Инь и Янь, или собака огородника

      К удивлению Рокэ, этому увещеванию барышня вняла и даже больше, дома у Рокэ наконец воцарились мир и тишина. Барышня либо тиранила курьеров и порученцев в штабе, либо пропадала с этим своим мэтром Шабли или в театре. Играла она, к слову, с каждым днём всё лучше и лучше, так что Рокэ пришлось в очередной раз согласиться с древними гальтарцами: женщины и актеры — по определению существа низшие, склонные к угодничеству и притворству. Их только и оставалось, что жалеть, как убогих и не вполне людей.       Были, конечно, исключения, вроде Октавии и Арлетты Савиньяк, но первую возвысила любовь Рамиро и Франциска, а у матери Лионеля и Эмиля были воистину мужские ум и воля. Глупость и ограниченность остальных следовало принять и относиться как к породистым кошечкам, задача которых мурчать, быть ласковыми, радовать хозяев хорошим здоровьем и лоснящейся шкуркой, приносить хорошеньких котят, а вовсе не поражать всех чудесами мужества и отваги.       Впрочем, на спектаклях барышни Рокэ отдыхал душой и развлекался, сравнивая, как не похожи между собой веселая хохотушка, умеющая рассмешить кого угодно и плачущая на сцене настоящими слезами, и неразговорчивый, замкнутый Ричард. Барышня не играла, а жила на сцене, так что Рокэ с чистой совестью отсылал ей корзины цветов и персиков, а пару раз забирал после представлений в своей карете. Хуана, правда, пришлось посвятить во все обстоятельства. Верный слуга сначала чуть не уронил челюсть, а потом преисполнился к барышне сочувствием.       — Что с тобой, старый пират?       — Жаль мне нашу барышню, соберано. Тяжело жить на свете, когда ты ни то, ни сё.       — В её роду это обычное дело. Тебе, конечно, лишней работы, следить за ней в этом борделе…       — Соберано, а разве двор не бордель? Наша барышня хоть людям радость приносит, а пираньи при дворе играют в живых людей. Ни Педро Кавальо, ни Леону Легарузе такое не придумать, они всё по шкафам да по дамам-невидимкам мастера.       — Давно ты заделался моралистом?       Хуан цыкнул языком.       — А я как старая шлюха: больше грешить не могу и надел власяницу.       — Не вздумай только заняться самобичеванием.       По словам того же Хуана, в труппе барышня вела себя на редкость осмотрительно и благоразумно. Не лезла на первые роли, не вляпывалась в интриги, оставляла подарки горничным, а главное — всячески подчеркивала свою неопытность перед взрослыми актрисами, и уж тем более никогда не встречала в их склоки. В середине лета ей поручили вторую главную роль: влюбленного в прекрасную графиню пажа. Рокэ бы посмеялся, но барышня подошла к роли со всей ответственностью. То есть, позволила Катарине навешать себе гиацинтов за уши.       — Марк и Лаконий! Сударыня! Вы что, поверили этой лжи? Я был о вас лучшего мнения!       Рокэ уже даже ругаться не мог.       В кого только пошла, ее папенька был мужчина серьёзный и обстоятельный, а у этой в голове ветер!       Барышня нехотя оторвалась от своей пьесы. Куда, куда эта юная бестолочь лезет!       — Эр Рокэ, верю не я, а Ричард.       — Ричард — это вы.       — Да. Ричард по уши влюблен в свою королеву, а мне в начале осени играть в спектакле. Наши интересы совпадают. Я не дам ему делать глупости.       — Вот как…. — Рокэ стало очень весело и он сел на стуле напротив, — что вы думаете о её величестве?       Барышня опустила ресницы. Создатель, Окделлы — его наказание! Вот этот жест она точно срисовала с папеньки.       Решено, как только демоны потащат Рокэ в Закат, он притащится в Рассвет и выскажет одному старому бородавочнику всё!       Вообще всё!       — Я нахожу её величество красивой женщиной, но бездарной комедианткой. Кто-то сказал ей, что она трагик, а она и поверила. Я бы не отказалась её сыграть. Лет через пять.       И ящик кэналлийского вдобавок! Молитвы и пяльцы, молитвы и пяльцы! Ладно, кому ты врёшь!       — Не думал, что вы, сударыня, столь неразборчивы. А-я то считал, что у вас вкус есть.       А бровь зачем так вздергивать и передразнивать старого эра? Кажется, Рокэ начинал понимать, почему герцогиня Мирабелла не любила дочь.       — Скучно играть одно и то же. Самые интересные роли — это там, где ты вытаскиваешь тьму из себя. Позвольте, я вам кое-что покажу.       Она вернулась через четверть часа в светленьком платье и неотличимая от Катарины. Рокэ почувствовал, как на шее встали дыбом волоски.       — Я, — заговорила барышня дрожащим голосом, — не вполне ещё освоила движения её величества и не подчинила себе голос, это лишь сырая заготовка. Но думал ли монсеньор, что на душе у таких слабых и испуганных людей. Её величество ведь так слаба, так беспомощна, так уязвима, она же упадёт, если ей не за что будет держаться… На кого она похожа?       Щелчок — и перед Рокэ возникло лицо Октавии с иконы. Его пробрало ознобом.       Вот же… маленькая выдра. Всякий раз она находит новые способы обойти запреты!       — Её величество, — вновь тот же дрожащий, испуганный голосок, звучащий слишком фальшиво, — очень любит сказку об узнице злого колдуна. Ещё её величество любила в детстве играть в куклы и откусывать головы прекрасным принцам. Слабость её величества так льстит тем, кто хвалится собственной силой. Это то, что лежит на поверхности. Но что там, в глубине?       Барышня с треском раскрыла веер с ирисами, а затем принялась рвать на клочки шелковый шарфик.       Лицо Катарины сделалось таким яростным, живым и уродливым, каким никогда не было в жизни.       — А в глубине там ненависть! В глубине там девочка. Девочка очень любит дергать своих живых кукол за ниточки. В глубине там бессердечие и жестокость. Но… что сделало её такой? Лжец лжёт, потому что у него нет другого способа получить желаемое. Вернее, он думает так. И вот это, эр Рокэ, я с удовольствием бы сыграла! Под конец всех тошнило бы от отвращения и сочувствия, но вот беда, наши драматурги женщинам пишут только любовь и вздохи, как будто в жизни нет других удовольствий. Ах, да, действительно, нет!       Рокэ наконец вспомнил, как дышать.       — Переоденьтесь. Значит, наша милая королева — занятный персонаж?       — Да. Она не трагик и даже не комедиантка. Она — кукольник. А кукольники всегда вырастают из страха и нелюбви.       — Вам её жаль.       Барышня грустно вздохнула.       — Мне жаль, когда людей превращают в кукольников и в поленья для костра. Только и всего. Рано или поздно они завираются так, что сами не отличают ложь от правды. Или умирают от руки тех, кому врали слишком долго.       На что могла наглядеться пигалица семнадцати лет, если пришла к таким выводам? Рокэ не хотел этого знать, но разум, привыкший считать, даже когда по комнате летали голубые львы, уже делал выводы из предпосылок, и они ему не нравились.       Поздновато он спохватился. Ему пять лет не было дела до отпрысков Эгмонта, а теперь что? Теперь в его доме живет девчонка-выдра, упёртая и решительная, как её родовая стихия.       И ведь не полезь Эгмонт в восстание, её жизнь сложилась бы не так. В семнадцать лет она вышла бы замуж за тихого и покладистого человека, готового принять, что у супруги есть некоторые слабости, рожала бы отцу внуков и попалась бы на зуб двух первым интриганам Талига.       Или за того же Ли… но за такую первосортную скотину, спящую по обе стороны кровати, Рокэ бы не отдал ни дочери, ни племянницы. Лионелю подойдет гаремная змеища, знающая, что ей не прыгнуть выше места второй жены. Барышня с её чувством собственного достоинства и твердоскальной глупой же справедливостью в гареме загнулась бы от тоски, либо нарвалась на чашечку шадди с бриллиантовой пылью.       К слову, о Ли. Тот внезапно возлюбил театр Придда и старался бывать на каждом представлении Пастушки. Ничего лишнего Ли себе не позволял, никаких сальностей или намёков, и букеты дарил подобранные с исключительным вкусом, но — оленья натура вскоре взяла свое.       — Тебе не стыдно?       — Ты же знаешь, что никогда и ни за что? Что на этот раз?       Лионель с удовольствием посмотрел на отражение свечи в бокале вина.       — Скажи, ты и наша милая Пастушка… Ты поддерживаешь юное дарование или ловишь с ней овечек на лугу?       Ожидаемый вопрос.       — А сам как думаешь?       Лионель прищурился и пригубил «Девичьей слезы».       — Я думаю, что ты стал непристойно скуп. Уж подарить сережки с изумрудом ты мог бы. И нанять приличного портного. А то вся Оллария судачит, что ты мало того, что ревнив, так держишь содержанку, которая тебя вообще-то радовать должна, в чёрном теле!       Рокэ терпеть не мог лгать, особенно ближайшему другу и мысленно скрестил пальцы.       — Это надорская гордость. Посмотри на Ричарда, это будет ходить с зарплатой на штанах, будто так и надо! Остальные — не лучше.       — Поверю тебе на слово, — Ли вытащил из-за пазухи бархатный футляр, — не передашь?       Рокэ поперхнулся вином. Нет, знаете, это слишком.       Внутри оказалось изумительной красоты ожерелье с изумрудами и бриллиантами. На точёной девичьей шее что барышни, что её личины украшение бы смотрелось изумительно.       — Ты просишь меня передать подарок моей содержанке? Ли, ты здоров?       — Нет, я смертельно болен и собираюсь назначить тебя душеприказчиком! Не пойми меня превратно… я никогда не перейду тебе дорогу ни с дамами, ни с кавалерами — но женщины тебе быстро надоедают, мужчины под тебя прогибаются ещё быстрее. Наша милая Пастушка надоест тебе, самое большее, к зиме. И как бедной девушке после этого жить? Кто будет оплачивать её счета, защищать от любителей распускать руки?       — И здесь, конечно, ты на роли любовного утешителя. Не треснет ли у вашей светлости рот?       — Думаю, нет. Мы бы поладили. После ужасного расставания женщины нуждаются в хорошем утешении. Но ты, Рокэ, собака на капусте. Жадина, козлятина, гаийфский барабан! Ричарда не трогай, Пастушку — не тревожь! Я терпеливый, я подожду позднего винограда. Думаю, ожидание того стоит. К слову, я ни разу не видел твоего оруженосца на спектаклях у Придда. Так ревнует, бедняжка?       — Граф Савиньяк, — с расстановкой ответил Рокэ, — со своими оруженосцами, любовниками, любовницами и содержанками я разберусь сам! Держи от них подальше свои руки, фамильную прыть и рога!       Барышня оказалась не лучше. С минуту она полюбовались камнями, а затем спросила как будто скучающим голосом:       — Сколько здесь? Тысяч двадцать?       — Все сорок. Ли не стал бы мелочиться.       С тяжёлым вздохом барышня захлопнула футляр.       — А ведь казался достойным человеком… Я не возьму. Это неприлично.       — Неприлично что?       — Дарить женщине, которая тебе не жена, не сестра и не дочь украшение, на которое Надор может безбедно жить четыре года. Мои родные курицу едят не каждый день, у нас прохудилась крыша, её надо чинить, а Лучшие Люди позволяют себе швыряться деньгами! А потом кто-то удивляется, что мы ненавидим Олларов! Меня не поймут актеры в театре, меня не поймёт моя родня, меня вообще никто не поймет! Начинающей актрисе такое носить не положено. Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я получаю роли через постель.       Так говорят о любой женщине, было бы из-за чего переживать!       Барышня, однако, выглядела оскорбленный и задетой, будто и впрямь приняла эти пустяки близко к сердцу.       — Вам есть дело до чужого мнения?       — Представьте себе, да!       — А от меня бы вы такой подарок приняли?       Рокэ дразнился. Вспышка бешенства в её глазах его порядком развлекла.       — От убийцы отца? У меня есть чувство собственного достоинства.       Она рассердилась ещё больше, и теперь походила на пустынную кобру, раздувающую капюшон. Рокэ с наслаждением выпил бокал «Крови».       — Я не убивал отца Пастушки.       — Пастушка — мой персонаж. Только попробуйте — и я ударю вас по голове подносом.       Сказано это было совсем свирепо.       — Покушение на жизнь своего эра — государственная измена.       — Измена кому? Государству, где овцы жрут людей?       — Довольно. Вы что, наслушались этих речей о свободе, равенстве и братстве? Я думал, вы умнее.       О чудо, барышня перестала шипеть и плеваться ядом и заговорила гораздо спокойнее.       — Мой отец учил меня, что дворянин должен своей земле и своей стране. Пока я вижу, что деньги, на которые можно было построить дороги, Лучшие Люди спускают на красные каблуки и дам полусвета!       — Только плебеи и нищие считают чужие деньги.       Она покраснела, и Рокэ понял, что попал ей в больное место, куда изначально не метил и не хотел. Да, но барышня так забавно злилась, что он чувствовал себя живым впервые за пять лет. Больше.       С самой Винной.       — Да, — ответила она со спокойным бешенством, — разумеется. Убитые и ограбленные сами виноваты в том, что их убили и ограбили. Я это знаю. Я знаю и то, что рано или поздно слова возвращаются тому, кто их произнёс, поступками и делами.       — Вы это сейчас о чём?       — О высшей справедливости.       — Её не существует. Смиритесь.       — Слушаюсь эра.       Она ушла, а Рокэ подумал, что, может, и хорошо, что старшенькая Эгмонта родилась такой. В мужчине подобная глупость и категоричность хотя бы переносима, рано или поздно все эти благородные идеалисты получают по лицу, но в женщине… Он вспомнил, как Катарина приняла от него алую ройю, и ей ничего не жало.       Рокэ хотел унизить и оскорбить эту ломаку. Он ещё не остыл от смерти Джастина Придда. «Ты шлюха, — говорил его подарок и Катарине, и всему двору, — ты продаёшься и покупаешься, и за подачки позволишь делать с собой вообще все, а потом будешь стоять на коленях, лепетать молитвы и дрожать. Так не стесняйся же стонать, когда речь пойдёт о плате».       Катарина всё поняла правильно. И даже изобразила средней бездарности спектакль.       Вспомнилась ему и Эмильена, как должное принимавшая изумруды за сыновей от другого мужчины, а жемчуг — за дочерей. И вот, дожив до половины жизни, Рокэ получил от судьбы то ли младшего брата, о котором в детстве тайно мечтал, то ли падчерицу, которая вовсе не торопилась побеждать злую мачеху терпением, добротой и небесной кротостью. Нет, хорошо, что старшенькая Эгмонта вот такая мелочная колючка и заноза. Будь Ричард на самом деле Ричардом, один там ощипанный сентиментальный Ворон повелся бы на семейное сходство… И не удержался бы.       Понимать это о себе Рокэ было ни кошки невесело, но барышню спасал ворчливый нрав и привычка скандалить чуть что. То есть на людях Ричард Окделл держался как доверчивое деревце, но за закрытыми дверями барышня вела себя будто следователь агарисской святейшей коллегии.       Лето клонилось к закату, Рокэ отчаянно скучал без войны и дуэлей, интриги Штанцлера не развлекали. Каштаны на улицах Олларии налились плодами, которые то и дело падали на головы прохожих. Плащи приходилось менять каждый день: к осени столица пропылялась так, что в ней нельзя было дышать.       