Инь и Янь, или собака огородника

      Своё знакомство с Сузой Музой Лаперузой, графом Медузой из Путелы Рокэ начал через кляузу.       Арнольд Арамона, больше известный среди выпускников Лаик как Свин, написал слезный донос на высочайшее имя, причём так, что хоть сейчас в Тайную Канцелярию. Арнольд Арамона уверял, что в Лаик зреет заговор против короны и короля, и плетут его известный своей злокозненностью унар Ричард, сын мятежного Эгмонта Окделла, и его сообщник граф Медуза, для которых вообще ничего святого нет, мучают они бедного капитана, творят непотребное и разворовывают казённое имущество на сорок тысяч таллов. Рокэ смеялся долго. Арамона, глупец и дурак, сдал себя с потрохами и попался глупейшим образом, да что там, сам себя приготовил и изысканно сервировал. Его следовало показательно высечь и разжаловать, а в Лаик наконец поставить человека с головой.       Это можно было сделать тихо, но Рокэ, водился среди прочих за ним такой порок, очень любил яркие представления, так, чтобы из участников через край хлестали гнев и радость. На следующий день вместе со свитой, взяв с собой Лионеля Савиньяка в роли беспристрастного свидетеля, Рокэ отправился с инспекцией в жеребячий загон.       Арнольд Арамона всё отрицал, а когда увидел письмо, написанное собственной рукой, затрясся и заорал на всё поместье:       — Это не я!       Но люди Алвы уже проверяли кухни и счётные книги, а Ли беседовал с младшим братом. С собой Арно привёл высокого сероглазого юношу с чуть застенчивой улыбкой. Рокэ сначала не понял, кого напоминает северянин, а потом мысленно помянул закатных кошек: сына покойного, убитого им Эгмонта Окделла, он предпочёл бы не видеть. Ли задавал вопросы, а Рокэ обращал внимание не на слова, а на некоторую скованность и смущение. Несмотря на то, что мальчишка Свина терпеть не мог, он старался не говорить гадостей, а на скрытые вопросы Ли о верности короне отвечал простодушно в духе:       — Мы вчера ели постный суп с чечевицей. Капитан Арамона сказал, что это лучший ужин для дворянина, который служит Олларам.       — Дерзите, сударь.       — Всего лишь не лгу.       Когда они ушли, Ли подмигнул Рокэ:       — Умненькая фиалочка, а изображает дуб. Сильвестр, конечно, хочет отослать мальчишку в Надор… но я бы рискнул.       — Тебе охота дразнить старого брюзгу?       — Я лишь вкладываюсь в будущее. Из этого поросёнка может выйти толк, если приложить немного усилий. Кроме того, такие красивые глаза и губы не каждый день встретишь…       Рокэ закатил глаза.       — Спать с оруженосцем пошло. Стыдись!       — А кто сказал, что я буду спать? На оруженосца должно быть приятно посмотреть. Да и сдаётся мне, этакая фиалочка не оценит ни зависимости, ни принуждения. Там такие демоны в глазах скачут! Ещё огреет по голове сковородкой. Или бутылкой. И вообще, моё сердце отдано своей стране.       — Извращенец. Ладно, нам с тобой ещё топить Арамону.       Вместе с Лионелем Рокэ посетил несколько занятий. Желая выказать чувства верноподданного, Свин попытался поддеть мальчишку Окделла, но тот не только не повелся, а в убийственно вежливой форме начал задавать вопросы о налоговой реформе Сильвестра, об увеличении расходов на армию и урезании вольности северных городов. Рокэ оценил ход. Мальчишка всеми силами старался сохранить достоинство своё и покойного отца, хотя явно хотел оторвать Свину голову. На фехтовании они с Ли не удержались и, сняв мундиры, пораспускали перед молодежью перья. Арамона поставил жеребят в пары и заставил их фехтовать, попутно проезжаясь по «лени и неусидчивости тех, кто мнит себя высокородными». Ричард Окделл не обращал на чужие слова никакого внимания. Свин поставил его в пару с вертлявым наследничком Колиньяров, которому не терпелось показать себя во всей красе на фоне увальня, вот только Ричард Окделл…       В бою и в музыке человек сбрасывает маски и делается настоящим. Рокэ не мог объяснить, как, но миг — и вместо зажатого и застенчивого мальчишки, из самой глубины глаз показалось что-то другое. Это другое изучало своего противника, предвидело его ходы и очень расчётливо позволило себя победить. Со стороны казалось, что это наследничек Колиньяров достал неумеху, который, вдобавок, подставился…       Но Рокэ помнил глаза и то, что сверкнуло в них.       Ричард Окделл очень не хотел на первое место. И очень не хотел поднять свою ценность в глазах первых людей Талига.       Арамона торжествовал. Он не чувствовал, что ему вот-вот выпишут пинка под зад.       Рокэ и Ли остались на ночь.       — Да у моей фиалочки, — мечтательно сказал Ли, — норов совсем не северный.       — Уймись, это мальчишка. Тебе в этом году тридцать.       — И что? Мальчишки растут быстро. И потом, кто сказал, что бессердечной скотине мне нужны сомнительные радости наших южных соседей? Оно быстро приедается, да все задницы на свете устроены одинаково. Я про другое. Хороший бриллиант требует хорошего ювелира. Иначе моя фиалочка превратиться в занозу для всех нас.       Не в силах слушать этот бред, Рокэ отправился пройтись по саду. Он совсем не удивился, найдя нарушителя.       Наследник Приддов сидел в глубине парка и учил выдру прыгать через кольцо. Что это дружба, а не дрессура, Рокэ понял сразу: ни один плененный зверь не будет так выделываться для хозяина.       — Нарушаем правила? — спросил Рокэ с весёлым любопытством. Лицо наследника Приддов сделалось бесстрастным.       Выдра развернулась к Рокэ и ощерилась.       — Господин Первый Маршал вправе меня наказать.       — Не буду. Не попадайтесь вместе с вашим приятелем.       — Подругой. Это она.       — Не знал, что выдры приручаются.       — Это Гретхен. Она гуляет сама по себе.       — И, вероятно, очень любит рыбу? Странно, мне казалось, здесь нет подходящих водоемов…       Рокэ предпочёл выбросить эту встречу из головы, но не смог: ночью кто-то из унаров стащил Арамоновы штаны, нашил на них надпись «Любимая задница кардинала Сильвестра». Унары хохотали, хохотали Рокэ, Лионель и их спутники. Ожидаемо, Арамона попытался обвинить во всём Ричарда Окделла, но тот…       Тот, видимо, владел навыком обращать чужие козни себе во благо.       — Это клевета. Я не крал награды господина Арамоны. Прошу Первого Маршала о расследовании.       Надо ли говорить — люди Рокэ нашли доказательства того, что слуги выполняли негласный приказ Арамоны?       Двумя росчерками пера Рокэ отправил Свина в отставку, а с ним три четверти слуг и наставников. Не воровали только отец Герман, ментор Жерар Шабли и ментор по фехтованию. Унаров распустили по домам. Впервые за четыреста лет день святого Фабиана был сорван.       Столица будет гудеть две недели самое меньшее. Ещё бы, вскрыть такой клоповник казнокрадства и злоупотреблений! Сообщать унарам новость он поехал лично, правда, добрался лишь под вечер: весь день сыпались дела. Вновь пришлось оставаться но ночь.       Проснулся Рокэ от грохота и гневного рычания. Продрав правый глаз, он высунулся в коридор и потерял дар речи: там была настоящая драка. Давешняя выдра скалила зубы и гоняла огромную крысу. Крыса хрипела от ужаса, но собиралась дорого продать свою жизнь. Наконец, выдра извернулась и прыгнула ей на шею, прокусив хребет, правда, напоследок крыса цапнула её за лапу. Выдра убежала, а Рокэ провел пальцами по векам:       — У Арамоны крысы — и те ядовитые.       Поутру он сообщил унарам, что их ждёт обратная дорога. И что Лаик в том виде, в котором его знали, исчерпал себя и отныне перестает существовать. Жеребята смотрели недоверчиво, а Окделл… Сын Эгмонта Окделла был слишком бледен даже для северянина и слишком неестественно держал правую руку.       — Останетесь, унар Ричард. Пройдёмте со мной.       Рокэ мог бы не вмешиваться, но жеребята Лаик — формально подопечные короны и Первого Маршала.       Мальчишка, слава всем кошкам Леворукого, не показывал фамильный норов, а слушался его. В кабинете Арамоны он, наконец, не выдержал и скривился от боли.       — Что произошло?       — Рука. Крыса. Вчера.       Ножом Рокэ разрезал рукав унарской формы. Плохо дело. Рана сильно загноилась, рука опухла. Если не принять меры, мальчишка останется калекой. И где эта свинья держала лекарский ларец?       Рокэ сложил вчетверо носовой платок.       — Хочешь кричать — кричи.       Мальчишка не издал ни звука, стоически терпел все болезненные движения, хотя, наверное, причина была в том, что он ничего не соображал от боли. Взгляд мутный, губа прокушена, высокий лоб покрыт бисеринками пота, и как бы не оказалось на зубах у крысы бешенства, но нет! Оно так быстро не развивается.       Рокэ налил в кубок тинту. Мерзейшая гадость, но как обезболивающее сойдёт.       — Пей.       Ричард Окделл сделал несколько глотков… и упал в обморок. Рокэ бы пошутил — как изнеженная дама, но зубоскалить про заражение крови не стал бы даже он.       Он усадил сына Эгмонта на стул, расстегнул ворот колета… И чуть не решил, что и в самом деле сошёл с ума.       На его глазах подборок юноши стал уже и нежнее, изменился челюстной угол и надбровные дуги, пропал кадык, округлилась и налилась грудь. Три минуты — и перед ним лежат не очаровательный юноша, а его сестра-близнец, высокая и длинноногая барышня. Губы… губы остались прежними, и как подозревал Рокэ, глаза тоже.       А вот родинки на щеке, под левым глазом у Ричарда не было, и правильно, любители по-имперски от такой пикантной детали с ума бы посходили.       Барышня открыла глаза, схватилась за голову, испуганно ойкнула.       — Ты кто?       Только и смог спросить Рокэ.       — Пересмешник, — ответила барышня тихим контральто, — мне конец?       С трудом она встала, и Рокэ с раздражением понял, что барышня ненамного, но выше него.       Ну, Эгмонт, ну, настрогал детей!       Пятерых. Двоих сыновей, младшего из которых даже не видел, и трёх дочерей.       — У меня вопрос… — Рокэ очень старался не злиться. — Ричард вообще был?       Барышня засмеялась. Очень горько и зло.       — Был и есть. Правда… когда я родилась… родился… моя мать приказала меня убить. Ну, знаете, родила эрэа в ночь, то ли сына, то ли дочь…       — Почему же вы живы?       — Отец не дал. Превращение — дар жрицы. К тому же, я его первенец.       Логично.       — И часто у вас в роду такое… случается?       — Раз в три-четыре поколения.       Любопытно сгубило не одну кошку. Рокэ чувствовал, что надо остановиться, что невежливо задавать такие вопросы, но… он всегда стремился удовлетворить свою страсть.       — И вы… Женщина или мужчина?       Барышня смутилась.       — И то, и другое. Могу быть матерью, могу стать отцом. Если захочу. Что меня ждёт?       