Für Elise

listen: Ftederic Chopin. nocturne op. 48 no. 1 Что является любовью на самом деле? Привязанность к человеку, с которым ты знаком с пелёнок и каждое его объятие становится теплом внутри тела, приятно разливающимся по венам? Или же первое впечатление, влюблённость в длинные ресницы, мягкие черты лица и скверный характер, который сразу становится обходительным, надобно лишь найти подход? Всё же, в обоих случаях хочется прижаться к этому человеку всем телом, почувствовать его сердцебиение и нежные, сладкие губы. Признаться, Чонгук умирает со стыда перед своей матушкой, ведь та в самой юности твердила, что хочет видеть своего сына с прекрасной дамой, которую тот будет держать за белую, напудренную руку, поведёт под венец, представляя свою новую невесту. Но ведь вся подростковая жизнь парнишки была преисполнена музыкой, слоновыми клавишами под маленькими пальцами, белыми, открахмаленными рубашками с ажурным воротничком, ведь в комиссии музыкальной школы смотрят на опрятность. Всё детство он посвятил музыке, своей единственной на данный момент кормилицей. Ночами писал этюды, даже не обращая внимание на то, что через три часа он должен идти в музыкальный университет, порой не высыпаясь, за что и получал от своей совсем уж старой матери тумаки. И ведь у него даже времени на себя не было, все свои часы жизни юноша отдавал фортепиано, занимаясь до такой усталости, что руки становились неподвижными, принося сильную боль. Единственным человек, с которым Чон тогда общался, был ещё совсем юный, неопрятный и белобрысый Ким Намджун, вечно списывающий доклады по сольфеджио. Тем не менее парень был настолько весёлым и задорным, что являлся тем, кто скрасил скучные будни молодого музыканта, приходя под его окно с пряниками. Чонгуку невыносимо стыдно за то, что он не может полюбить женщину, сколько бы не пытался, сколько бы времени этому не уделял – все только и вешались на шею, хватаясь за статус виртуоза. Но даже та, которая нравилась ему всю жизнь, и один раз пришедшая в его скромную квартиру, таки узрела настоящего Чона, холодного, словно кусок льда, но такого мягкого, спокойного. И ведь уже тогда парень догадался: он не чувствует тепла, не чувствует даже малейшего влечения, фантомной связи к этой прекрасной даме. Сколько же ночей тот сидел с табачной трубкой в руках, смотря на чёрно-белую, последнюю фотографию своей, уже на тот момент, покойной матери. Но вот же, коварное сердце, говорит всё в последний момент, раскрывая карты, спрятанные в рукавах, отбивая настоящую чечётку, ведь прекрасный взгляд миндального цвета глаз заставляет его снова биться, будто оживая. Загадочная улыбка напротив выводит жизненно важный орган из строя, оно завораживается и падает в тяжёлом стуке, будто на миг замирая и снова любуясь красотой. И, кажется, Чонгуку пришёл конец его витального этюда с постоянными ночными грёзами о любимом человеке. Тот влюбился будто с первого взгляда под танец тихих нот в голове, лишь глазами провожая спину нового знакомого. Вставая, тот лишь слышит хлопок дверью и притрагивается к сердцу, как бы пытаясь найти ответ на свой давний вопрос. Заранее зная, что не найдёт желанное, мужчина глубоко вздыхает, отпуская образ скрипача, и направляется к фортепиано. — Так, Чонгук, успокойся. Тебе просто нужен хороший сон, а иначе сердце своё посадишь, — будто в агонии сам себе отвечает пианист, настраивая свой внутренний инструмент. Свое сердце, что в глухом, но таком быстром темпе вдруг проснулось в груди. Первая нота, прекрасная, звонкая, но вот пальцы не слушаются, попадая по совсем лишним, играя вместо диеза чистый звук, слетая с чёрных клавиш. Он будто забыл всё, чему тренировался годами, будто снова поступил в первый класс музыкальной школы. Рявкнув от злости, Чон бьёт по нотам и, располагая стопу на педали, ставит руки в исходное положение, начиная всё заново. Однако судьба решила под ним поиздеваться. Пальцами не попадая по первой ноте, тот просто сжимает зубы до скрежета, ненавидит себя и свою вечную участь за фортепиано. Его пальцы не слушаются, а вот сердце, сердце часто бьётся, не разрешая виртуозу сделать даже глоточек воздуха. Он почти задыхается, но старается унять дрожь в руках, сжимая пальцы в кулаки. Вдох. Снова, руки в исход, нога приготовлена. Идеально, первая нота выходит хорошо, руки сразу же готовятся к последующим движениям, становясь