Именно в один из таких дней к особняку приехала старенькая, но всё ещё крепкая карета, к которой неизвестный умелец приделал поворотные устройства. Из кареты выскочил светловолосый мальчишка в багрово-черном камзольчике, осветил двор широченный улыбкой и бросился на шею Ричарду!       — Брат-сестра!       Барышня изрядно смутилась и предупреждающе прошептала:       — Тихо, Эл. Здесь чужие.       Мальчишка повесил нос. Рокэ ясно видел, как этот ребенок огорчился от того, что расстроил обожаемую сестру.       Вслед за ним из кареты вышла высокая, хотя и слишком бледная девушка с длинноватой челюстью, похожая на жеребёнка, две тёмно-рыжие девочки помладше, вероятно, Эдит и Дейдре Окделл, и наконец круглая, толстая женщина, их тетушка, графиня Ларак. При виде племянника лицо её исказилось страхом.       — Мы долго ехали, Ричард.       — Благополучно ли, тетушка?       — Дороги ужасны, а я немолода для таких приключений. Твоя мать просила передать тебе свое расположение.       Рокэ велел выделить дамам Окделл гостевой флигель. Он мог бы пошутить, что зазорно незамужним девицам находится под крышей холостяка… Но барышня жила в его доме больше полугода.       Пока он предпочитал смотреть на неё, так сказать, в естественной среде обитания. И слепой бы заметил, что барышня очень любит брата и сестер, которые дичились такого богатства.       Вериги родовых законов и обычаев неотвратимы: Рокэ знал, что рано или поздно ему придется жениться и обеспечить Кэналлоа по меньшей мере двумя наследниками. К этому он относился как к неизбежности, любому знатному холостяку рано или поздно надлежит продать свою свободу подороже и терпеть до конца жизни печку, без которых, так сказать, не получишь пирожков. Но глядя на девочек Окделл, на веселого мальчишку, притащившему старшей сестре жареных каштанов, Рокэ ощутил пустоту и досаду. Всё, что делал в жизни Эгмонт, не стоило шкурки цикады, но дети у него получились славные, во многом вопреки стараниям родителей.       Аурелия Ларак не нравилась Рокэ слишком большой суетливостью и затаенным, загнанным в кости страхом. И все же эта женщина была в сто раз лучше герцогини Мирабеллы.       С разрешения Рокэ барышня пригласила детского портного, который пошил мальчишку очень красивую черно-белую форму для лицея и настоящую шляпу с пером.       — Дик, а что, ей полы подметать надо?       — Не подметать полы, а кланяться королю и королеве. Вот так!       Барышня, следовало отдать ей должное, мгновенно впитывала столичные манеры и изумительно носила любой костюм, что мужской, что женский. Она нутром чувствовала, как держать спину, как открывать веер и на какую высоту поднимать подбородок. В ней было издалека видно то, что соберано Алваро звал «старой породой», и то, чем Валмоны, Колиньяры и Манрики, несмотря на четыре сотни лет пребывания у кормушки так и не обзавелись.       В гальтарские времена старших дочерей из потомков Лита отдавали в храм, поддерживать священное пламя четверых. Девочек долго учили, и в первый день новой жизни они приносили обет безбрачия. Тридцать лет продолжалось их служение, замуж они после окончания службы выходили редко… Охотников связываться с теми, кто хранил завещания, священные книги и договоры, мог свидетельствовать в суде, теми, кто нёс в себе искру божественности, почти не находилось. Впрочем, жрицы Лита-судьи жили неплохо и так, в почёте и славе.       В барышне этот отблеск прежних времён и славы жил, горел ровным огоньком. Некстати Рокэ вспомнилось, что дуракам, вздумавшим учинить насилие над такой избранной девой сам Лит, по поверью, выжигал мозги за святотатство. Но это была лишь легенда: скорее всего жреческое сословие не давало в обиду одну из своих, и кара настигала преступника всеми возможными способами.       Окделлы недолго прожили у него. Спустя две недели барышня отвезла брата в Ружский лицей, а сестер перевезла в снятый рядом с площадью Оленя дом. Следующей весной, Лионель похлопотал, ко двору должны были представить Айрис — вторую, точнее, официально первую из девочек Окделл по старшинству.       — Честно говоря, — сказала накануне отъезда графины Аурелия, — я буду рада жить в доме поскромнее. В гостях хорошо, а у себя лучше. Да и сына я смогу видеть чаще…       — Я вас не гоню. Это мой подопечный щепетилен.       Графиня Ларак покраснела так, будто собиралась лишиться чувств.       — Сударь, скажите, как дворянин и мужчина, слухи о вас и об… известной нам особе… это правда?       Ох уж эта жеманость пятидесятилетних дур!       — Смотря что считать правдой. Мы живём в одном доме. Мы в одном доме, безусловно, спим.       — Я не об этом! Ричард… я вижу, что вы знаете. Вы слишком умны, чтобы не догадаться. Пожалуйста, будьте снисходительны. Девочка пошла на всё это унижение только ради нас! Пощадите Мирабеллу, сестру такая новость просто убьёт!       Рокэ впервые пожалел, что не может говорить гадостей в лицо таким вот тетушкам-клушам.       — О, значит, превращать жизнь своей дочери в кошмар — это такое проявление любви и заботы?!       