Инь и Янь, или собака огородника

      Что барышня умела превосходно — так это устраивать работу других. Впервые за все кампании Рокэ его донесения доходили до разных частей и подразделений армии настолько быстро и без ошибок. Слаженность действий выросла в разы, старшие офицеры только диву давались, а потом потребовали Ричарда к ответу.       — Это всего лишь усовершенствованный дриксенский световой алфавит. Они используют световые сигналы и зеркала для навигации, связи между кораблями и предупреждении об опасности. Это изобретение Олафа Кальдмеера.       — И откуда же вы знаете об этом?       Это спросил Курт Вейзель, уже задетый, что нельзя провернуть такое с его разлюбезными пушками.       — Мой учитель фехтования рассказал об этом.       — Учитель? — Бергер не верил своим ушам. — Разве это не обязанность эра, учить оруженосца?       — Мы кровники, генерал Вейзель. Это поступок бы всё многократно усложнил.       Да куда уж сложнее!       Армия тащилась по берегу Расанны, солдаты и офицеры много толковали о том, что нельзя вычистить под корень летучие отряды, но где только наша не пропадала, и с кем только наша не пропадала. С запада тянулся чёрный дым: это горела варастийская пшеница глубоко в степи. Рокэ хладнокровно про себя считал, что придётся сделать, чтобы и Золотой Договор не нарушить, и утихомирить Кагету раз и навсегда.       В Тронко Рокэ нашел бестолковщину, плохое снабжение и первых раненых, чьё состояние исчерпывающе рассказало, каких бандитов вырастил себе Белый Лис.       Пока он использовал время, чтобы дать армии и себе отдохнуть, а заодно присмотреться к здешним нравам. Племянница губернатора оказалась хороша собой и умела, Рокэ с большим удовольствием провел время с рыжей красоткой, Эмиля, как всегда, окружал цветник влюбленных дам, ещё бы, кто не любит кавалеристов, а Ричард… Ричард подружился с лекаркой лет двадцати восьми, вдовой с ребенком. Её муж пару лет назад погиб, не давая моровому поветрию расползтись по Варасте. Этель Розье — так звали вдовушку — по строгим столичным меркам никто не назвал бы красавицей. Мягкое лицо с чуть приподнятыми уголками глаз и тонкими губами было лишено обычного для женщин такого рода обаяния или хотя бы умения нравиться. Вот волосы: густые, черные, три раза уложенные вокруг головы, были хороши. Сын её — сообразительный и упрямый мальчишка — больше всего на свете любил воду. Ричард привёл свою протеже на четвертый день и твердым, решительным тоном объявил, что господа Розье предлагает проводить сортировку раненных, чтобы лекари не метались по госпиталю, как подстреленные чайки. Ричард также сказал, что, согласно статистике, только треть потерей приходится на бои, остальное довершают раны, неправильное лечение, понос и вши.       — И к чему это всё приведет, госпожа Розье?       Лекарка ничуть не смутилась и ответила мягким голосом:       — Вы выиграете войну вернувшимися в строй. Кроме того, нужно обучить не только лекарей и врачей, но и их помощников…       Рокэ поставил подпись в трёх местах, а затем объявил Ричарду, что тот остаётся в Тронко, обеспечивать снабжение, устраивать работу тыловых госпиталей и следить, чтобы среди беженцев не вспыхнуло бунта и голода.       — Хорошо… — господин оруженосец не верил своим ушам. — Я лишь подберу монсеньору толковых порученцев.       Рокэ ждал обиды, слёз и скандалов, но он в очередной раз был вынужден признать, что не понимает, о чём думает барышня. Сам он руководствовался простой истиной: армия не место для женщины, тем более благородной, если она, конечно, не шпионка, маркитантка или шлюха. Мужчина на поле боя, вдали от ярма закона и правила, без всевидящего ока общины и власти мгновенно превращается в одержимое похотью и ненавистью тупое животное, особенно пехота, куда вечно набирали всякий сброд. Задача командира сделать так, чтобы солдат подчинялся приказам, не творил глупостей и бесчинств по отношению к своим обывателям и пейзанам. Допустить в эту вонючую клоаку дальше входа дочь старой и уважаемой семьи, дочь Эгмонта, наконец, Рокэ не желал. Не говоря уж о том, что женщинам не следует смотреть на трупы тех, кого он прогонит сквозь строй или расстреляет за дезертирство. Помнится, у матери так однажды случился выкидыш, а ведь дора Долорес сроду не страдала слабостью нервов. Да, на такую глупость бы даже соберано Алваро притащился бы с того света и влепил сыну оплеуху за потрясающую тупость.       Но барышня и не думала обижаться. Проводив лекарку, она посмотрела на Рокэ с такой благодарностью, что он забеспокоился: не поднимет ли голову его проклятье?       — Если монсеньор считает, что я принесу больше пользы здесь, значит так надо и должно.       Можно без этого отвратительного слова? У Рокэ всю жизнь были мерзейшие отношения со словами «долг» и «надо».       — Здесь тыл, и вы сможете оставаться наедине с собой несколько часов.       Чем дальше уходила армия, тем больше все были на виду, и тем меньше у барышни получалось соблюдать собственное правило про несколько часов. С каждым днём она выглядела всё хуже и хуже.       — Спасибо, что подумали обо мне.       — Я думаю всегда только о себе, не забывайте. К слову, как вы вывернулись с театром?       Барышня зарделась ярче утренней зари:       — Жена… жена распорядителя из Надора. Она… такая же как я. Она сразу поняла, кто перед ней, и предложила приходить спускать пар, а у меня вдруг получилось. Летом почти не дают спектаклей, в основном, готовят будущие. Мы решили, что девица Шепард заболела чахоткой и уехала лечиться. На море.       