Ещё полчаса назад Рокэ отправил бы унара Ричарда в Надор, но теперь он вообразил, что будет ждать в родном доме старшую дочь Эгмонта… а кроме того, что способна натворить девчонка с таким даром, имеющая ох какой зуб на Талиг.       Не так уж плохо, если вдуматься, было политическое заложничество.       — После всего, что между нами было, мне полагается на вас жениться.       Барышня подняла на него ясные и очень злые глаза.       — Можно сразу в петлю или в омут? Мы кровники.       — Сударыня, у вас отвратительное чувство юмора. Вы не можете покинуть Лаик вот так.       — Это я понимаю. Вы хотите задержать меня в столице?       Рокэ вдруг пришло красивое и изящное решение.       — О вашей особенности кто-то ещё знает?       — Только семья.       — Превосходно. Предлагаю вам место своего оруженосца. Обязанностей у вас не будет, не бойтесь. Ради вас ваша родня будет вести себя прилично, а вы завяжете полезные знакомства.       — А если я откажусь?       — Не откажетесь. Вы не хотите объясняться с матерью, а кроме того, вы не усидите дома и влезете в какую-нибудь авантюру. Женщин вроде вас хлебом не корми, дай опрокинуть царство. К слову, о царствах. Обещаю не покушаться на вашу честь. Ваши…мгм… стати не в моём вкусе.       Хотя фигура у барышни была хороша, но нет, Рокэ предпочитал изящных, утонченных женщин и нежных юношей.       Здесь ни утончённостью, ни нежностью, ни изяществом даже не пахло.       — Я этому рада.       — Последний вопрос: зачем вы всё это затеяли?       — Не люблю бесправия и насилия, — барышня положила ладони на лицо, будто собиралась умыться. — Прошу, отвернитесь.       — Что я там не видел?       Рокэ и не думал поворачиваться спиной. Не после Винной.       Барышня с тяжелым вздохом провела ладонями по лицу.       Выдвинулась вперёд челюсть, стали шире плечи, резко уменьшилась грудь. Барышня несколько раз глубоко вздохнула.       — Полный переход — это всегда больно.       Так у Рокэ появился оруженосец. Оруженосица.       Сначала Рокэ пытался узнать её имя, но барышня нравом вся пошла в своего папашу.       — Мы кровники. Угадайте. Обращение Ричард меня вполне устраивает. Ричард — тоже я.       Сначала Рокэ пошел по букве Р. Барышня пожимала плечами.       — Холодно.       К делу её все же приставить пришлось. Вернее, оно приставилось к ней само, когда после совещания в главном штабе разболтанные и расхлябанные штатные курьеры и курьеры трёх ближайших министерств вдруг начали доставлять письма и депеши вовремя, не пьянствовать в пути и не скандалить на почтовых станциях. Перед сдержанным и замкнутым Ричардом эта толпа бездельников и пьянчуг ходила на цыпочках.       Больше того, Ричард принадлежал к тому редкому числу людей, которые всегда помнили, где что лежит. Рокэ подумал, да и велел своему… своей подопечной упорядочить своё же расписание, и о чудо, оказалось, что у него каждый день оставалось четыре свободных часа. Ричард оказался не лишен чувства юмора, и времяпрепровождение в свете и при дворе обозвал «торговлей лицом», часы с дамами «налогом на порок», а неизбежные встречи с его высокопреосвященством «налогом на добродетель». Правда и мстительности господин оруженосец лишён не был, и разговоры с кардиналом шли всегда строго после посещения дам.       — А вы злюка!       Юноша печально вздохнул:       — Но ведь от заведения госпожи Жоржетты всего двадцать минут до священной коллегии. Я лишь берегу время монсеньора.       — Лучше бы вы приобщились к столичным порокам, юноша. Иначе о нас впрямь подумают, что мы спим. Мне наплевать, но ведь вы печетесь о своей репутации.       На скульптурных скулах вспыхнул румянец.       — Герцог Алва может не волноваться. Я никогда не стал бы так ронять себя. Есть вещи больше любви и телесного влечения.       — Ваша драгоценная честь?       — Да.       Юноша… ну, или барышня начинала злиться. Очень честно и сильно, и тыкать иголочкой вот в это живое и злое было, пожалуй, весело.       Катарина, как и почти все при дворе, была фальшива от вымученной улыбки до кончиков ногтей, тыкать её правдой в эту искусственность не приносило никакого удовольствия, но вот эта со своими живыми чувствами грела, как хороший костер.       — Большинство так не считает и судит по себе. Ричард, хоть в театр сходите. Или на собачьи бега. К слову, вас не увидишь на танцах и вечерах. Почему?       — Мне на них очень скучно. И не о чем говорить с этими людьми.       Как будто Рокэ есть, но он же не жаловался!       — Юноша, не уклоняйтесь от уплаты налогов. Это тяжкое преступление.       В остальном на Ричарда нельзя было пожаловаться: искусство не мозолить глаза Рокэ он освоил в совершенстве. Вскоре ему на стол легла объёмистая папка с докладной запиской: Жерар Шабли писал о необходимости создания государственного образования для дворян, о том, что шесть месяцев — ничтожный срок, о пересмотре всех принципов преподавания. Полгода обучения в Лаик он предлагал заменить двенадцатью годами всестороннего обучения, а затем, на четвертом и последней круге, разделить учеников на четыре ветви службы: военную, статскую, морскую и дипломатическую, обязательным изучением иностранных языков и вовлечением родителей в учёбу сыновей.       Начинание было очень толковым и могло принести пользу, но денег потребовало как на содержание четырех полков, не говоря уже о том, что набирать учеников пришлось бы каждый год.       