Дети бабочек

На "утро" рука распухла. Определенно сломалась. Пришлось наврать в медпункте, что руку я повредила во время какой-то стычки, тетя-медсестра злобно закатила глаза, но обработала и перевязала гипсовой повязкой на совесть. Я безрадостно отвесила ей шутовской поклон и удалилась. Из дилемы "рассказывать Эдику или нет" я выбрала второе, растреплет ведь, а там и до компетентных дойдет. Уже для него я сочинила легенду, что руку мне сломали во время той стрельбы. Эдик поверил и пообещал найти суку и "поговорить по-мужски". Я хмыкнула. Единственное, что было в Эдике мужского, был его кхм, оrganes génitaux, и то с натягом. Но Эдику об этом знать не обязательно. Незачем разочаровывать такого отважного мальчика. Из-за перелома жизнь вокруг меня остановилась, все что я могла делать, это читать книги, коряво рисовать в скетчбуке правой рукой и вести разговоры с Эдиком под настроение. Высовываться лишний раз из комнаты было опасно, угнетенные мной личности могли счесть мою травму рабочей руки прекрасной возможностью хорошенько набить мне еблет, если не сделать чего похуже. Для похода в туалет приходилось накидывать огромную эдиковую рубашку на плечи, чтобы маскировать положение руки и лишний раз не светить лицом. Для пущего спокойствия я даже сменила свитер с комбезом на запасные запыленные, уже давно обмалевшие мне вещи. Модная когда-то заплатистая футболка, раньше бывшая мне по колено, теперь едва доставала до бедра, а шорты делали меня похожей на дамочку легкого поведения. Плевать, пусть лучше так. Эдик все время возился с самодельным замком, чтобы закрываться, пока я сплю. Конструкция получалась ненадежной и хлипкой, но Эдик этим невероятно гордился. Я язвила, что с такой защитой перед тем, как мне перережут глотку, меня еще и назовут дурочкой, а это даже хуже. Эдик дул губы, но дрочить замок не прекращал. Комната медленно, но верно превращалась в свалку спертых им железяк, гвоздей и инструментов из подсобок компетентных. Правой рукой я пыталась делать из этого хлама подобие никогда не лишнего подручного оружия, но, получалось слабо. Приходилось рисовать эскизы в скетчбуке на будущее и по-тихому откладывать потенциально пригодные железки, к краже честно сворованного Эдик относился с истерикой. Тем не менее, голова была занята другим. Парень сидел не один. Значит, здесь есть люди, знающие, что произошло. Загвоздка состояла в том, что я не помнила ни их лиц, ни даже макушек. Это плохо. Но, наверняка удастся выцепить тех, кто знает здесь всех. И один такой человек определенно был. Трейси Виндзор откисала здесь еще до моего прихода, но почему-то неизлечимой нарекли меня, а не ее. Она то пропадала куда-то, то появилась, редко но метко, как говорится. Почему метко? Трейси Виндзор была типичной сукой, за что ее никто не любил. Девчуля любила подкладывать битое стекло в ботинки всем подряд, провоцировать на стычки, воровать и складировать в своем логове вещи, в общем, делать все, чтобы в один момент я психанула и, возомнив себя народным мстителем, так набила ей рожу, что в медпункт Трейси торжественно унесли на руках, а я сидела целую вечность в Изоляторе. Выйдя, перемотанная бинтами Трейси, будучи на порядок слабее меня, тут же сделала вандализм с раковиной и подложила мне битую керамику в ботинки. Теперь в медпункте отлеживалась уже я, а Трейси праздновала отмщение. Радость ее была недолгой, я вышла и понеслась пизда по кочкам. Война между нами шла кровопролитная и затяжная, мы то дрались, то по очереди сидели в Изоляторе. Несмотря на то, что Трейси исправно портила жизнь всем, кто попадался ей на глаза, весь блок примерно поровну разбился на два лагеря: за и против меня. Деление шло по следующему принципу: кто-то вставал на мою сторону назло Трейси, а кто-то на сторону Трейси назло мне. Смотря кто кого больше обидел. Проявлялось это исключительно в стычках, в мирное же время моя же армия пыталась гадить мне, а я им, собственно, как и Трейси. Тут каждый за себя, задачи две: выжить после ПКП и во время реабилитации от ПКП. Все. Но, все же польза в этом блеклой ошибке природы была. Благодаря ежедневной потребности устроить кому-нибудь подлянку, Трейси знала практически всех находящихся здесь и внимательно следила за новенькими. Ее правая рука - злющая маленькая Руби покупалась парой заколок и после подачки с готовностью вываливала все, что мне надо было знать. Как Эдик, только мелкая. Я выдала Эдику остатки заколок и отправила его на переговоры с малявкой. Вернулся тот с информацией о том, что Трейси больше нет и сказать она ничего не может и без заколок. - В смысле больше нет? - Вылупилась я, - Застрелили что ли? - Ну пропала она как всегда, - Отмахнулся Эдик, - Не кипятись. А может и застрелили, кто знает. Но Руби сказала, что вроде была живой. Я изможденно закатила глаза и плюхнулась на подушку. Без Трейси ничего не узнаешь. А она то ли пропала, то ли уже в крематории. Ну вот за что. Мне снова вспомнилась журналисточка и ее дочь Дженни. Может, и хорошо и будет, если после ее выпуска это богадельню прикроют и нас всех отправят