Прелесть какая! Про Людвига Рихтера говорили в юности, что он крайне неразборчив и тащит себе в постель всё, симпатичнее лавки. Лет пятнадцать назад он женился, и все его безумства кончились. Все приписывали это влиянию строгой и набожной жены, а на самом деле…       На самом деле жена его молилась вовсе не Создателю.       — Умно. Вы счастливы на сцене?       — Да.       Что же, это счастье ненадолго, всего лишь до конца службы, а пока… пока пусть радуется.       Рокэ решил, что как вернётся, поговорит с барышней про Излом и проклятую божественную молотилку, вырезавшую раз в четыреста лет всех мужчин в роду. Порой ему казалось, что Кэртиану создали не Четверо, а склочная, неумная, ненавидящая мужчин, глубоко несчастная в жизни и любви сплетница, но он отметал эту мысль, как недостойную. Женщины, если на то пошло, кошки с две понимали в стратегии и военном деле. Самое большее, на что хватило бы таких куриных мозгов — заурядный романчик о любви красавца мужчины к серой и заурядной дурочке.       Эта метафизика никак не помогала ему выиграть войну, но отменно развлекала в дороге, когда Рокэ поминутно хотелось прибить новых порученцев и Герарда Арамону, который, конечно, был хороший и достойный юноша, и принадлежал, как сам Рокэ, к славному племени жаворонков, но… Вот барышня отлично знала, где что лежит, кто кому что сказал, и всегда была в курсе, какой офицер предложил что-то новое и толковое, кого следовало приставить к награде, а кто полирует паркет. Рокэ двадцать раз пожалел о своём решении и раздражался по пустякам, а Эмиль, змеюка такая, только смеялся.       — Герард не Ричард. Дай мальчишке втянуться.       Юный Арамона подружился с Оскаром Феншо — одним из тех, кто ублажал Катарину в садике достопамятного аббатства. Рокэ смотрел бы на это сквозь пальцы, не с Эмилем же было мальчишке любезничать, если бы… Если бы не безнадёжно капитанские мозги Феншо, не его привычки зарываться, вестись на любую провокацию и нарушать приказы начальства. Приказ о расстреле (Рокэ всегда старался соблюдать букву закона, чтобы его враги ни к чему не смогли придраться) он подписал почти с удовольствием. Мальчишка Арамона, правда, оказался впечатлителен и сентиментален, и, поддавшись порыву, сбежал в степь.       Горожанин. Совершеннейшая бестолочь, не умеющая выживать. Рокэ подозвал Клауса Коннера с его лохматой собакой.       — Вы знаете, что делать.       Коннер вернулся через два часа. Без мальчишки.       — Как такое могло случиться?       — Не знаю я, монсеньор! Лово его чуял, а потом след потерял! Не мог же парень ваш сквозь землю провалиться!       Герард вернулся через три часа сам, когда на небе уже показались первые звёзды.       — Вас где носило?!       — Я заблудился, — Герард покаянно повесил голову, — монсеньор, я так больше не буду делать!       Хорошо, главное жив, но гауптвахту арамонов недоросль себе заработал!       — Как нашли обратную дорогу? — спросил Рокэ уже после отбытия наказания. Мальчишка скосил глаза.       — Орёл вывел.       — Какой ещё орёл?       — Большущий. С белой головой и черными когтями.       Мистика! Или барышня?       Да нет, не стала бы она так далеко летать, когда в Тронко полно работы. Скорее всего, иногда орлы — это просто орлы. Лучше подумать, чей сын Герард на самом деле? Он ничуть не похож на своего папашу, да и госпожа Арамона не блистала красотой. Что-то здесь не так.       Армия ушла дальше, настроение у Рокэ портилось все больше и больше. Он ещё в первый день войны знал, что ему придется утопить бирисских выродков, как котят. Они этого заслужили, нечего было лезть в Талиг, но в роду Алва победу делали из всего. Даже из утопленных ублюдочных младенцев, хотя кое-какие сентиментальные души вроде того же Герарда и ограниченного в своей добродетели старины Вейзеля его решение ужаснуло.       — Запомните раз и на всю жизнь, Герард. Бириссцы — бандиты и головорезы, а не люди. С ними нельзя договариваться, они понимают только язык грубой силы. Их нужно вырезать под корень, чтобы сыновья не смогли вырасти и пойти мстить за отцов.       — Но это же бесчеловечно!       Это он что, барышни наслушался?       — А жечь деревни в Варасте?       После Барсовых Очей бирисцы озверели, и Рокэ ничего не осталось, как отдать приказ о зачистке двух крупных сёл.       — Не щадить никого. Сентиментальность оставьте для дома. Но прежде всем снять форму и знаки отличия. Переоденьтесь в то, что носят наши друзья бакраны.       Дошло до того, что Эмиль и Курт взбунтовались. В порыве злости Рокэ сорвал с него перевязи и отправил воевать рядовыми. На их место тут же нашлась замена, и уж эти люди с Рокэ не спорили.       Его солдаты хорошо умели исполнять приказы, и вскоре в селе Верхний Барсан не осталось ни одного живого человека. По улицам валялись обезображенные трупы, которые Рокэ строго настрого запретил хоронить. Несколько старух с детьми укрылись в святилище их Бога-Барса. По молчаливому приказу Рокэ бабок разрубили пополам, а детям — злобным, верещащим щенкам — размозжили головы.       — Уходим.       Спустя два дня в ставку Рокэ принесли ноту от Адегмара, который упрекал герцога Алву в военных преступлениях и истреблении бирисского народа.       — Что за чушь! Нас там не было.       — А кто был, Рокэ?       Эмиля и Курта он уже восстановил в звании, все же идти на Дараму с необстрелянными командирами было не слишком умной затеей.       — Солдаты и офицеры королевства Бакра, чей народ бириссцы истребляли веками. Запомните все: бириссцы дикари и даже не люди.       — Бириссцы дикари и даже не люди!       Дараму он выиграл, как и всю эту войну.       Армия его обожала и возвращалась домой с победой, не испытывая трудностей со снабжением и фуражом: барышня и рыжий Манрик работали на совесть. Рокэ даже задумался, что возможно, соберано Алваро был не прав, и от женщин есть польза огромному механизму армии, в том же снабжении и госпиталях: за ранеными они ухаживали куда внимательнее. Отец, правда, говорил, что каждая из тех, кто рвется в место, которое веками принадлежит мужчинам, какими бы высокими словами не прикрывалась, на деле жаждет лишь раздвигать ноги перед первым встречным, безудержно наполнять свою утробу семенем и размножаться. Обозные шлюхи, конечно, никогда не переводились, да и было это ремесло, в отличие от труда земледельца, лёгким и ненапряжным, но эти потасканные, пропитые, как правило, деревенские бабы или женщины из городских низов ничего не знали и не хотели уметь, в отличие от дворянок, мещанок и купчих, которые на свои деньги покупали лекарства, продовольствие, обмундирование и простраивали цепочки поставок в обход захваченных бириссцами земель. Без такого сильного подспорья Рокэ провозился бы до середины осени самое меньшее, а так — это была самая короткая и лёгкая его кампания. Барышня за хорошую службу заслужила орден и звание.       Кроме того, Рокэ действительно первым в истории Золотых Земель выиграл войну не новым призывом, а вернувшимися в строй ранеными, и это пока не укладывалось в голове.       Обычно солдат — пушечное мясо, живёт плохо и не дольше пяти лет. Муштра, чувство сопричастности сильному, жёсткая дисциплина приучает этих людей слушаться и обожать своего командира, который посылает их на смерть, причем смерть страшную и болезненную, но теперь… теперь Рокэ задумался, а как изменится его армия после того, как окажется, что большую часть раненых можно вылечить, а тиф и смерть от разрыва кишок — предотвратить?       Он вернулся в Тронко среди ночи, когда восточный край неба начал светать.       — Мы ждали вас лишь к обеду.       Рыжий Манрик недовольно щурил сонные глаза.       — Человек предполагает, а лошади скачут быстрее. Где мой оруженосец?       — У вдовы Розье.       В окнах первого этажа, там, где находилась кухня, горел свет. Из любопытства Рокэ заглянул внутрь.       С сосредоточенным и погруженным в себя видом барышня просеивала муку и месила тесто, напевая при этом себе под нос. Певческий голос у неё оказался очень приятный, она не фальшивила, но языка, хоть убей, Рокэ не знал. Зато вдоволь полюбовался сильными руками и крепкими локтями: рукава своей рубашки барышня закатала, чтобы не мешали.       — Может, пригласите войти своего эра!       — Вы вернулись? Так рано!       — В том числе и вашими молитвами. Не знал, что вы печёте.       Ни с того ни с сего барышня смутилась так, что покраснели и шея, и уши. Она торопливо открыла Рокэ дверь, вымыла руки и поправила багрово-чёрную косынку на голове.       — Это наш обычай. Отец, когда возвращался домой из Торки, всегда пёк хлеб. Наше слово «тан» — это и хозяин, и владыка, и тот, кто печёт хлеб.       Она явно очень старалась, вылепляя из пахнущего корицей и мёдом теста фигурки собак, быков и вепрей.       — И вы, конечно, помогали отцу?       Рокэ не удержался и стащил кусочек благоухающего пряностями теста, который даже в сыром виде таял во рту, за что и пребольно получил вышитым петухами полотенцем.       — Вам жалко куска теста? Для своего эра! Какая же вы жадина!       Рокэ вновь стукнули полотенцем. Глаза гневно сверкали, ноздри точеного носа раздувались.       — Это не вам! Не воруйте.       — Как всегда, злюка. Вы часто помогали отцу?       — У нас дома все умеют печь, и мужчины, и женщины. Но есть вещи, которые должны делать только мужчины. Или только женщины.       — А вы делаете и то, и то, скрестив пальцы? Вот ты какая, надорская правдивость!       В третий раз Рокэ стукнуть себя не дал, а отобрал полотенце на нужды талигской армии и флота.       Барышня разожгла печь и посадила хлеб подходить.       — Монсеньор, — обратилась барышня к нему крайне напряжённо, — я бы хотела просить вас о зачислении Мишеля Розье в лицей.       Что? Этого невоспитанного и дикого звереныша без капли манер?! Да барышня спятила. В равенство хорошо играть на войне, где нет правил и законов обычного времени, но в мирной жизни каждый должен знать своё место, помнить о нём и заслуживать свой хлеб.       — Он неподходящего происхождения.       — Его отец — дворянин, а мать — дочь ординара. В этом отношении он ровня другим ученикам.       — Кто вы такая, и что сотворили с моей подопечной? Где ваша сословная честь?!       — Моя честь всегда при мне. Монсеньор, мы четыреста живём на бочке с порохом. Старое дворянство не любит наво… людей Франциска, который их ограбил, люди Франциска не любят старую знать. Эта бочка, если мы ничего не станем делать, скоро взорвётся. Кроме того… кроме того, Люсьен Розье был потомком колонистов, заселивших Варасту после мора. Он сделал всё возможное и два года назад не дал сусликовой чуме вырваться. Человек отдал свою жизнь. Теперь мы должны позаботиться о его семье.       Рокэ ненавидел слово «должны» и все производные от него, но признавал правоту барышни. За потерю кормильца Талиг и впрямь должен был вдове Розье и её сыну.       — Мальчишка запущен и дурно воспитан.       — Уже нет. Мишель Розье умён и талантлив, он быстро учится и понимает, что к чему.       — Да просто признайтесь, что подбираете своему брату помощника и доверенное лицо.       — Разве я поступаю дурно?       — Скорее как гоганнский старейшина, решивший захватить мир. Ладно, несите перо и бумагу.       Хотя… прежде Рокэ решил проэкзаменовать мальчишку, и после решить, брать его или нет.       Через четыре часа дошел хлеб, барышня нацепила личину, а вдова Розье проснулась.       — Вы не обязаны были…       — Ваша кухарка обварила руку, а мне... Есть вещи, которые не стоит забывать. Верно, Мишель?       — Верно. Дядя Ричард, объясните мне, пожалуйста, землеописание.       Уже дядя Ричард! Любопытно, насколько далеко всё зашло между барышней и вдовушкой. Госпожа Розье держалась со спокойным уважением, без подобострастия, обычного для временных любовниц знати или высокопоставленных военных, и вела себя, скорее, как хороший друг. Барышня была вежлива и предупредительна, и уж точно нельзя было заподозрить её во всех этих гаремных глупостях: варастийка, что дворянка, что крестьянка, в двадцать восемь лет почти старуха.       Пока Рокэ наблюдал за тем, насколько терпеливо барышня объясняла живому и крайне непоседливому мальчишке землеописание. Ни разу она не позволила себе повысить голос или пригрозить розгой. Соберано Алваро на её месте уже летал бы под потолком и каркал, отец Рокэ сроду не отличался терпением там, где дело касалось его детей.       После того, как урок кончился, Рокэ задал мальчишке сложные для восьми лет вопросы, на которые тот достаточно разумно и чётко ответил, да и вёл он себя куда лучше, чем три месяца назад. Он вполне мог потянуть учёбу в лицее, но верный себе Рокэ дал его отцу звание полковника врачебной службы посмертно.       — Вы ещё и детей воспитывать умеете?       Поддел он барышню. Вместо того, чтобы поддержать игру, она ответила со всей серьёзностью:       — Я вырастила троих.       — Я смотрю, вам понравилось в Тронко?       — Хорошие люди, хотя Леонард совершенно невыносимый зануда. Он хороший снабженец и многое знает.       Рокэ не верил собственным ушам. Да неужели барышня сказала хоть одно доброе слово о новой знати, а дальше что? Четверо кошек на Пегой Кобыле, и кончится Талиг?       — Не боитесь, что Манрики убьют вас и заберут ваш Надор?       — У меня всё ещё есть когти и зубы. А у Лео тяжёлые отношения с отцом.       — Уж не влюбились ли вы?       Барышня закатила глаза и ничего не сказала.       В честь возвращения победителей губернатор дал бал. Свояченица губернатора ослепляла всех красотой плеч, Рокэ уже было решил возобновить столь приятное знакомство, но теперь рыжая красотка отдавала предпочтение Эмилю и Ричарду. Оруженосец Рокэ держался с холодной вежливостью, которая госпожу Манрик скорее распаляла, чем отталкивала, и при первой возможности сбежал… сбежала развлекать и танцевать вдовушку Розье. За кавалера барышня, к слову, вела отлично, и местные дамы, неизбалованные ловкими танцорами, понимающе между собой переглянулись, явно разыгрывая в молчаливой беседе взглядами и веерами танцы с третьего по девятый.       Их ожиданиям не суждено было сбыться: после третьего танца, вопреки тому, что в Тронко кавалеров обычно было меньше, чем дам, Ричард сбежал. Отдуваться за него пришлось Леонарду Манрику.       Рокэ вышел на балкон, подышать свежим воздухом. В бальной зале начинало вонять потом больше переносимого. Барышня смотрела на звёзды.       — Герард рассказал мне про озёра и те села. Разве не было другого выхода?       — Война — это не беседа за шадди, Ричард. История вообще безжалостная тварь.       — История, — она повернула к нему решительное и злое лицо, — или те, кто её творят?       — А вот оно что, вы сравниваете Надор и это разбойничье отребье? Надор — мирные земледельцы. Ваших подданных лишь слегка припугнули.       — А также забрали деньги, зерно и все запасы на зиму.       — Что я могу сказать… Ваши люди заплатили за поддержку своего герцога. Вы искупаете бунт Эгмонта и его последствия. Продолжите в том же духе — и ваши дети будут жить хорошо, Талиг и Оллары щедры с теми, кто им верен. Продолжите как ваш отец… ах да, у вас же нет другого выхода.       Лицо Ричарда изуродовала крайняя злоба.       — В мире нет ничего вечного, эр Рокэ. Однажды богач становится бедняком, а первый — последним. Это всё, что я хочу сказать.       — Скажите это тем, кто по милости этих кошкиных детей потерял здоровье, имущество и близких. Никогда не оставляйте в живых столь опасных врагов.       Слава Леворукому, дальше обошлось без пошлых сцен и дешёвого человеколюбия.       На обратной дороге барышня говорила в основном с Эмилем и Вейзелем, ну ещё драконила своего подопечного учёбой и манерами.       — Не хочу, дядя Ричард! Руки устали, писать не буду!       — Мишель, врач, который путает мать-и-мачеху с одуванчиком даже коней не лечит!       — Бу-бу-бу!       — Не бу-бу-бу и не бя-бя-бя! Давай, рисуй.       — Но дядя Ричард!       — Я дал слово твоей матери. Ты получишь приличное образование.       На помощь ей приходил многодетный отец Вейзель, который двумя словами умел урезонить упрямое чудовище.       