You’re all I dreamed of, my heart skips a beat when you’re near

От жары и от стекающего по спине пота Тинн ещё сильнее распахнул рубашку, расстегнул её до середины груди, и то, как его широкие плечи обтягивала эта рубашка, и то, как она приподнималась над брюками, обнажая резинку трусов и светлую кожу, когда он проводил ладонью по волосам, и то, как он улыбался и ухмылялся, волновало Гана. Всё это было только, лишь для него. Но здесь, на улице, когда они шли рядом и их руки немного, незаметно для остальных, сталкивались, переплетались на мгновенье, в магазине, где их пальцы снова находили друг друга, было столько других. Ган-то видел, как именно смотрели на его парня прохожие, как мялась одна девушка, не решаясь подойти, и как громко шептал один парень другому с тёмным румянцем на щеках: «ты только посмотри…». — Пойдём в другое место, — резко сказал Ган, хватая Тинна за руку. Он недоуменно опустил взгляд на их руки, а потом посмотрел на Гана. — Что? Но почему? Ган кинул взгляд на того парня, который, всё поняв, покраснел ещё сильнее. — Я ревную, — так просто и беззаботно кинул Ган. Тинн почти споткнулся. — Чт… что? Я же его даже не знаю. Ган схватил листья салата и быстро пошёл к кассе, потянув за собой тележку. — Я же его не знаю, — растерянно сказал Тинн и встретился взглядом с парнем, который тут же умчал с другом. — Кто это вообще? В магазине было очень шумно. — Ган!   Тинн любил покупать Гану цветы, по поводу и без, любил писать что-то на маленьких листках бумаги, стикерах, любил подкладывать их в карманы шорт Гана перед его уходом, любил наклеивать их на страницы учебника, а ещё сильнее любил видеть, каким взволнованным Гана это делает. — Ты случайно не йод, лютеций, ванадий и уран? — гласила одна записка. — Потому что I Lu V U. Так глупо. Так мило. Ган широко улыбался, качал головой, снова читал написанное на стикере, а потом клал его в пенал. Сохранял. В магазине всё ещё было так шумно, что даже звенящий телефон казался очередным доносящимся откуда-то звуком. — Алло-о-о? Потчани и папа Тинна держали телефон перед собой и улыбались. — Да, тётя, — радостно сказал Ган, — у нас всё хорошо, только пообедали. Тинн прикрыл глаза, мечтая: — Такой обед был… Потчани переглянулась с мужем, а потом, мягко улыбаясь, сказала: — Мама. — Ммм? — не понял Ган. — Зови меня мамой, дорогой. И в этот момент выскользнувшее из-под облака солнце замерцало, затанцевало лучами, оно касалось лиц Тинна и Гана своим светом, и их глаза тоже замерцали, засветились счастьем. Потчани положила голову на плечо мужа, и они с улыбками смотрели на счастливые лица их сыновей, смотрели, как при сильном счастье их губы распахивались в открытую улыбку и как мелкие складки вились под их сжатыми от смеха глазами и у носа. Тинн рассказывал, какое вкусное блюдо сегодня сделал Ган, Ган же с румяными ушами игриво толкал его в плечо, тянул за руку обратно, когда Тинн решил подойти к столу и показать остатки лежащего в тарелке зелёного карри, хвастался, что Гана полюбили все на его работе. и даже гости часто спрашивали о нём, когда его не было на сцене, и говорил об этом с такой любовью и восхищением, и так широко улыбался, что его верхняя губа приоткрывала зубы, и он выглядел таким счастливым, что Потчани не могла налюбоваться их искренним счастьем, рукой Гана в руке Тинна, и как Тинн мягко водил пальцем по его ладони. Всё было таким нежным. Родители снова переглянулись, и Потчани на прощание поцеловала телефон прямо в камеру, словно целуя и Тинна, и Гана в каждую щёку, как она любила делать. Отец Тинна на минутку отошёл. — Хорошо заботьтесь о себе, мальчики, — сказала она. — И хорошо учитесь. Мы ждём вас в следующую субботу на семейный ужин. — Ган, — воскликнул папа Тинна, несясь позади Потчани с гитарой, когда она уже почти положила трубку, — не забудь мне прислать демоверсию твоей новой песни! Когда ты показал мне мелодию, я уже был в полном восторге. — он ударил рукой по струнам, наигрывая мелодию, качая головой. — Не терпится её услышать полностью и показать моим коллегам, какой ты у нас замечательный. — Милый… Он совсем увлёкся, играя на гитаре. — Я буду ждать! И звонок завершился. Тинн устало покачал головой, но тотчас улыбнулся, видя счастливое лицо Гана. — Спасибо, — прошептал Ган, сильнее сжимая их ладони вместе. — Спасибо. Тинн преподнёс их сцепленные руки к губам. — Конечно. И поцеловал ладонь Гана.   — Эй, Тинн, — мягко прошептал Ган, — просыпайся. Ты за столом уснул, дурак. Тинн, конечно, не впервые так засыпал. Он часто засыпал за обеденным столом, когда ждал возвращения Гана, а потом нежно улыбался и плёлся разогревать приготовленный им ужин, чтобы Ган смог поесть. Вид такого сонного, ласкового Тинна был очень милым. Он прижимался к Гану, целовал его в щёку и продолжал дремать на его плече. — Тебе вкусно? — сонно бормотал Тинн. — Я старался. В другие разы, когда Гану приходилось задерживаться то в баре, где он выступал, то на репетициях, Тинн всегда забирал его, приезжал на машине даже поздно ночью, почти под утро, уставший, что-то повторяющий под нос к зачёту. Иногда Гану было даже неловко, ведь Тинн уставал так сильно, что после сдачи своих работ он мог проспать почти все выходные. За что потом так старательно извинялся. Но, конечно, Тинн каждый раз приезжал, чтобы его забрать. Всегда заботился, и говорил, что всё хорошо. Массировал его уставшие после долгой игры на гитаре руки, целовал его пальцы и делал тёплый чай для горла. Позволял Гану побольше поспать, доделывал ночью его задание по математике (Ган всегда возмущался, не понимал, зачем она ему, раз он собирается быть певцом), готовил сам завтрак и пытался делать, как можно больше дел по дому. Сильно уставал, засыпал за столом за очередной работой. Надеялся, что так может дать Гану больше времени на отдых. Но Ган тоже переживал, видел же усталость на лице Тинна, и иногда, когда трудно было заснуть, он лежал на спине на их кровати, приоткрывал глаза, видел в тихом свете лампы исписанные тетради, сгорбленную фигуру Тинна и слышал, как он вздыхал, проводя рукой по волосам. — Всё, Тинн, идём спать, — тянул Тинна за руку Ган. — Ты устал. Тинн всегда мотал головой, слишком, слишком много дел. — Пожалуйста. Тинн всегда слушался, ложился, обнимал Гана, немного покачивая его в своих руках, перебирал волосы. Но когда тот засыпал и спал так умиротворённо и крепко, что его рот приоткрывался, и он тихо посапывал, Тинн осторожно вылезал из кровати и, зевая, садился обратно за стол. Заканчивал совсем под утро, вставал, разминая свои плечи и скрывая зевок ладонью. Подходил к кровати, на которой спал Ган, клал ладонь на его щёку, долго смотрел на его расслабленное лицо, на прикрытые глаза и раскиданные по подушке ставшие чуть длиннее волосы. Наклонялся, прикрывая глаза, и прижимался к его лбу долгим, нежным поцелуем. — Доброе утро. Ган же гладил его по голове, а когда, бывало, у Тинна поднималась температура, он выводил того из-за стола, обтирал влажным полотенцем горячий лоб и шею, плечи и руки. — Я хочу заботиться о своём любимом человеке. Делать всё, что нужно, помогать со всем, в чём может быть нужна моя помощь, — говорил Тинн слабым, но мягким голосом. — Так и мне позволь позаботиться о своём любимом человеке, Ай’Тинн, — отвечал Ган, убирая влажные волосы со лба Тинна. — Будем делать всё вместе, хорошо? Позаботимся друг о друге. Тинн будил Гана поцелуями и тот, не желая просыпаться, открывать глаза, всё равно хихикал, вяло отталкивал Тинна, пытался спрятаться под одеялом. — Ещё пять минуток… Тинн качал головой, брал его на руки, а Ган, всё ещё в полудреме, приобнимал его. После они вместе доделывали для завтрака рисовую кашу “джок” и омлет «кхай чжау». Сидели напротив друга, переплетясь ногами под столом, а потом неспеша одевались. Ган поправлял Тинну воротник его белой рубашки, а Тинн не мог отвести от него взгляда. Казалось, он всегда смотрел лишь на него. Смотрел на слегка покрасневшие уши, на родинку на носу, на изгиб его полных, румяных, мягких губ и на его тёмные, глубокие глаза. Он так его любил. — Я так тебя люблю. Ты вся моя жизнь. — Тинн, Тинн, — повторял Ган, нежно щипая щёку Тинна, — просыпайся. Тинн сонно улыбнулся и, не открывая глаз, начал ластиться к его ладони. Взял её в свою руку, прижал к щеке, а потом, повернув голову, поцеловал. Касался множеством коротких поцелуев его ладони и улыбался. — М-м-м… встаю, встаю. Около его груди покачивалась подвеска с буквой “Г” и каждым раскачиванием, каждым движением, будто касалась его сердца, а когда они с Ганом обнимались, нежно держали друг друга в своих руках, подвески также качались навстречу друг другу, касались и тоже объединялись, обнимаясь: “Т” и “Г”, принадлежащие друг другу. Тинн и Ган.