в специальные планки, очерчивающие клавиши. listen: цикл "Времена года". Апрель. Перед глазами вертится образ парня с волнистыми тёмными волосами, в белой рубашке и холщовых шортах. Он бежит босиком по чистому полю, до побеления костяшек держа в руках подснежники, будто те его покинут и улетят далеко на другой конец света. Белый, чистый, но до ужаса напоминает одного человека, чей образ украл ранее ничего не чувствующее алое сердце. Кудрявые волосы послушно развеваются на ветру, ладони держат в руках одуванчики, семена которых уносит природа, рассеивая над полем. Парень оборачивается. Ошибка с промахнувшимся по ноте пальцем, Чонгук сегодня не в духе. А может, все из-за того, что он понял, кого он представлял. Тэхёна. Наконец, так и не отрепетировав, мужчина вышел из зала, направляясь к балконам на втором этаже, надеясь на то, что там с ним добродушно поделятся трубкой, ведь покурить и расслабиться сейчас нужно не только Чонгуку. Лакированные ботинки с лёгким каблуком слегка стучат по мраморному полу, неся виртуоза к балкону с закрытой дверью. Ужасная привычка заставляет вобрать в себя дозу табака и собрать в лёгких отраву, убивая изнутри. Открывая дверь балкона, Чоново сердце снова замирает. Опираясь на позолоченные перила, стоит Ким Тэхён, держа кисэру* в руках. Она была подарена ему товарищем из Японии, щедро исписанная лёгкой рукой мастера разными птицами и веерами. Скрипач выглядел не то что красиво, он выглядел безупречно, будто искусство или же какая-нибудь греческая статуя в честь древнего бога. Розоватые губы обхватывали мундштук, втягивая в рот табак, раскуривая, а в то же время тонкие пальцы мягко отодвигали от себя сам кисэру, чтобы выдохнуть белый дым. — Так нравится наблюдать за мной? — слышится спокойный голос юноши, который сразу же поворачивается лицом к Чонгуку, опираясь спиной об перила позади себя, — Пришли расслабиться, господин Чон Чонгук? Чонгук же, сминая в дрожащих руках уголочек нот, мягко улыбнулся, делая шаг к скрипачу. — Задавать два вопроса сразу не совсем честно, да, господин Ким Тэхён? Я пришёл на этот балкон спросить у кого-нибудь трубку, так как забыл свою дома, у вас не найдётся?— на эти слова Ким смотрит на свою кисэру, после сразу же хватает руку Чонгука и аккуратно вкладывает в неё своё приспособление для курения. Фортепианист содрогается, ощущая теплое прикосновение чужих рук к своим. — Вы меня преследуете, господин. Надеюсь, вам понравится моя трубка, в вашем городе такой никто не имеет, — приподнимая бровь, смотрит темноволосый на мужчину, который медленно хватает трубку за бамбуковую часть, прислоняя мундштук к губам и потягивая табак, распробывая приспособление. — Мне считать это косвенным поцелуем? — внезапно спрашивает скрипач, отчего Чонгук сразу же убирает мундштук от лица, хотя что-то сказать, и забывает о том, что в его лёгких находится сигаретный дым. Мужчина сразу же начинает кашлять, скапливая у глаз влагу, и после долгой минуты таких «припадков», смотрит, подняв бровь на скрипача, даже не подозревая, что заметно порозовел. — Да как вы смеете! Я бы никогда не подверг свою репутацию краху, чтобы поцеловаться с мужчиной! Ни один известный человек так не сделает! — восклицает Чон, отчего Ким улыбается, забирая у него трубку,— Грех! — Вы и представить себе не можете, господин Чонгук, что даже ваш любимый Чайковский шептал на ухо моему престарелому коллеге до своей смерти, шептал, как он по уши влюблён в мужчину. Вы живёте во влиянии навязанных вашей матушкой уговоров, но сами не видите своего лица при рассматривании красивых мужчин. Как же горестно, да, господин? От таких слов лицо Чона алеет. Даже если так, даже если он и влюбится в мужчину, он никогда не сможет жить с ним в счастье. Никогда не сможет спеться с дьяволом, совершить столь откровенный грех. Он обещал матушке, обещал перед её последними словами, и не сможет так поступить, какая бы тяга его не тянула. — Не пытайтесь навязать мне своё ошибочное мнение, господин Ким, мне не нужна дурная слава в своём кругу, спасибо за одолженную трубку, я иду обратно, и надеюсь, мы с вами никогда не повстречаемся, — повернувшись, грубо сказал виртуоз, выходя из балкона. Его руки все еще сжимают старую нотную тетрадь, а губы сжимаются в полоску. Скрипач же тихо хмыкает, прижимаясь губами к мундштуку. И даже хлопка двери не было слышно из-за смеха скрипача.