Во Фрамбуа их уже ждал Лионель, а кроме того, братцы Ариго и цивильный комендант, которых Рокэ, как и весь придворный ызаржатник, век бы не видел. На награждении Рокэ особенно отметил Герарда Арамону, то есть, теперь уже рэя Кальперадо, который сбил знамя на Дарамском поле, и Ричарда Окделла, устроившего вместе с Леонардом Манриком и варастийскими дамами почти из ничего превосходную систему снабжения войск. Манрик получил во владение варастийское графство, барышня — орден и звание капитана. Сначала Рокэ думал, что ей хватит и теньента, но потом вспомнил, что она трудилась за десятых, и устыдился своей мелочности.       — Это что? — спросила она после награждения и церемонии во дворце.       — А вы не понимаете? Награда за хорошую работу и верность. Я же говорил, что Оллары щедры. Я не желаю лет через пять убивать при очередном бунте ещё и вас.       Очевидно, Рокэ попал ей по больному месту. Ну, или барышня потеряла берега, потому что к нему обернулось…       Очень красивое и до крайности неприятное его лицо.       — Не надо мне угрожать.       Собственный голос со стороны дико злил.       — Прекратить. Вы забыли, кто вы, а кто я?!       — Я сын и дочь убитого вами человека. А вы его убийца.       — Вы дочь мятежника и самозванка. А я человек, который позволяет вам жить чужую жизнь.       Барышня зарвалась. Её следовало поставить на место ради её же блага, иначе дальше она сядет на шею и ножки свесит.       — Трудами и способностями которой, — она и не думала возвращать себе прежнее лицо, — вы пользуетесь. Если я захотела, вас бы вырезали среди ночи со всем лагерем. Но я соблюдаю наш договор.       — Не было никакого договора.       — Был. Если я сейчас вас убью, вы сами будете виноваты. Это ваши слова. Попробуйте собственное лекарство на вкус!       Рокэ схватился за шпагу.       На его стороне были мастерство и опыт, на стороне барышни — на стороне барышни наблюдательность и гибкость. Она хорошо знала и выучила его любимые приемы, и драться с самим собой, да ещё в таком же черно-синем, слегка великоватом колете оказалось не тем опытом, который Рокэ хотел повторить.       Наконец у него получилось выбить в нее оружие, но и тогда девчонка не опустила руки и превратилась в выдру.       Рокэ чуть не лишился глаза.       — Не думайте, — ответила она посеревшими губами, уже приняв человеческий облик, — что будете побеждать вечно.       — Вы должны дать мне слово, — Рокэ наконец остыл, — что не станете так делать.       — Так — не буду!       Опять за своё!       Утром они оба пришли в ум и разговаривали, как ни в чём не бывало. Рокэ понял, что и впрямь наговорил ей лишнего и, в общем, за дело получил по зубам. Ни одной женщине не понравится, когда ее обзывают самозванкой и фальшивкой. Он хотел проговорить это словами, но барышня повезла Мишеля Розье в ружский дворец, а после вся ушла в театр: на Весенние Скалы распорядитель поставил новую пьесу Бертольда Танненбаума о гибели предыдущей дриксенской династии. Пьеса была скандальной, распорядитель театров рассчитывал поправить с её помощью дела. Выздоровевшую барышню труппа приняла с большой сердечностью и теплотой: вопреки тому, что любой театр — змеюшник не хуже двора, барышню многие уважали за редкое чувство справедливости. В штабе она исполняла ровно те обязанности, которые были прописаны в уставе и не более того.       Рокэ раздумывал, как бы им помириться, тем более, почуяв разлад между ними, Ли запел песни о прелестях гражданской службы и о том, что вскоре ожидаются серьезные перестановки, а вы, Ричард, всего через год будете свободны, а я был бы счастлив… Рокэ показал ему кулак.       — Держись от моего оруженосца подальше.       — Собака, да ты ревнив!       Дело повернуло к Зимнему Излому. Катарина отпустила из дворца Айрис, в лицее начались каникулы, как и школе благородных девиц, открытых в этом году. Семейство барышни собралось под одной крышей, а Мишель Розье и впрямь сдружился с её младшим братом, с которым они сделались не разлей вода.       Дом стоял украшенный еловыми ветками, а сама барышня настолько осмелела, что приняла свой облик, украсила волосы венком из остролиста и надела зелёно-красное платье в клетку. По всему дому витал запах какой-то чудной выпечки и изюма. К счастью, барышня оказалась слишком хорошо воспитана, чтобы вытолкать Рокэ за дверь.       Мелкий Мишель Розье воспринимал такую перемену, как нечто само собой разумеющиеся.       — Сегодня тетя, завтра дядя. Некоторые вообще мышей едят.       Рокэ поздравил уважаемое семейство, а затем барышня явила собственный мстительный характер во всей красе, усадив его рядом с ещё более растолстевшей Аурелией Ларак, которая умилялись старшей племяннице.       — Такая хорошая девочка, когда ведёт себя, как девочка, а не изображает этот драчливый ужас! Ещё и штоллен испекла, умница!       — Я смотрю, в Надоре, — молодежь развлекалась тем, что разучивала новый придворный танец, нацепив звериные маски, — уважают старинные обычаи и ритуалы с хлебом.       — Только по особым случаям! С тех пор, как к нам пришёл Франциск, все стало не то. А вот раньше! Раньше-то как женились! Господин Надора пёк будущей жене в подарок свадебный хлеб, впевал в него песни и заклинания на хороший урожай, на то, чтоб дети здоровые были, на счастье, а теперь что?! Браслетами обменялись и побежали дальше, как угорелые! Помню я, как Эгмонт к сестре сватался и хлеб пёк… Правда, у него тесто вышло сырое, это верная примета, что муж с женой маяться будет!       До Рокэ с грохотом доходило.       Никогда в жизни он не чувствовал себя таким недоумком.       