Рокэ вызвал к себе своего оруженосца.       — Это ваш почин?       Ричард смутился.       — Отчасти. Я… я люблю своего младшего брата и хочу, чтобы у него было хорошее образование.       — За счёт казны? Хорошо устроились.       В серых глазах сверкнул гнев.       — После всего, что Оллары за четыреста лет сотворили с моей землёй и семьёй, после смерти моего отца Талиг, Оллары и лично вы должны мне ещё и не такое.       Рокэ восхищённо присвистнул. Вот же пигалица.       — Сударыня, Талиг не должен вам ничего.       — Тогда я тоже ничего не должна Талигу и могу отложиться в любую минуту. Надор — не королевская земля. Как Ноймаринен и Кэнналлоа, спасибо прабабушке Джеральдине.       Вот же зубастая маленькая тварь!       Погодите, Окделлы что, по меньшей мере, обводили всех вокруг пальца? При их полном неумении врать?       — Сколько ещё женщин в вашем роду занимало не своё место?       — Четверо только за этот круг. Я не женщина, монсеньор. И не мужчина.       — А кто же?       — Двуполый фиолетовый червяк из пустыни. Кем хочу сегодня — тем и буду.       Хлопок — и над головой Рокэ возвышался огромный фиолетовый червь с пастью, полной тысячей зубов, с которых капала ядовитая, проживающая пол в его кабинете слюна.       — Перестаньте портить мое имущество.       Хлопок — и Ричард вновь стал собой.       Господин оруженосец держал бесстрастное лицо, но по глазам Рокэ видел — паршивец ни о чём не жалел.       — Я взял вас на службу.       — Служба означает отношения долга в обе стороны. Вассалитет означает долг в обе стороны. Если вы что-то требуете, значит, вы должны что-то дать. Талигу нужен залог того, что эории и их вассалы не поднимут восстания, дворянам и моему младшему брату нужно хорошее образование.       — Вы торгуетесь, как гоган.       — Мы родичи. Дальние, монсеньор.       Ну и норов. Рокэ признавал доводы, но…. Не мог же он проиграть девчонке или сопляку!       — Вы не в том положении, чтобы ставить условия.       — А вы упускаете выгоду. Это потому что я младше, потому что вы убили моего отца и не хотите платить по счетам, или потому что я женщина?       Хлопок — и напротив Рокэ стоял кардинал Сильвестр и поскрипел знакомым голосом:       — Что вы на это скажете?       — Ещё одно превращение — и я снесу вам голову, сударыня. За государственное преступление.       Барышня поняла, что перешла все границы, и отступила.       — Не смею тревожить монсеньора.       — Стоять! Я не разрешал уйти. Я приму этого вашего Шабли, но вашей заслуги здесь нет ни капли. Богадельню Арамоны и впрямь следовало давно разогнать.       Но Ричард его уже не слушал, а хорошенько хлопнув дверью, сбежал из штаба. Ох уж эти женские истерики!       Рокэ размял виски. Кажется, барышня вообразила, что может сесть ему на шею и ножки свесить. Ничего, остынет и научится почтительности.       Не научилась. Вечером, на приеме новых послов, к Рокэ подошёл Лионель.       — Удели мне немного своего драгоценного времени.       Беспокоить по пустякам Лионель бы его не стал. Рокэ кивнул и вышел в одну из дворцовых комнат, в которых фрейлины любили скакать на священниках и гвардейцах.       — Послушай, Рокэ… — Лионель строго кашлянул. — Что ты вытворяешь?       — То же, что и всегда.       — Оно и видно. Послушай, ты взрослый мужчина, а мою фиалочку до слёз довел.       — Это моя фиалочка!       Особенно после того, что выслушал Рокэ от Сильвестра. Лионель скривился.       — Мой, с позволения сказать, оруженосец тебе наябедничал?       — Ричард! Тебе не стыдно? Мне пришлось вытягивать правду из него клещами. Этот нежный цветочек горд, как…. Парочка Леворуких. Рокэ, у мальчишки государственный ум.       — Государственный, прости, что?       — Ты опять ерничаешь. Ричард, конечно, наивен, но он хочет блага не только себе. Если направить это хорошее в нужное русло, он может сделать немало полезного. Талигу нужны грамотные люди, а не только вояки.       — Я, по-твоему, плохой эр?       — Как тебе сказать, отвратительный. Послушай, ты не видишь, что мальчик и этот его Шабли не вздыхают по Великой Талигойе, а предлагают разумные, взвешенные реформы. Мы застряли в прошлом веке.       — Это поют все.       — Да выслушай же наконец меня! Мы, конечно, превосходные военные. Но страна не может жить лишь войной. Дриксен и Гайифа уже делают нас не уровне низового и младшего командного состава. Они берут качеством. И они много вкладывают в людей. Самая умная голова ничего не стоит, если у неё дряхлое тело.       — Хорошо, и что ты хочешь?       — Сделать Талиг страной для жизни. И страной возможностей. Если у каждого будет кусок хлеба и уверенность в завтрашнем дне, если мы не будем загонять в нищету наше крестьянство, которое кормит нашу непобедимую армию, то у нас хотя бы не будут вспыхивать восстания каждые пять лет.       Рокэ чуть не спросил, а что делать ему в этом благорастворении воздусей, а главное, какая выгода Кэнналлоа от сытого и мирного Талига, который не надо усмирять, что тогда делать армии, но не успел. Лионель продолжил ехать на любимой лошадке.       — Шабли предлагает учить также и девочек.       — А на государственную службу он их брать не предлагает? Ум женщины — маленькое хозяйство. Её задача — детей рожать и дом вести.       — Даже для этого нужен ум и хотя бы знание детских болячек, а большая часть наших дворянок безграмотны, невежественны и суеверны. Это надо исправлять, пока это не исправили за нас.       — То есть ты поддерживаешь это прожектерство?       — Да. Дай моей фиалочке набить шишек и получить опыт. И держи её подальше от дриксенского гуся.       — Это МОЯ фиалочка.       — Так веди себя как господин и наставник, а не как дурак, которому важнее всего своя власть.       Лионель рассердился настолько, что заговорил напрямую, без намеков. Ах, бедняжка, ну да, некому петь в уши про свою великую любовь к Талигу, а тут — такие подходящие, прямо таки невинные уши! То ли смеяться, то ли разбить себе лоб!       Рокэ решил послушать этого самого Шабли в виде великого исключения.       — Надеюсь, ты не потребуешь извиняться перед Ричардом.       — Нет, конечно! Он твой оруженосец, он ниже тебя, сын бунтовщика и виноват. Жди, пока попросит прощения, я тебе это устрою.       Но вместо извинений Ричард лишь буркнул: «Я погорячился». Рокэ задрал бровь:       — Ещё одна такая сцена — отправитесь домой. Попытаетесь использовать меня или Лионеля как биту, чтобы колошматить ваших врагов — пеняйте на себя.       — Простите, это Рокэ. Я совсем забыл, — дерзко и покаянно бросило это чудовище, — что Первый Маршал — это одалиска в гареме, а не государственный служащий, у которого есть власть и ответственность.       Невоспитуема! Как Эгмонт не прибил такую доченьку?!       — Вам следует научиться уважению и покорности. Иначе на вас никто не женится.       — Мне говорила об этом моя мать, спасибо.       Упрямая ослица!       Рокэ представил, что наслушалась девчонка за семнадцать лет жизни от матери, и понял, что так ничего не добьётся.       — Сударыня, — попробовал он другую тактику, — умные женщины, если хотят чего-то добиться, вкладывают в голову мужчин мысль тихо и незаметно, и делают так, чтобы их мужья и отцы пришли к нужному выводу сами, а они здесь вовсе не при чём. Нужно немало ума и воли, чтобы казаться беспомощной, слабой и глупой, а вы несетесь к цели, как кавалерист!       — Лучше я потрачу свой ум и волю на свой Надор. Верно ли я поняла, что женщина должна дергать мужчин за ниточки, только потому что она женщина, слаба и иначе ей ничего не дадут? Вам от этого не противно?       — Таков порядок вещей. Мужчина защищает тех, кто слабее.       — А от кого защищает? От других мужчин, которые, конечно, настолько подлы, что тут же отберут чужое? Я живой человек, а не ваша собственность. У меня есть право на поступки и чувства.       — У вас этого никто не отнимает.       — Отнимаете. Вы. И злитесь, когда я защищаю себя. Со мной так нельзя.       — А как можно? — спросил Рокэ, желая уколоть и поставить на место эту пигалицу. Пигалица его снисходительности не оценила.       — Либо по-человечески, либо никак.       — Мало вас в детстве пороли, сударыня.       На Рокэ посмотрели с воистину бесконечной снисходительностью.       — Пока был жив отец, меня никто не смел тронуть даже пальцем. После его смерти меня ставили на горох, битый фарфор и пороли раз в три дня. Ещё меня оставляли без еды. Мне это не понравилось, и с тех пор я отвечаю ударом на удар. Когда мне исполнилось пятнадцать, я выхватила у матери кнут и ударила её сама четыре раза. С тех пор матушка предпочитает делать вид, что меня не существует. Вы думаете, я вас боюсь? Мне показать, во что превратили мою спину удары эрэа Мирабеллы?       — Не надо!       Что же, у этой девчонки хотя бы честный и справедливый счёт к нему. Рокэ это принял.       — Хотите правду: я вас ненавижу. Но свою мать я ненавижу сильнее. Вы убили моего отца и спасли мне жизнь. Я благодарна за это и верну долг. Но не ждите от меня покорности и покладистости.       Она все же сбросила колет и рубашку, так была зла, что забыла всякий стыд.       Рокэ присвистнул. То, что он видел, было немногим лучше его спины.       — Вы же… вы же можете вылечиться?       — Могу. Но я не хочу забывать о том, что делали со мной.       Кажется, это зовётся несовместимая с жизнью гордость. Девчонка оделась, а Рокэ достал из собственного лекарского ящика обезболивающее.       — Вы вольны считать меня убийцей и мерзавцем, но пока вы в моём доме, пейте-ка вот этот порошок. Здесь на месяц.       — Я вас об этом не просила.       — Это приказ. Скажите, — озаренный внезапной догадкой, Рокэ схватился за соломинку, — ваши родные сказали, что у нас с вашим отцом была линия?       — Что?!       Ах, какое честное, не наигранное удивление, какое оскорбленное и правильное чувство собственного достоинства, которого не было в Катарине!       Девчонка без сил опустилась в кресло и замкнулась. Рокэ налил ей и себе вина. Она глотнула и скривилась. Ох уж эта молодежь, никакого вкуса к настоящему сухому, всё им ликерчики подавай. Но пусть привыкает к хорошему.       — Я не хочу, чтобы вы приписывали мне лишнее благородство. Но вертеть вами друзьям вашего отца через это маленькое обстоятельство я не дам. Вас наверняка втянут в придворные игры.       — Не втянут. Я хочу выучить брата и забрать девочек из Надора. Кроме того, мне неинтересна эта мышиная возня за бриллиантовые блохоловки.       — Что, это всё? Это похоже на самоуничижение.       Барышня ничего не ответила, но с тех самых пор её отношение к Рокэ потеплело.       