Иначе с чего барышня выросла такой зубастой злюкой?!       Графиня Ларак втянула голову в плечи, отчего у неё обозначился даже не второй, а третий подбородок.       — Вы не знаете, о чём говорите. Сестре было нелегко. Первенец — и такой позор. Наша девочка… она с первых дней жизни такая. В ней… в ней всегда было что-то неправильное. Однажды сестра выпорола её за то, что она сбежала на речку и никого не предупредила, так… ночью я проснулась от крика. На груди у сестры лежала огромная черная змея и шипела! Она весь дом перепутала, только Эгмонт смог её успокоить. После его смерти всё стало совсем плохо. У сестры просто не осталось иного выхода. Вы не знаете, герцог Алва, каково жить, когда твой ребёнок…       — Довольно. Я вас услышал.       На открытии лицея Рокэ делал то, что умел не хуже, чем фехтовать и воевать: торговал лицом и с умным видом рассуждал о необходимости просвещения и образования, что жизнь не стоит на месте. Двадцать девять дворянских сыновей возрастом от шести до восьми лет, маминых любимчиков и пирожков, стояли, вытянувшись по струнке и шмыгая носами. Младший брат барышни в этом черно-белом выводке был самый мелкий. Наконец, под гром пушек подняли черно-белое знамя Талига, детей повели на занятия, а родительницы, старшие братья и сестры перезнакомились между собой. Рокэ с ужасом подумал, что лет через десять ему предстоит то же самое, и тогда ему будет ближе к пятидесяти. «Неправда, — сказал он себе твёрдо и решительно, — мне пока ещё тридцать пять и я не собираюсь на кладбище». В конце концов, он сам родился у отца, когда соберано Алваро было сорок пять. Чувство того, что жизнь проходит и значительная ее часть уже прожита, оказалась царапающим, поэтому Рокэ поехал развлекаться в общество знакомых горожаночек.       К театру, безупречно отдрессированному штабу, двору теперь прибавился ещё и лицей с попечительским советом, куда герцога Окделла запихнули просто по праву высокого происхождения. Рокэ этому радовался: большое количество обязанностей надёжно страховало барышню от встреч со Штанцлером, Катариной и кузеном. Но через две недели такой жизни барышня сделалась похожа на несвежий труп.       — Знаете что, — сказал ей Алва перед церемонией сбора плодов, — идите-ка спать.       — Но, монсеньор…       — Ричард, вы сейчас пушки под носом не заметите, не то, что очередное покушение. Идите и выспитесь. Как подобает, а не из баночки.       Барышня, хвала всем кошкам Леворукого, послушалась. На отсутствие рядом с Вовой оруженосца мгновенно обратили внимание во дворце.       — Но где же герцог Окделл? — пролепетала Катарина, вот уж кому было медом намазано.       — Герцог Окделл утомился, служа мне.       Посреди праздника его нашёл Ли.       — Что ты вытворяешь?       — Дай подумать. Пью вино? Разговариваю с тобой?       — Ты гробишь репутацию своего оруженосца. Тебе на себя наплевать, ну так подумай о мальчишке!       — С чего такие речи, Ли?       Лионель любезно улыбнулся Дженнифер Рокслей. Та понимающе улыбнулась в ответ.       — С того, что пока ты пил вино и ездил по лагерям, мы с твоим оруженосцем и мэтром Шабли стряпали на троих цели и задачи этого кошкиного лицея! Он мне скоро в кошмарах станет сниться! Фердинанд — подушка для иголок, его уважать не за что, но Ричард делает всё, чтобы исправить ошибки отца. Я не хочу терять толкового и ответственного человека из-за твоей любви дразнить гусей. А, кроме того, я не теряю надежды на взаимность. Вода камень точит!       Рокэ чуть было не макнул лучшего друга в фонтан с вином.       — Боюсь, Ричард не по этой части.       — Ты не знаешь наверняка, — глаза Ли подернулись мечтательной пленкой, — привязанный к постели женолюб делается покладист и сговорчив. Я прошу тебя, попридержи язык.       Рокэ не стал спрашивать Ли о Пастушке: возвращённое колье его порядком огорчило. В театре, насколько Рокэ мог судить, поведение барышни пользовалось странной славой. Она жила и одевалась на небольшое жалование, и не передавала высокопоставленному любовнику, то есть ему, никаких просьб. Из чего весь театр сделал вывод, что Пастушка либо очень умна, либо очень глупа, но там, где дело касалось актерской игры, к ней прислушивались всё чаще.       На первом представлении «Безумной круговерти» Рокэ быть не смог. Его вызвал к себе Сильвестр, который весь аж изнамекался на толстые обстоятельства агарисских сидельцев и на то, что весной начнутся большие неприятности. Рокэ вышел от кардинала за полночь и двух кварталах от своего дома заметил некрупного надорского сеттера с окровавленной пастью и перебитой лапой.       — Барышня!       При его виде собака завиляла хвостом. Рокэ завернул ее в плащ и понес домой. Он, в общем, догадывался, что случилось.       Прежде ему никогда не доводилось лечить зверей, но барышня даже под такой личиной сохраняла человеческий разум и все понимала. Рокэ потрепал её по ушам:       — Собакой вы мне нравитесь больше.       