуская крышку. Нежность и чистота – то, чего ему никогда не хватало в жизни. Товарищи уже давно советовали остепениться, подобрав себе женщину, что стала бы для него смыслом жизни, центром его грёз и ночных смертей вдали от общества. Но всё же молодому Чон Чонгуку так и не удалось найти себе судьбу, посему сейчас он предпочёл коротать тридцатилетие за фортепиано. Встав с табуретки, композитор посмотрел в окно, за которым виднелась городская суета: кто-то торопился по своим делам, занятые дамочки с кожаными кошелями стояли у прачечных, дабы забрать свои новые платья, а у театра столпилось немало людей из аристократии, вероятно, собираясь на деловую встречу. Сегодня у Чона тоже будет такая встреча, связанная с композиторами. На ней соберутся виртуозы а также гости, решившиеся послушать исполнение музыки под умелыми руками. Наконец, расчесав свои чёрные волосы, мужчина посмотрел в зеркало. На нём строгий пиджак, подаренный в честь его юбилея, чистая белая рубашка, плотно заправленная в брюки, которые дополняли серьёзность образа. Также на ногах были лакированные ботинки, заметно сношенные на носке, ибо были самыми любимыми в гардеробе пианиста. В них было удобно нажимать на педали, да и стоили они достаточно дорого. Из украшений композитор выбрал лишь серебряные часы, при этом не забыв взять с собой тетрадь с нотами, на обложке которых красовалась подпись: «Vincent». В маленьком городке все на слуху, как бы жители не пытались скрывать свои грязные сплетни, каждый, кто мелет языком – пользовался дурной славой по округе, норовя попасть под горячую руку тех, про кого и пускают ужасные вещи. Про Чонгука же слухов по городу было достаточно, чтобы даже важные дядьки и тётки между чашечкой чая обсуждали личную жизнь виртуоза. Им не угождали долгие холостые годы мужчины, были шептания даже о том, что тот якобы уже не в «духе» для молодой женщины, которая будет требовать в первые дни замужества внимание. Каждый раз, слыша что-то подобное, Чон не мог сдержать смеха, ведь какие же всё-таки люди простые, раз способны из любой мухи раздуть такого слона! Даже сейчас, проходя по узкой улочке павильона, на каждом языке было грязное, подобное дёгтю слово, такое оседающее и кислое, что даже брови на лбу нахмурить можно. Сегодня каждая барышня томно вздыхала, укрываясь своим кружевным воротничком и мечтая о каком-то заморском скрипаче, скупая последний билетик в кассе концертного зала. На собрании виртуозов решались те, кто неплохо сможет представить свои произведения, стремительно выходящие из под пальцев, к тому же кроме фортепианистов, в количестве сорока штук, приходилось порядка ста скрипачей, тридцати виолончелистов и десяти флейтистов. Каждый рвался попасть в концертный зал. А что Чонгук? Он пришёл сюда лишь по приглашению, протянутому сейчас охраннику в строгом пиджаке. Там должен быть его друг виолончелист, Ким Намджун, с которым они виделись, если не изменяет память, года два назад, а повидать старого товарища очень даже хочется, да и послушать его прекрасную игру – тоже. Заходя в разминочный зал, мужчина даже опешил: здесь было столько виртуозов, что сосчитать было трудно, ещё и каждый держал свой инструмент в футляре, а кто-то даже смог засунуть огромный чехол под подмышку. — Так вот ты где! — восклицает такой родной, товарищеский голос справа, — Я уж думал, ты не придёшь сегодня, суету на нотных листах разбирать будешь. Фортепианист, также рассеяно держа в руках свои ноты, обернулся назад, видя лицо Намджуна, который, в свою очередь, положил тому руку на плечо. — Я всё же подумал, что хочу увидеть своего морщинистого товарища, который провёл со мной года, — улыбается Чонгук виолончелисту, приобнимая того рукой, — Во всяком случае, ты уехал в другой город, а лишних денег на поездку к тебе не нашлось, всё тратилось на настройку инструмента и новую чернильницу, даже рубашка осталась такой же, как и год назад, — рассказывает Чон, теребя листы своих нот пальцами. — Неужто тебе не предлагают выступать в залах? Весь город тебя любит, да и твои пальцы творят неподдельное