Жерара Шабли он принял через два дня. Лаикский ментор говорил очень убедительно и логично, приводил неопровержимые документы, а Рокэ… Рокэ подписал необходимые документы о создании королевского лицея в Ружском дворце. В этот же день барышня принесла папки, где лежали отобранные листы с именами и заслугами менторов.       — Мэтр Шабли очень рекомендовал этих людей. Они умеют заинтересовывать учеников, хорошо знают свои предметы, а кроме того, преподавали в Дриксен и Гайифе.       — Они точно не шпионы?       — Эр Лионель обещал проверить.       Ли действительно взялся за это дело со всем пылом и не отсеял ни одного. Дома у Рокэ он стал бывать чаще, а Ричарду то и дело передавал книжки из личной библиотеки для чтения.       — Держи руки подальше от моего оруженосца.       — Твой оруженосец тянется к знаниям, а мне нужны толковые люди. Постель — дело десятое. Уступи его мне, Рокэ. От Ричарда не будет толку на войне, он человек мира.       Да, конечно, и смотреть на то, как жизнь барышни этот любитель государственности поломает ещё больше.       — Ли, мой оруженосец не постель и не мебель. Иди к кошкам.       Читать барышня в самом деле очень любила. Рокэ постоянно видел ее за книгой, и не только за романчиками, который ей скоро наскучили, но за работами по истории, философии и поэзии. Сам Рокэ чтение не особенно жаловал: все эти вымученные страсти и страдания героев казались ему надуманными, но вот смотреть на хорошеньких актрис и милых юношей — это очень даже понимал. Весна повернула к лету, Сильвестр уже даже прекратил ворчать, погоды стояли изумительные, а Ричард целыми днями торчал в своей комнате. Хоть бы влез в какую-нибудь дурацкую историю и развлек заскучавшего эра, но нет, после выходки с Колиньяром, хотя та была презабавной, барышня сидела тише воды, ниже травы.       А было это так: на большом королевском балу Ричард подошёл… подошла со своим вечным расписанием и озабоченным лицом. Как раз закончили гайифскую павану, от которой Рокэ несколько утомился.       — Что на этот раз, юноша?       — С налогом на порок.        Ну и зачем было говорить вот так, во всеуслышание?       — Пошлите даме, к которой я не успеваю, цветы.       — Речь не о даме, — За спиной Ричарда он заметил наглого и вертлявого Эстебана Колиньяра, который всеми силами пытался удрать, но ему не давали. — Маркиз Сабве, мой соученик, спрашивал, нельзя ли ему встроиться в ваше расписание и заменить меня, раз уж я так плохо выполняю свои обязанности, о которых толкует вся столица.       Рокэ сразу понял, о каких обязанностях идёт речь. Колиньяр удушливо краснел от злости и унижения. Барышня держала его крепко.       — Что за глупости?       — Верно, глупости. Я совсем не помещаюсь в расписание монсеньора, но мне не верят.       — Да замолчи же ты!       Наследничек Колиньяров только что не лопался от злости. Двор над ним хихикал: ещё бы, хотел достать ненавистного соперника, а в результате подставил себя. Рокэ скучающе зевнул.       — Ричард, не беспокойте меня по таким пустякам. А вы, маркиз Сабве, в следующий раз спрашивайте напрямую у меня. Вынужден дать вам отставку. Мне нравятся брюнеты. Да ещё и с усами.       Кто-то из дам упал в обморок. Высшее общество получило повод для сплетен ещё на три недели. Дома Рокэ отсмеялся.       — Злюка.       — Этот навозный жук очень хочет на мое место, и раз за разом провоцирует меня то на дуэль, то на драку. Его семейка зарится на мой Надор, — барышня сложила пальцы в крайне неприличную фигуру, от которой солдатня — и та бы покраснела. — Перебьются.       — Где ваши манеры?       — Что вы, это всего лишь рука повивальной бабки!       Создатель, благослови Вольфганга фок Варзова, он Рокэ ни разу за три года не попытался убить.       — Нет, сударыня. Это гайифские пальчики, которыми паонские вояки ублажают друг друга, когда у них нет денег на дам. К слову, вы сами кого предпочитаете: кавалеров, прекрасных дам или талигскую государственность?       — Рябиновое варенье.       — Сударыня!       — Но я, правда, очень люблю рябиновой варенье!       — Всё. Хватит. Пожалуйста, не устраивайте впредь таких спектаклей. Это было мелко и некрасиво. И недостойно вашего отца, он, в конце концов, умел щадить завистливых недоумков.       О чудо, Рокэ послушали и устыдились.       Таких сцен барышня и впрямь больше не устраивала. Правда, конь её козлил, и Рокэ со скандалом и угрозами пришлось потребовать от неё пересесть на лошадь из его конюшни. Ездила барышня неплохо, и даже поладила с озорником Соро, который сам не свой сделался до свежих яблок. Однако Рокэ решил, что соловый плохо сочетается мастью с Моро, перед которым вдобавок отчаянно выделывался. Барышня пересела на покладистую Сону, а Соро принялся изображать тоску и вселенские страдания.       — А в лошадь вы, — спросил Рокэ, возвращаясь из лагеря, — превратиться сможете?       — Не смогу. Как и в муху. Перерасход сил.       — А в птицу?       — Смотря в какую, — барышня задумалась, — в орла точно смогу, а в воробья — нет. Ну, или это будет воробей-переросток.       Рокэ припомнил их перепалки, соединил в голове два и два.       — Это сильно больно?       — Не особо. Переход из женщины в мужчину… гораздо больнее и тяжелее, чем в собаку или выдру.       — А есть ли разница?       Рокэ было жуть как любопытно. Он сроду не хотел жить жизнью женщины, он бы умер от обязанностей и скуки, а тут у него под боком существо с лишней парой рук.       Барышня задумалась.       — В возможностях. И в голове. А ещё в том, что мне очень трудно держать одно лицо и не подражать. В детстве мне часто попадало…       — За что?       — За то, что часто передразнивала эрэа Мирабеллу.       Сильно же девчонка ненавидела мать!       Ладно, это было не его дело. Указ о создании лицея, наконец, подписал Фердинанд, разумеется, после одобрения Сильвестра. К началу осени обещали привести в порядок восточное крыло Ружского дворца, назначенный директором мэтр Шабли рассылал приглашения наставникам и ученикам, в число которых попал Алан Окделл, граф Горик, которому в конце лета исполнялось шесть лет.       — Не рановато ли? — спросил Рокэ барышню, но та лишь отмахнулась.       — Нет. Я хочу побыстрее вытащить брата из Надора.       — Вы понимаете, что подвергаете его жизнь риску?       — Понимаю. Никто не решится убить королевского воспитанника на глазах у короля. Ученики лицея — подопечные короны. Это эр Лионель подсказал.       Кошкин сын Ли продолжал облизываться.       — Послушай, — сказал он Рокэ во время их еженедельной с Эмилем пьянки, — не хочешь себе — уступи мне, а то ведёшь себя, как собака на капусте. Сам не ешь — и другим не даёшь. Обидно, когда такие губы никого не целуют!       Рокэ представил, что сделал бы его отец, попробуй сказать такое про Антонию или Инэс, и понял, что это ему не нравится.       — Мой оруженосец любит рябиновое варенье. Смирись.       — Кому сказать — не поверят! Ты хоть к куртизанке Ричарда отправь, а то скоро начнут болтать, что ты мужские браки введёшь.       Нет, спасибо!       Такими вещами должен заниматься отец или дядя, вдобавок, у барышни в голове романтическая чушь. Без, с позволения сказать, любви, эта заноза ни на кого не посмотрит, слишком гордая.       Да и какой мужчина спутается с женщиной выше него ростом… хотя тот же Ли на три пальца выше.       Это испортило настроение Рокэ окончательно.       В детстве родители звали его «кузнечиком» за мелкий для мужчины рост. Он, конечно, потом понял, что красив и обаятелен, да и высокие каблуки и мастерство в постели вместе с богатством быстро убедили его, что рост — это не главное, но…       Но внутри тебе всегда четырнадцать, и ты вертлявый чернявый задохлик-кузнечик. И плевать, что ты Первый Маршал Талига, Первый Любовник всё того же многогрешного Талига, красавец мужчина, на которого вешаются гроздьями, и что тебе вообще-то тридцать пять. Шило в заднице и обида на природу осталась всё там же.       Ага, а некие нахалки смотрят на тебя, как на почтеннейшую старую рухлядь, которая вот-вот помрёт от непомерного пьянства.       — Заткнитесь оба, — влез до сих пор молчавший Эмиль, любивший в жизни только женщин, — извращенцы. Дайте человеку разобраться, что ему нужно! Любит эту гадость — так научитесь варить. Или хотя бы Кончите поручите! Бедный Дикон…       Сама барышня вовсе не чувствовала себя обделённой или несчастной. Как-то раз Рокэ заметил Хуана с блюдечком молока в коридоре.       — Что это ты делаешь?       — Дор Рикардо кошку завел. Серую такую. С кистями на ушах. И прячет, будто мы разбойники. А жаль, красивая тварь. Всех крыс и мышь нам извела.       В комнате Ричарда было пусто, только окно стояло открытое.       Рокэ очень хотелось побиться об стену. Вместо этого он пошел в библиотеку, разговаривать с барышней. Той на месте не оказалось, Серхио сказал, что она ушла ровно четверть часа назад, зато Рокэ нашел кое-что интересное.       Переписанную от руки «Девушку с кувшином» с попутным разбором поступков главной героини. Рокэ зачитался, а под конец в его голове забрезжил призрак разгадки.       — Хуан, а кто нынче ставит «Девушку с кувшином»?       — Пока никто, но через три дня дают представление Рыбники.       Так в Олларии звали труппу под покровительством Вальтера Придда, одну из лучших в Золотых Землях.       — Выкупи мне ложу.       Театра Рокэ тоже не любил за наигранность и фальшь, но актриса, игравшая дору Марию — очень милая барышня среднего роста с темно-рыжими волосами и зелёно-голубыми глазами, несмотря на неопытность и некоторую робость поначалу, играла превосходно и с полной самоотдачей. Не прошло и десяти минут, как в неё по уши влюбился весь зал. С каждым мигом она, чувствуя поддержку зрителей, играла все лучше и лучше, отменно при этом веселя публику. Началась пьеса весело: дора Мария прикончила убийцу собственного отца, и сбежала от королевского правосудия, устроившись в дом взяточника-прокурадора компаньонкой хозяйки, где на неё сразу же начал засматриваться и сластолюбец-хозяин, и учитель танцев, который, естественно, оказался дворянином и сыном оклеветанного кривым правосудием человека. Так как это всё же была комедия, то в финале обошлось без четырех трупов возле виселицы ранним утром, все переженились, забыли страшную месть и простили друг друга.       Зрители долго хлопали и четырежды вызывали актеров на поклон. Распорядитель театров после всех поклонов и цветов представил гостям новое приобретение труппы:       — Эллин Шепард из Надора была рада служить вам и искусству, дамы и господа!       Да, конечно, лучше всего прятать булавки под пламенем свечи.       Рокэ выскользнул из театра и краткой дорогой дошел до дома.       В комнате Ричарда он сел на кресло в алькове и приготовился ждать.       