по нормальным клиникам (там уж точно никто не будет пытаться тебя застрелить). Судя по тому, как растерялся Док, ему явно было что скрывать и этим что, наверное, был весь блок, а после вчерашнего разговора я убедилась в этом на сто процентов. Наверное, круто этой самой Дженни живется. Журналисточка пиздела о ней с такой любовью и нежностью, что меня чуть не стошнило. Я даже представить не могла, что такое действительно существует, причем, совсем рядом и что я с этим столкнусь. Стало завидно. Меня ведь так не любили. И Эдика. И всех тут собравшихся. А Дженни Трейчер любят. Я поделилась этими мыслями с Эдиком. Тот сказал, что если бы встретил ее, то сделал бы с ней violence, чтобы мне не было так обидно от ее счастливой жизни. Я пнула его в бок и насупилась. Пусть уж хоть кому-нибудь на этом свете живется хорошо. *** Пришел отец. Когда мне это сообщили, я сначала опешила и хотела отказаться. Что я ему скажу? Последний шанс на освобождение буквально просран по моей вине, точнее, по вине врачей и прочих уродов, работающих здесь, это же они сделали из меня психопатку. Но, любопытство всё-таки пересилило и я с унылой миной приобрела за охранником. Отец снова сидел в приемной, все такой же высокий, тощий и полулысый, в ублюдошных очках и костюме. При виде него мне становилось тошно. Что заставляет женщин выходить за таких уродов? Наверное, что чаще всего они подкаблучники. -Эдит, - Тихо и загнанно произнес отец, когда я села напротив и сложила руки на груди. Вопросительно изогнула бровь, мол, продолжай. - Как тебе здесь живется? - С усилием выдавил он. Я подавила приступ тошноты, боже, какой же это все-таки мерзкий мужчина, но, подобралась и пробормотала "отстойно". Я могла бы пуститься в плач, повиснуть у него на ноге, умолять меня забрать отсюда, но, эта мысль казалась мне еще хуже, чем остаться здесь, да хоть даже навсегда. - Я хотел сдать сюда твоего брата... - Проблеял отец с искренним отупленным удивлением, - Он стал таким плаксивым, воротит уже... - У тебя десять секунд, чтобы свалить отсюда, иначе я тебя зарежу, - Вырвалось у меня. Охранник за моей спиной спиной предупреждающе кашлянул, но с места не сдвинулся. - Эдит, почему? Ты ведь...ты ведь была такой... - Отец замялся, видимо, пытаясь подобрать подходящее слово, - ... безобидной, что с тобой стало? Мне вдруг стало настолько смешно, что я разразилась истеричным смехом, царапая съеденными ногтями поверхность деревянного стола. Отец отшатнулся. Он такой смешной, такой жалкий. - Папа, - Я успокоилась, - Забери меня отсюда. Отец испуганно и как-то разочарованно помотал головой. Ну, как я и думала. - А чего так? - Обычная провокация. - Эдит, я...ты...Ты опасна для общества! - Вдруг заорал он, вскочив, - На себя посмотри!.. Ты неадекватная... И еще спрашиваешь почему?! - Мужчина, - Крякнул охранник, - Потише, пожалуйста. - Да-да, конечно, - Мигом унялся отец, сев обратно, - Эдди, пойми, мне хватает твоего брата, - Он снова неестественно всхлипнул, - После смерти мамы его как подменили. От "Эдди" меня передернуло. Губы расплылись в болезненной ухмылке. Этот мужчина, по несчастному стечению обстоятельств называющийся моим отцом, опять пытается выдавить из себя сочувствие и опять у бедняги ничего не получается. Потому что он ничего не чувствует. Он любил только маму. Дети были ему не нужны, он завел их по ее желанию, потому что у него нет собственного мнения. У него вообще ничего нет, он очень беден. Хотелось повторить вопрос: как умерла мама? Но что-то меня остановило. Какая к черту разница. Я все равно тут, а она давно сожжена. Просто так люди теперь не умирают. Наверняка ее убило снарядом. Злость на отца распространилась по всей душе. Если так любил - почему не предотвратил?! Почему допустил ее предсмертные страдания? Какого хера Митчелл остался без родителя? Я прикинула, сколько ему должно быть сейчас лет. Дату его рождения я не помнила, как не помнила и дату своего прибытия сюда. Пришлось вспоминать, как тот выглядел. Достаточно маленький, но уже умеющий говорить пиздюк. Выходит, где-то чуть больше восьми. Восемь сраных лет, а человек уже знает, что его матушку расхреначило бомбой. Я не любила своего брата, ни до, ни после лечения, но почему-то всегда чувствовала за него ответственность, даже находясь взаперти. Митчелла свалили на меня достаточно рано, красивая матушка предпочитала воспитанию детей клубы и бары, так что ухаживать за ребенком приходилось мне, семилетней Эдит, от чего, возможно, и сформировался так называемый "инстинкт ответственности", который сломить не смогли даже доковские пытки. Какой же отец гандон. Почему он позволяет себе даже мысль отдать сюда восьмилетнего ребенка? Почему убило не его? Почему бесполезную, но хорошую матушку? Я впилась ногтями в стол и задумалась. В моих же силах все исправить. Если отца не станет, Митчелл попадет не сюда, а в детский дом. Ножик в кармане потяжелел и запах кровью. Отец сидел и не двигался. Я подняла на него глаза. - А знаешь что? Десять секунд давно прошли, - Я улыбнулась и, вскочив на стол, занесла над ним лезвие.