искусство, я удивлён, — возмущается мужчина напротив, расправляя свои плечи, отчего серый пиджак слегка мнётся. — То-то и дело, что предлагают, но я сейчас занимаюсь развитием. Даже если я и играю Чайковского, то моё произведение как-никак тоже не ждёт, а времени на концерты уже попросту не остаётся, — вздыхает Чонгук, открывая ноты, где внутри сложены листы с его произведением, все в чернилах и разводах, — Вот как получается, так что сейчас я пойду в главный зал, опробую инструмент и послушаю своё же исполнение. — Удачи тебе, друг мой, а я пока что ещё разыграюсь, — хлопает Намджун товарища по плечу, уходя вниз к остальным. Основной концертный зал пуст, ведь сюда допускают тех музыкантов, кто стоит на слуху города и имеет репутацию, чтобы сразу репетировать на сцене. Зал огромен, и даже если на секунду представить его полным – это будто увидеть тысячи людей, сидящих на расписных стульях, и дамочек на балконах, стыдливо помахивающих веером у лица. Забираясь на сцену, мужчина садится на фортепианную табуретку, открывая крышку инструмента и кладя ноты на подставку, пробегаясь по ним глазами. Кажется, словно в этом зале он не один, слышит даже шорохи, но совершенно не обращает внимания, будто так и должно быть. listen: frederic chopin, nocturne no. 20 in C minor. Пальцы аккуратно нажимают на клавиши, разливая тихие аккорды по залу, педаль под ногами фортепианиста прожимается, продлевая звук тихих нот, распуская их приятным звучанием по пустому помещению. Второй аккорд, Чонгук мягко вжимает клавиши, будто гладя их, мягко и нежно, будто те являются самыми хрупкими на планете, стопа отпускает педаль, переходя на паузу. Вступление, но ярче. Он слышит кроме своего произведения скрипку, доносящуюся из зала и превосходно подходящую под композицию для рояля, но не подаёт виду, продолжая играть и улавливая приятное слияние скрипки и рояля; скрипки, которая держит в нужной тональности верхние ноты, сливая их с глубокими нотами рояля. Они сочетаются идеально, делая произведение цельным, будто оно и было так написано. Ни одной ошибки скрипача, что сидит сейчас в тёмном зале, ни одной ошибки виртуоза за клавишным инструментом. Они будто слышат друг друга ментально, проникают друг другу в сердца, вместе придумывая уже совсем новую музыкальную композицию. Тонкую, изящную, будто любовь двух людей, переливающуюся цветами на порыве страсти и переходящую в ласку и нежность двух душ, что в этой мелодии воссоединились в ритмичном танце, под конец страдая, но в итоге падая в тёплые объятия друг друга, утопая в них навсегда, будто корабли в огромном море. Теряются, забывая обо всем на свете и хватая в спешке аккуратные лица руками, снова становятся друг другу единым целым, той самой любовью, что ждали очень давно, жаждали и мучили себя, прерываясь на высоких нотах. Отпустив педаль рояля в последний раз, Чонгук опускает взгляд в зал, при приглушённом освещении видя мужчину с длинными и кудрявыми волосами, в белом пиджаке и такого же цвета штанах, держащего смычок скрипки в одной руке, а сам в инструмент в другой. — Вы прекрасно играете, господин Чон Чонгук, — говорит незнакомец, первым разрушая тишину, смотря карими глазами прямо в душу фортепианиста. — Я чувствовал каждую сыгранную ноту душой, вы настолько сильно проникли в неё, всего лишь наиграв свои первые мотивы в этом зале. — Вы мне льстите, — отвечает Чон, ответно смотря в глаза напротив. — Я никогда не видел скрипача, который при импровизации не допустил ни единой ошибки, я должен хлопать вам стоя, — Чонгук встаёт из-за инструмента и подходит к краю сцены, чтобы разглядеть лицо скрипача. — Только вот, я совсем не знаю, как вас зовут. — Можете звать меня Ким Тэхён, но для остальных я остаюсь «Tae», — пододвигается мужчина к краю сцены, поднимая голову к виртуозу. — Неужели, мне говорили, что вы можете влюбить в себя одним только прикосновением, — утопая в глазах напротив, произносит Чонгук, рассматривая идеальное лицо. — Хотите проверить, господин Чонгук? — загадочно улыбается Тэхён, смычком скрипки проводя по плечу мужчины.