На рассвете послышался скрежет когтей по камню, затем с обыкновенно-кошачьей грацией репы на пол свалилась собственно кошка. Убедившись, что никого нет, кошка потянулась и…       На её месте непременно оказалась бы барышня, не помешай ей Рокэ в середине действа:       — Могли бы прислать приглашение своему эру! — сказал он более задето, чем хотел.       С ойканьем барышня грохнулась на пол и попыталась спрятать пушистый дымчато-голубой хвост и кошачьи уши.       — Вас не учили стучаться в чужую комнату?! — спросила она возмущённо.       — А вас не учили, что дурить собственного эра плохо?       — Хорошо. Кто от моих действий пострадал? Я кого-то оставила сиротой, монсеньор?       Она убрала уши и хвост, став обычной рассерженной собой.       — Зачем вам понадобился театр?       — Затем. Мне хоть несколько часов в день надо быть собой. К тому же, я хочу понять, что такое быть женщиной.       Заноза.       — И как?       — Пока не поняла. Раз уж вы взялись следить и шпионить, пришлите пару корзин цветов.       Вот так наглость, Рокэ уже успел забыть оборотистость этой пигалицы!       — Мне не жалко, но вы могли бы честно сказать и попросить…       — И нарваться на ваше осуждение? Положение актрисы ничем не лучше куртизанки. Я хочу играть на сцене, но я не желаю ублажать тех, кого терпеть не могу. С вами никто не посмеет связаться.       — А с чего вы взяли, — с угрозой спросил Рокэ, — что я стану вам помогать?       — С того, что вы пришли на мой спектакль и остались довольны. Я видела вас в ложе. Вы, конечно, можете мне запретить, но тогда я примусь играть на деньги и проиграю Надор посланнику Дриксен или Гаунау!       Сказано это было так, что не приходилось сомневаться: барышня угрозу выполнит.       Ладно, актерство — это не бездарные придворные интриги. И даже не пьянство.       — После третьего спектакля, сударыня. Иначе возникнут не те слухи. Как вы вообще до театра додумались?       — Благодаря вам. Я поняла, что если не найду себе дело по душе, то меня разорвёт от злости.       — И вам нравится… кривляться перед публикой? Что бы сказал ваш отец?       Если дочь Рокэ пошла бы в актрисы, он бы лично её отравил. Нельзя же так позорить благородную фамилию и древний род!       Соберано Алваро… Рокэ почти не помнил старших сестер, но за такую выходку он бы точно велел пороть на конюшне. Герцогские дочери не должны так себя ронять.       Барышня, как всегда, его снисходительности не оценила.       — Я этого никогда не узнаю. Спасибо вам, Вальтеру Придду и эру Августу. Вы делаете, что хотите, но когда с вами расплачиваются вашей монетой, отчего-то злитесь.       — Разве терпение — не кольчуга сильного?       Барышня закатила глаза.       — Есть большая разница между терпением и терпячкой. Почему ради того, чтобы вам было хорошо, мне должно быть плохо и скучно? Почему я должна печься о вашей и чьей либо ещё чести, когда у меня есть своя и она не зависит от чужих взглядов?       — А от чего же зависит?       — От того, что я знаю о себе. Я твердо знаю, что никого не отравила, не оклеветала, не предала в суде и даже, о ужас, не утопила, не замучила и не вспорола беременной кошке брюхо!       Это был удар ниже пояса.       В детстве Рокэ так поступил с белоснежной любимицей Инес, которую отец отдал в Багряные Земли. Рокэ злился на сестру за то, что она его бросала, и отыгрался на беззащитной звере. Кошка вопила на всё Алвасете, а соберано Алваро… соберано Алваро всыпал младшему сыну ремня. Рокэ рассказал об этом Эгмонту, напившись.       Папенька барышни в молодости был весьма хорош собой, Рокэ спал направо и налево, и был не прочь хорошо и с удовольствием провести время, но упёртый северянин не замечал его авансов и был верен своей скучной жене и не менее скучной любовнице. Вот уж где нашло приют постоянство!       И вот теперь его дочь, насмешка над природой, цапается с тем, кто был не прочь затащить её уважаемого папеньку в постель. Комедия, достойная писаки Дидериха!       Да нет, этот ханжа скорее бы умер от разрыва селезёнки, чем написал бы такое! Рокэ сам не понимал, зачем во всё это влез.       Хотя, конечно, знал.       Не то чтобы он питал к Эгмонту неземную и неразделённую любовь, упаси Леворукий! Старший Окделл, при том, что подослал к нему убийц, был порядочным и добрым человеком, а они... они плохо расстались и не договорили. И иметь у себя хоть такое напоминание о человеке, который был не самой большой свиньёй в твоей жизни, оказалось и важно, и болезненно. Барышня очень любила отца. «Мне его не хватает», — чуть было не сказал Рокэ, но понял, как безнадежно пошло это звучит.       — Откуда вы знаете про кошку?       Барышня широко распахнула глаза.       — Какую кошку? Все мальчишки делают это, а потом поджигают девочкам волосы.       — А вы?       — А я решила, что у меня дома никого не будут бить и мучить. И поколотила этого дурака ледорубом. Отец тогда два года как умер.       Разговор следовало закончить. Рокэ дважды глубоко вздохнул.       — Пока вы живёте под моей крышей, делайте, что хотите в рамках разумного, но не попадайтесь. После того, как ваша служба закончится — вы уйдете из этого весёлого дома. Иначе ваш батюшка, сударыня, встанет из фамильной усыпальницы и оторвёт нам обоим голову.       На это барышня ничего не смогла возразить.       На выходе из её комнаты Рокэ бросил азартно:       — Раймонда?       — Создатель, нет!