Хлопок — и на него смотрели уже с привычным недовольством.       — Грабители или любители женской ласки?       — Эстебан Колиньяр. Монсеньор, кажется, я убила его! Что теперь со мной будет?       — Разберемся.       Колиньяк лежал дома у отца, покусанный. С его слов, он перебрал на представлении, сказал девице Шепард пару любезностей, а она, неблагодарная такая, обратилась собакой и прокусила ему шею.       — Что за чушь я слышу? Люди не умеют превращаться в животных! Вы напугали мою даму, и что хуже, госпожу Реналь, старейшую актрису труппы, довели до сердечного приступа её левретку…       — Но там были зубы волка!       — Граф Сабве, если моя несравненная пастушка ещё раз пожалуется на вас, то вы отправитесь либо на кладбище, либо в Торку!       Дома барышня сидела грустная, даже книжку читала вверх ногами.       — Если вы скажете, что убитые и ограбленные сами виноваты в том, что их убили и ограбили, то я сначала вас ограблю, а затем убью!       — Не скажу. Хотите вина?       — Не хочу.       — Выпейте. Такое скотство обязательно надо запить. Мужчины, эрэа, временами… ну как, довольно часто ведут себя как полные скоты. Ваш отец рассказывал мне, что в Надоре насильников вешают вверх ногами.       — Кого ловят. Не ловят чаще. Никто не хочет терять рабочие руки. Поэтому… жены, сестры и дочери тихо травят отцов, братьев.       — Яд — оружие слабых.       — Вы сами выбиваете нам зубы и когти, что же вы удивляетесь, что мы защищает себя, как можем?!       Это прозвучало задето.       — Правило про убит и ограблен, сударыня, работает в обе стороны. Колиньяр напился, распустил руки, и вы чуть не отъели ему лицо. К слову, почему собака? Вы так хотели его сожрать?       — Да. Человечина — редкая мерзость.       — Тогда её тем более надо запить. Или на вашего брата, то есть сестру, плохо действует вино? Боитесь, что поведёте себя неподобающе?       Барышня наконец повернула голову, и Рокэ с неудовольствием отметил посеревшие брови, волосы и ресницы.       — Эр Рокэ, вам же целых тридцать пять!       Это прозвучало негодующе, так, будто Рокэ разменял семнадцатый десяток, и из него сыпался песок!       Рокэ расхохотался. В голос, с наслаждением.       — Сударыня, для своего возраста я прекрасно держусь и не жалуюсь на печень.       На голову Рокэ все же опустилась подушка.       — Сами виноваты.       Краски все же вернулись на скульптурное лицо. На её спектакль Рокэ дошел ближе к Зимнему Излому, когда актёры уже сыгрались.       Как говорили в Багряных Землях, барышня оттягивалась от души и палила тряпки. Весь зал хохотал над графом, решившим добиться от служанки жены права первой ночи, и не заметившим, как у него выросли ветвистые рога. Так изумительно играть всех на свете влюбленных ослов, начитавшихся рыцарских романчиков, мог только человек с большим опытом. Рокэ и не думал, что у него может так болеть живот. Ли, сидевший в той же ложе, не отставал.       — Друг мой, — спросил Ли, когда они вышли из театра, — Пастушка точно тебе не дочь?       Рокэ порадовался, что ничего не пил, иначе неприметно бы споткнулся.       — Я похож на мерзавца, который потащил бы дочь в это гнездо разврата? Ты плохо думаешь обо мне, Ли!       — Я лишь рассуждаю о характерах. Ты, прости, смотришь на неё не как на женщину, с которой спишь, а то ли как на сестру, то ли как на дочь, то ли как избранный отец, а может, и то, и другое разом. Здесь точно собака порылась.       О, проклятье! Рокэ вспомнил, почему во время их опытов с гайифщиной у них с Лионелем не вышло ничего, они только искололи щетиной щёки и поехали утешаться к девицам.       Ли был дотошен и въедлив, но самое главное… главное, ни один из ни не хотел уступать другому, и оба желали лишь брать. Два хладнокровных мерзавца, они знали друг друга как облупленных, кроме того, оба предпочитали для своих игр людей живых, с горячим сердцем, жаль, в последнее время такие перевелись.       — Что, вот что ты на меня так смотришь?       — Любопытство сгубило кошку, Ли.       — И это была прекрасная смерть. Рокэ, Излом близко. А ты завел две уязвимые точки. Просто удивительно, как их обоих до сих пор не использовали против тебя!       Обязательно орать об этом на всю улицу? Рокэ плотнее запахнулся в плащ.       — Пастушка слишком ничтожна, а мой оруженосец, как ты знаешь, преглуповат и наивен. Этот сдаст всех с потрохами.       Весной состоялось представление Айрис Окделл ко двору. Младшую сестру барышни тут же назначили фрейлиной к Катарине, а вместе с ней и двух свитских дам: капитаншу Луизу Арамону, вдову Свина, и её дочь Селину — прехорошенькую голубоглазую блондинку того типа, который как раз нравился Алве. Брата её барышня пристроила к Эмилю в кавалерию, и мальчишка Герард ходил счастливый. Рокэ только диву давался великодушию этой мелкой выдры.       — С чего такое благородство? — Спросил Алва после того, как они нанесли визит дамам. — Арамона же вас терпеть не мог.       — И я его тоже, — барышня вела под уздцы Сону и улыбнулась своим мыслях, — честно говоря, сначала велико было искушение потерять прошение Герарда. Но это глупо.       — Почему?       — Мне это невыгодно. Тетушка Аурелия — хороший человек, но болтлива и трусовата. Вдобавок, она любит размеренную жизнь, а двор — это королевство беспорядка. Айрис нужна дуэнья. Желательно вдова, чей муж был на хорошем счету у До… у кардинала Сильвестра. А, кроме того, — сквозь будто резцом высеченные черты проглянула хитрая мордочка, — я добилась своего. Арамону с позором вышвырнули из Лаик, да и Лаик больше нет. У нас в Надоре самым страшным наказанием считается казнь забвением. Имя человека выматывают из всех летописей и хронографов, его детям дают другую фамилию… через некоторое время я предложу Герарду взять фамилию — ну, скажем, Винтер. В армии много тех, у кого на Св… капитана Арамону был зуб.       — Вот ты какая, надорская месть! Мой пращур ещё дёшево отделался!       — Святой Алан и Рамиро Алва были равны. Свин злоупотреблял властью годами.       — И вы совсем не судите Герарда по отцу?       — Сужу. Но уважение заслуживают, монсеньор. Вряд ли госпожа Арамона была счастлива с этим человеком…       Поразительное великодушие!       — Госпожа Арамона получила место при дворе и возможность устроить свою судьбу, Айрис — дуэнью, а дочь госпожи Арамоны — возможность выйти замуж. Она очень красива.       Рокэ стало неприятно.       — Уж не любите ли вы радостей гаремных сестричек?       Барышня сначала не поняла, а затем рассмеялась.       — Селина Арамона в самом деле очень красива. Мне нет дела до чужих постелей и грехов, у меня есть свои.       — Очаровательно. Рената?       — Вы опять за своё? Нет.       Рокэ пробовал узнать у сестер барышни, но и Айрис, и Дейдре, и Эдит держались стойко. Только младшая подсказала:       — В имени моей сестры есть белое зерно.       — Бриджит?       — Не-а.       Рокэ перебрал все старонадорские имена. Буква Р у него кончилась.       — Рина? Ромола?       — Все ещё нет. Но ничего, святцы большие.       И показала ему, паршивка, свиной пятачок. Рокэ в ответ изобразил рога Леворукого.       — Эр Август вас не допекал?       — Тем же, чем обычно. Герцог Окделл не понимает намёков.       — А вы?       — А я всё ещё должна вам за руку. И за те разы.       Это прозвучало совсем тихо.       — Ваш отец на том свете будет мне в котле спинку тереть за всё, что я по вашей милости терплю.       Хотя, конечно, воплей будет на весь Закат. И срежет зубовный, куда без скрежета зубовного, это уже как-то неприлично.       — Вы сами этого хотели. Не жалуйтесь теперь.       Рокэ полагал, что лёгкого внушению бывшему однокорытнику барышни хватит. К Пастушке он и впрямь больше не тянул лап, но вот к Айрис Окделл... Маменька Колиньяра твердо нацелилась на родство с Великим Герцогом и как бы случайно заперла новенькую фрейлину королевы со своим сыночкой. Дальше сыночек утверждал, что его попытались соблазнить и завлечь, а Айрис Окделл — что над ней хотели надругаться, а затем дворцовый кот, которого отродясь во дворце не было, прыгнул на колиньярову филейную часть и почти оторвал когтями-вилками то, что дурные стихотворцы и скверные писаки зовут «мужским достоинством», а простонародье — «женилкой». Колиньяр взвыл. Айрис Окделл ударила этого любителя срывать чужие цветы насильно его же шпагой и сбежала через окно по водосточной трубе, где попалась на глаза гвардейцам Ли, от которого Рокэ узнал все подробности этой потрясающей истории.       Гвардейцы поклялись, что будут молчать и с негласного одобрения своего капитана накидали молодчику Колиньяру полную шляпу козьих яиц.       Барышня, как и положено старшему брату и главе семьи, не стала слушать кудахтанье придворного курятника, а вызвала Колиньяра на дуэль. Об этом Рокэ тоже узнал от Ли. Называется, стоило на два дня уехать с инспекцией, проверять, какой сброд набрали в Резервную армию. Дуэль кончилась для обоих участников плохо: Колиньяру барышня продырявила лёгкое, он — серьезно ранил ей, то есть не ей, а Ричарду, плечо, и теперь Ли изображал из себя многоопытную соблазнительницу, ухаживая за «дорогим родичем и другом Арно», Рокэ только закатывал глаза: там в обеих ипостасях было на что посмотреть. Ричард сидел с каменно-несчастным лицом и не замечал ни чужого поплывшего взгляда, ни авансов в свою сторону.       — Эта северная твердыня, — Ли построил страдальческое лицо, — слишком неприступна и добродетельна.       Рокэ почувствовал себя ещё большим мерзавцем, чем обычно, и соблазнительно понизил голос:       — Ты видел предмет своих нежных чувств без рубашки. И делал перевязку. Знаешь, сколько дам тебе сейчас завидует?       — Я тебя умоляю, все эти благородные эрэа делятся на два разряда: дам и дам, но не вам! Ладно, терпение — кольчуга сильного!       На всякий случай Рокэ вылил этому весеннему оленю на голову кувшин воды и вернулся уже к одетому Ричарду, который все ещё выглядел на редкость смущённым.       — Монсеньор, — спросило это горе, едва они вошли за ворота особняка, — эр Лионель что… из этих?       — Из этих и из тех. Но Ли понимает слово «нет», не переживайте. Как вас угораздило оказаться во дворце так вовремя?       Барышня страдальчески сморщила нос.       — Записка от сестры. Но Айрис сказала, что ничего мне не посылала. Это… это была западня?!       — Вероятно. Или у вас завелся во дворце союзник, который преследовал какие-то свои цели. Скоро заживёт рука?       — Через два дня. К спектаклю.       Как и следовало ожидать, Колиньяр не угомонился, и по Олларии пошла гулять сплетня, что Рокэ не только развратил своего оруженосца, но и соблазнил его сестру, а сам смотрит, как они с Катариной ублажают друг друга.       Рокэ поморщился. Игрища между женщинами казались ему ненастоящими, в них не было ни покорения, ни подчинения, ни овладения, ни борьбы за власть. Соитие с женщиной и, уж тем более, с мужчиной это всё давало, ну а дамы… да это всё равно, что удовлетворять себя одной рукой, разрядка и никакого удовольствия от этих томных вздохов и поглаживаний.       Увы, барышня могла высмеивать любые слухи о себе, но о сестре! Воистину, любовь делает дураками самых благоразумных. Ожидаемо, Колиньяр и семь его дружков нарвались на дуэль не только с оруженосцем Рокэ, но и четырьмя офицерами главного штаба, которые симпатизировали сдержанному и искреннему молодому человеку. Рокэ собрался явиться в Ноху гоголем… а подоспел к шапочному разбору. Компания Эстебана сидела связанная, барышня гоняла его между статуй.       — Сложить оружие! — приказал Рокэ. Барышня, то есть Ричард, теперь он ясно видел перед собой Ричарда, с неудовольствием поморщился, но приказ выполнил…       И получил очень подлый, ненавистный всем фехтовальщикам удар шпагой в локоть. Хлынула кровь. Барышня побледнела, к ней тут же бросились с помощью. Рокэ понял, что его терпение исчерпано.       — Герцог Окделл проиграл.       — Был приказ сложить оружие.       — Прошу меня простить. Я не расслышал.       — В позицию.       — Ч-что?       — Мне процитировать кодекс Франциска?       Рокэ покончил с наследником Колиньяров за три удара. На плитах Нохи стыло бездыханное тело. Барышня отвернулась, будто её мутило, и баюкала пострадавшую руку.       — Вы свободны, господа! Ричард, идемте.       — Нет ли у вас касеры? — спросила она посеревшими губами.       — Дома я прикажу подать вас горячего вина с травами.       Барышня тряхнула головой.       — Не мне. Нужно протереть шпагу. Там моя кровь.       Рокэ достал из седельной сумки Моро флягу и сделал требуемое.       — Для бывшего ученика Арамоны вы фехтуете на удивление пристойно.       — Беру уроки у одного дриксенца.       Рокэ почувствовал себя задетым. Уж могла бы его попросить, он бы не отказал… а потом вспомнил, как ревел в детстве Арно, когда лучший друг старшего брата пытался научить его ставить парус. Ещё Рокэ представил, что сказал бы в сторону женщины, занимающейся неженским делом, и понял, что тишина дома дороже. С барышни сталось бы огрызаться на каждое его слово десятком. Хорошо, когда твои наставники не знают всех твоих особых обстоятельств.       — Возьмите парочку уроков у Ли.       — Не раньше, чем он перестанет меня облизывать взглядом.       — Вы привлекательны и нравитесь и дамам, и кавалерам. Смиритесь.       — Создатель, — от щек барышни можно было поджигать фитили, — я всего лишь я! Я оборотень и пересмешник, а не развлечение!       Ох уж эти эсператистские святоши!       — Я, конечно, подлец и мерзавец, но это занятие очень приятно.       — Возможно. Вонзать зубы в шею своих врагов тоже приятно!       Рокэ предпочёл промолчать       Дома их застал нарочный:       — Пакет Первому Маршалу! Срочное донесение из Варасты!       Рокэ ждал бунта в Эпинэ, но вместо этого кто-то купил услуги бириссцев.       Совет меча превратился в сборище уродов, Рокэ и Сильвестра хотели утопить. Барышня слушала все эти вещи с мрачнейшим видом. После совета Рокэ повел её в шаддийную, где подавали лучший напиток в Олларии.       — Вы так переживаете, что топор палача доберется до моей шеи раньше вашего фамильного кинжала?       Барышня уставилась на него неподвижными глазами.       — Не смешно.       — То есть, вы всё же верите в мою счастливую звезду? Польщён!       — Ренкваха тоже считалась непроходимой. Меня беспокоит другое: будем ли мы все есть в следующем году собственные сапоги? Или Фома Урготский продаст Талигу талигский же хлеб по тройной цене?       — Не преувеличивайте и делайте то, что умеете лучше всего: растолкайте бездельников в Главном Штабе. Всё будет хорошо. Спорим на белого коня?       — Монсеньор, если я проспорю, то велю прислать вам из Надора самую страшную клячу! И на ней принимать парад!       Нет, Эгмонт, за такое спинки будет мало!       Перед отъездом из Олларии барышня вернулась от дриксенского гуся грустная и злая.       — Вам опять наболтали про Великую Талигойю?       — И про неё тоже. Завоеватели и захватчики, эр Рокэ, везде одни и те же.