дорога в рай устлана...

синдзи рукой тупо скидывает на пол, в руки каору банку жестяную из-под балтики ноль. что она вообще тут делает? что они тут делают? они: каору, банки, синдзи, надкушенный бутерброд из магазина? — че вы, гниёте, педики? — аска оскорбляет, будто не знает, что слово «привет» звучит не так. для неё это единственный способ начать диалог и привлечь к себе внимание. синдзи точно уверен, что гниёт, и очень быстро, стремительно: гниль обвалакивает каждую клеточку его тела, стекает вниз и покрывает старый паркет, потом ползёт, как живая на стены и все, все вокруг становится мерзким, отвратительным, все сливается в одно, у всего теряется смысл, все поглощает все, люди становятся большим куском пульсирующей от неуемной жажды свободы плоти и все гниёт. все смердит ужасно противно и все это — правильно, все как должно быть, все гниёт. в голове синдзи все уже так, и он надеется, что это не подростковое, что это не пройдёт. у него нет ни одной светлой, жаждущей жизни мысли, у него нет мыслей, всё внутри — просто гниль гнилью. только каору как ебаный ангел, со своими шелковыми крыльями, нежной улыбкой, худыми ногами и больно бледной ангельской рожей в этой всей гнили светится и цветёт. он тут спаситель, но никого не спасёт. он дразнит. кажется, его бог, или кто там, закинул в этот мир лишь бы подразнить, показать, чего людям никогда не получить, посветить ложным лучиком надежды на утопающий в гнили мир. у синдзи, правда, честно, нет причин чтобы так трагично страдать, чтобы так сильно мучиться. он знает. он точно знает, что каору врёт, когда говорит ему что-то приятное с каменным лицом. синдзи отталкивает каору так далеко, как может себе позволить. ему этот ложный лучик нужен не как воздух — воздух ему не нужен, если есть каору. синдзи не верит, что каору его любит. синдзи не смотрит на каору, не думает о каору когда тот целует его в шею так нежно, с таким страхом cделать больно или немного неприятно, что его икари начинает тошнить. каору нагиса. такие сладкие, вылизанные буквы, слоги, звуки. такие нежные руки у синдзи на животе, такие шелковые волосы касаются его щеки, когда каору так нежно его эту шею целует со спины. каору любит синдзи до смерти. до смерти на него злится. каору хочет не взаимности даже, он её не просит. он хочет чтобы синдзи проявил к нему одну тысячную того внимания, понимания, терпения, которое проявляет каору. нагиса терпит все: сквозь сомкнутые зубы он терпит и с пониманием относится ко всем выходкам нестабильного шестандцатилетнего мальчика. ему хочется, порой очень сильно, синдзи просто послать и забить на все это. перестать терпеть к себе такое отношение и найти кого-то, кто будет отвечать взаимностью и давать какой-то эмоциональный отклик. — я просто хочу чтобы ты хотя бы сказал мне, что у тебя в голове. ты кричишь на меня и устраиваешь сцены, никогда не отстраняешься когда я тебя целую, но никогда не отвечаешь. ты ведёшь себя не холодно даже, безразлично. синдзи молчит. если бы он знал, что не так. правильно говорят, что противоположности притягиваются. противоположность любви вовсе не ненависть, а безразличие. синдзи трясётся, пытаясь подавить ком в горле, перестать громко рыдать и позориться перед соседями пока никого нет дома (кроме каору) от возможности того, что каору, этого ужасно настойчивого, прилипчивого, а главное — безразличного ему каору когда-то рядом может не стать. каору не знает, имеет ли он какую-то личную (ту, которая не касается синдзи) жизнь. он не особо и желает ее заводить, но для человека столь сфокусированного на чужом счастье он точно слишком много имеет мнений, слишком много собственной гордости. каору не знает, кто он. его душа словно ему не принадлежит, а все что у него есть своего, что он выбрал и за что держится так крепко — это чувства к синдзи. бескорыстные, в какой-то степени, абсолютно. каору не уверен в том, что он — это он. каору чувствует себя как живая картинка, как собирательный образ, как размытое отражение в зеркале, как незнакомец из сна, как туманное воспоминание, как пьяный бред или галлюцинация. иногда каору ловит себя на том, что синдзи от него ускользает, что он все дальше и дальше, и каору хватается за волосы, когда находит у себя мысли, что синдзи все больше его раздражает. синдзи на него только злится. злится за слова, за поступки, за убеждения, за заботу. синдзи хочет к себе понимания и хорошего отношения, но не пытается проявить его к тому, кому действительно не плевать. каору на всех, всех в мире все равно кроме синдзи. его не огорчит полное уничтожение человечества, но слезы синдзи вызывают в нем такие чувства, которых он до этого не испытывал. только сейчас каору чувствует себя более-менее человеком. только рядом с синдзи и ни с кем другим. без него — каору потерян, у каору нет никого, буквально. каору больше не к кому пойти, не с кем поделиться, не с кем поговорить. даже если всегда говорят только синдзи — каору и это устраивает. только из-за синдзи он что-то чувствует, и если не понимает чувств, то старается. это эгоистичная и разрушительная, но точно любовь. каору ревнует. каору злится, раздражается, но бесконечно любит и ценит, дорожит. бесконечно будет желать синдзи счастья, но того счастья, которое видит для него сам. — давай умрем прямо сейчас, вместе? — говорит каору как бы шутя, но очень серьезно смотрит на него. — ты мне нравишься. я люблю тебя. синдзи вытирает слезы и согласно кивает.