Выходит, тот грешный хлеб… а кому он, собственно, предназначался? Лекарке Розье, что было дичью, или Леонарду Манрику, что вообще-то было дичью и святотатством. Да, но барышня отослала ему половину пышущего жаром, благоухающего на всё Тронко хлеба!       Вот тебе и четверо кошек на Пегой Кобыле, вот и тихие надорские омуты!       Рокэ мучительно хотелось провалиться сквозь землю.       Ох уж эти северяне!       И Рокэ, стащивший кусок того самого теста, что, выходит потребовал, так сказать, себе права первой ночи? Да здесь у святой характер испортится!       Из гостиной раздался взрыв беззаботного хохота: это мальчишка Розье уморительно изобразил Сильвестра в сутане.       — Всегда ли, — Рокэ наконец нашёл в себе силы спросить, — хлеб связан только с женитьбой?       — Нет, что вы! В старину, надломив хлеб, принимали приёмных и названых братьев и сестер в семьи. Разделить хлеб с человеком значило помириться и забыть былое. Неужели у вас такого не было?       — Было. Но в Кэналлоа место хлеба занимает вино. И гранаты.       Может, всё не так страшно, как он себе вообразил. Да нет, не стала бы дочь и внучка Повелителей Скал плевать на законы предков, этим только Алва и славились. Вон, ему даже штоллена не предложили, только этот их ужасный надорский пудинг и ростбиф, ну ещё индейку, да и неудивительно, с такой-то семейной упертостью! Вся, вся в своего папеньку и всех этих твердоскальных Окделлов.       Штоллен попробовать хотелось просто ужасно.       Рокэ и сам не понимал, отчего чувствовал себя настолько задетым.       — Не хотите, — спросил он барышню, когда Аурелия Ларак заснула и пришла пора разливать пунш, — посмотреть на гранатовые рощи и виноградники Кэналлоа? Я в отпуске и не вернусь до лета.       Его попытки великодушия, как всегда, никто не заметил.       — Мальчишки учатся, а кроме того… Кроме того, вы всё знаете про спектакли.       — Вы, как всегда, выбираете не удовольствия, а обязательства… Постоянство достойно похвалы, но не давайте Ли распускать рук.       — Эр Лионель меня нисколько не интересует.       Э, нет, голубушка, это тебя толком не начинали совращать. Обидно, конечно, барышня вообще не была во вкусе Рокэ, но отдавать рыжему худородному, в высшей степени занудному дураку женщину из старой знати — да уж лучше монастырь! Уж лучше Ли, хоть тот изрядная змея и мерзавец, брак с неровней делает людей несчастными. Либо они, наоборот, становятся перед смертью счастливыми, Рамиро и Октавия тому порукой, а Леонард Манрик…. Лично Рокэ на его месте никогда бы не забыл, что это талигойская эрэа к нему снизошла, а не он её выбрал. Что же, вот такой дрянной у барышни вкус на мужчин, если там вообще что-то есть.       Рокэ уехал. Дома он присматривал вдовушек ближе тридцати, с детьми… и с красивыми младшими братьями. Раньше Излома он свататься не собирался. Вдовушки всё понимали и хотели через такой брак упрочить положение своей семьи. Что же, это была честная сделка.       Рокэ навестил и сына Инес, который в нынешнем году особенно жаловал поэзию. Вечером к нему прислали мальчика из дома удовольствий, но Рокэ его отослал: меньше всего сегодня ему хотелось покорности и угодничества — вечных спутников подневольных ласк.       — Печать заботы на челе твоём, брат матери.       — Она ходит за воинами и правителями, сын сестры.       И хотя дома у Рокэ было блаженно тихо, а никто не смел с ним спорить и молоть вздор, он скучал. Кончился тем, что во сне впервые за много лет ему явился Эгмонт. Точь-в-точь как день, когда Рокэ его убил.       — Ты свинья.       — Я знаю, — а говорила-то барышня с отцовскими интонациями, и это бесило отдельно, — нет средства от смерти, Рокэ. Моё время вышло. Я умер, чтобы они жили. Моё время вышло. Твоё время выходит. Поторопись.       Дурацкие пророчества и туманные очевидности! Рокэ хотел ответить солёной насмешкой, но почему-то выдал детскую обиду, то ли чужую, то ли свою:       — Ты их бросил. И свалил заботу о них на меня!       — Ты сам взял на себя эту ношу, — лицо Эгмонта начало отваливаться от черепа кусками плоти, — по доброй воле.       — Стой! Как зовут твою старшую?!       — Выгляни в окно — и узнаешь.       Рокэ проснулся. За окном бушевал обычный зимний шторм, а голова рассказывала Рокэ всё, что думает о хозяине погоде и политике Талига. Утром он вышел гулять по берегу и натолкнулся на множество выброшенных на берег раковин. Ну нет, не могла девушка из знатной надорской семьи носить имя Кончита! Эгмонт в очередной раз по-дурацки пошутил.       Этот сон испортил Рокэ настроение до самого конца поездки домой. Дальше его ждала поездка в Торку, а там… новая война. Ургот и Фельп сцепились с Гайифой, а услуги маршалов Талига стоили дорого.       В Торке всё работало, как часы, хоть бывший эр и ждал от Дриксен серьёзных пакостей. Прицепиться было не к чему, Рокэ в этот свой визит больше пил с Вальдесом и Альмейдой, вспоминал былое и отчаянно гонял от себя мысль, что жизнь прошла впустую и зря.       — Не хочешь поплясать с ведьмами?       Рокэ отказался.       Взяв свиту, он поспешил в Олларию: в последнее время ему в глаза лезла отменная дрянь, а ум глодало дурное предчувствие.       За два дня до столицы ему на голову в прямом смысле этого слова упала барышня. Ну, как барышня, орлица.       — В городе бунт и режут эсператистов!       Это первое, что выпалила она, отдышавшись.       — Что случилось?       — Был… диспут! Агарисский епископ и Авнир спорили. Кто-то… кто-то отравил детей! В городе погромы. Дорак… не отвечает ни за что.       — Что?!       Рокэ пружинисто встал.       Размолвка между ними была забыта.       — Сколько вы летели сюда?       — Четыре часа.       А ему тащиться ещё два дня! Скверно, очень скверно.       — На спине не подбросите?       — Я вас не подниму.       Шутки барышня даже не заметила. Рокэ задумался и быстро набросал письмо.       — Отнесите Эмилю и Лионелю.       — Их нет в столице.       — А комендант?!       — Бездействует. Как и братья королевы.       Рокэ вновь написал четыре письма.       — Тогда вся надежда на вас. Здесь приказ об аресте Килеана, Авнира и братьев Ариго. Продержитесь до моего приезда, но прежде, — паж Рокэ налил ей горячего вина, — хотя бы час отдохните!       — Я не буду летать пьяной!       — За час все равно выветрится. Вас скоро ветром сносить начнет. Попробуете завалить мой приказ — я вас расстреляю через повешение!       До Олларии было ехать два дня. Рокэ успел чуть больше чем за сутки, правда, и лошади, и люди были на последнем издыхании.       Дальше ему пришлось давить бунт. Барышня, умница такая, посадила под замок Авнира, а Ариго и Килеана не тронула до тех пор, пока не дошло до самых больших тугодумов.       Сильвестр слёг после сердечного приступа, но рвался в бой.       Можно было сказать, что все они отделались малой кровью, правда, переговоры о примирении церквей опять встали, на этот раз надолго. Да и народу погибло множество, правда, гораздо меньше, чем могло.       — Объясни мне, — спрашивал его Ли, — как ты добрался так быстро и откуда у Ричарда указ об аресте Авнира?       — Птичья почта, Ли. Только и всего.       Кто-то задавал слишком много вопросов.       — Как Пастушка? Ещё не сменила гнев на милость?       — По-прежнему верна тебе и битый час рассказывала мне, какой ты замечательный! Ужасная женщина.       В это время Эмиль изображал барышне, как он в шестнадцать лет пытался писать любовные стихи, но в итоге всё передал у Дидериха и Веннена, и опозорился. Весело хохотали при этом оба.       — Это солнце тебе не светит. Смирись.       — Как знать, как знать…       Дальше события понеслись, как снежный ком.       Катарина и Штанцлер, решив, что слишком долго миндальничали с Ричардом, устроили милую сцену в будуаре: хорошо, что барышня по своей вечной привычке блестяще разыграла доверчивого дурака и громко, как труба, кричала на весь дворец, стоя всего в трёх бье от будуара Катарины: «Кто-нибудь видел Первого Маршала? Гонец из Торки! Дриксы наших бьют!» О, это упоительное чувство, когда на тебе скачет дама, ты в полной боевой готовности, а тебя ждут важные дела! О, эта жажда убивать!       Гонец в итоге от барышни сбежал, Рокэ попытался ей высказать, но нарвался на очень честный взгляд:       — Мне что, надо было ввалиться в покои королевы? Весь дворец знает, чем вы занимаетесь!       Лионель, кошкин сын, над Рокэ хохотал.       — Я бы на твоём месте позвал бы юношу третьим, но ты так бережёшь чужое целомудрие, будто сам не против заполучить… а ведь остался всего год…       — Ли, замолчи.       Сильвестр в беседе намекнул, что собирается проредить поголовье старой знати. Рокэ не стал возражать и пошел на спектакль о привидениях. Барышня, надо сказать, отлично играла сестру безумного главного героя, которого в конце ей полагалось прирезать ножом, и она бы точно его прирезала… не оборви бестолковый драматург действо на самом интересном месте.       Утром скандалила вся Оллария, а барышня ушла к Штанцлеру, от которого вернулась совершенно убитая.       — Что у вас стряслось? — спросил Рокэ, отложив гитару.       Барышня со вздохом отвернулась.       — То же, что и всегда.       — Тогда забудьте и веселитесь. Жизнь и молодость слишком коротки, чтобы тратить их на подлецов и недоумков. Живите настоящим. Срывайте день.       — Постараюсь.       Утром в дом Рокэ ввалились люди супрема, обвинившие Рокэ в шпионаже и в сговоре с иностранными державами. И даже предъявили письма послов, а ещё написанные его собственной рукой.       Рокэ так удивился, что позволил увести себя в Багерлее.       Он до сих пор не верил в эту чудовищную дичь.       Через несколько часов после ареста пришла барышня.       — Ну и зачем вам всё это понадобилось? Вас купил Штанцлер?       Она дёрнулась, как от пощёчины.       — Эр Август, — она сняла с шеи кольцо с красным камнем и молнией, — предлагал мне отравить вас.       — А вы?       — Я хорошо училась у вас. Бороться нужно с комарами, а не с болотом. Эр Рокэ… вы верите мне?       Сложный вопрос. Рокэ Алва не верил никому. Он знал, что однажды его продадут и предадут все.       — Положим. Что вы затеяли?       — Я… — она опустила ресницы, — я хочу сделать так, чтобы все от этого только выиграли.       У Рокэ встали дыбом на голове волоски по всему телу.       — Бестолочь, — он звонко стукнул её по лбу. — Эти интриганы — не твоего полёта птицы! Сейчас исправляй всё, что наворотила, а я сделаю вид, что ничего не было!       Барышня покачала головой.       — Просто поверьте мне.       Вера слишком большая роскошь, особенно если ты проклят. Рокэ выложил девчонке всё. И про проклятье, и про Эмильену, и про мятеж Борна. Умолчал только о своих нелепых чувствах к её папеньке. Ни к чему вешать на неё ещё и это. Барышня внезапно взяла его за руку.       — Я думаю, вы боитесь. У нас в Надоре проклятьям показывают руку повивальной бабки, а вы бегаете от него, вот оно и набрало силу. Так нельзя.       — Долго мне ещё здесь торчать?       — Чуть больше суток. Потерпите, пожалуйста.       Это время Рокэ употребил на сон, чтение философских трактатов и ужин знаменитой рыбой по-багерлейски.       Головоломка у него упорно не складывалась, он не понимал, зачем барышне понадобилось вертеть столько узлов, ещё и охранники принесли весть, что с Сильвестром сделался, кажется, второй удар.       Рокэ предпочёл заснуть. Он провалился в странный сон во сне, где он был не собой, а Лионелем.       Лионель что-то предвкушал.       На лестнице послышались шаги, и в комнату скользнула закутанная в плащ фигура.       — Ну, наконец-то! Я уж заждался вас, сударыня. Я выполнил своё условие, Рокэ в тюрьме. Теперь и вы покажите свое настоящее лицо.       Барышня откинула с лица капюшон и посмотрела на Лионеля строгими глазами.       — Это всё?       — Нет, конечно! Зря я, что ли, вас два года обхаживал?       — Давно ли вы догадались?       — После Варасты. Нет, нет, вы ни разу не оговорились, но… герцога Окделла и девицу Шепард никогда не видели в одном помещении. Настоящей мне вы нравитесь больше. Пастушка… слишком похожа на уличных цветочниц. Выполнили ли вы свою часть уговора?       Барышня поставила на стол статуэтку в виде борзой.       Причём здесь герб Дораков?!       — Прекрасно, — искренне похвалил Лионель, — не хотите отпраздновать? Вино сегодня исключительно хорошее, а вам было нелегко.       С этим словами Ли налил два бокала вина и поставил их на серебряный полнос.       — Чтобы вы смогли мне что-то подмешать?       — Создатель! Как некрасиво! Вы плохо обо мне думаете.       Ли выглядел не на шутку оскорбленным.       — Вы давали повод думать иначе? У трона не бывает святых.       — Зато бывают договороспособные. Вы хотите видеть свой край процветающим, а свою семью счастливой. Достойные цели. Я хочу вас. Обоих вас.       Счастье барышни, что она сидела, не то бы упала.       — Да как вы…       — Нет, нет, я не смею вас принуждать. Просто мне кажется неимоверно глупым отказываться от всего, что даёт жизнь. Глупо отказываться от человека, если он и мужчина, и женщина, а я, так уж вышло, люблю и мужчин, и женщин. Я не насильник, но… вы многое теряете. Я бы вам не разочаровал.       Барышня торопливо отвернулась.       — У меня нет опыта с мужчинами.       Ли, скотина, а от самодовольства так лопаться зачем? И ближе подсаживаться.       — Этот опыт легко приобрести. Хотя, конечно, смешно, вы прожили под одной крышей с первым юбочником Талига и осталась невинны! Думаю, вам следует начать с роли дамы. Она проще.       Разумеется, Рокэ знал, что барышня отличается редкой целеустремленностью, но чтобы настолько? А главное, ради чего?       Она позволила себя обнять и поцеловать, и не то, что ей не нравилось, Ли был достаточно умел и любил доставлять дамам удовольствие, к тому же, ему нравилось целовать такие красивые и нежные губы, равно как и скользнуть рукой за вырез платья и легонько поглаживать, пока ещё дразня, упругую девичью грудь, и чувствовать, что нет, он не противен, и что какая бы упрямая праведница ему не досталась, она ничегошеньки не может сделать ни со своим жаждущим любви телом, ни с женской чувственностью, ни таким естественным желанием быть взятой.       Наконец Ли нашел в себе силы оторваться и заправить за розовеющее ухо тёмно-русую прядь. Его улыбкой можно было осветить половину Олларии.       — И стоило так переживать?       — Не стоило.       — Вина?       Она кивнула. Лионель взял и подноса оба бокала…       И пропустил сокрушительный удар подносом по голове.       Свет в глазах Лионеля померк. Рокэ проснулся и стал отчаянно колотить по двери.       Лионель, конечно, был скотиной, и предал его, и вероятно, дружбе их пришёл конец… но не должен этот олень рогатый так умирать!       К удивлению Рокэ его выпустили, сказали, что пришёл приказ от короля, а позже — распоряжение кардинала с печатью. Ещё два часа назад пришли, но господин комендант подавился вишнёвой косточкой, насилу спасли.       Рокэ ничего не понимал, а затем помчался к дому Сильвестра.       — Ваша светлость! — Секретарь Сильвестра протёр сонные глаза. — Вы что-то забыли?       — Ломайте дверь!       Но было поздно. В спальне лежал задушенный подушкой Сильвестр.       — Но как же так… Это же были вы утром. Вы сказали, что вас отпустил король… Вы ещё в плаще пришли. И в шляпе.       Рокэ одним движением перебил Агнию гортань, а после вызвал врача и объявил ему, что секретарь Сильвестра оказался шпионом Агариса и задушил его высокопреосвященство, а после напал на Рокэ.       После он побежал к Штанцеру и нашел заколотый труп с запиской: «Меньше надо было врать».       Лионеля Рокэ нашел в меблированных комнатах на улице Камелий. Этот предатель был жив, но маялся головой.       — Как тебе вообще пришло в голову предать меня?       — Да вот так! Ты сидишь на заднице, а Сильвестр губил нашу страну! Она предложила мне рабочее решение, а ты от двух суток в Багерлее не расклеился!       — Не расклеился?! Знаешь, кто ты после этого?       — Я делал это исключительно ради блага Талига, а вот ты! Тебя мало повесить! Как ты мог не сказать мне, что у тебя дома живёт пересмешник?! Я бы сразу приспособил бы её к государственной пользе и не маялся бы два года, но ты, собака, на всё плевать хотел, кроме вина, женщин и войны!       Рокэ все же не выдержал и как следует приложил этого красавца в челюсть, после чего с удивлением узнал, что Ли прежде попытался напугать и застращать, и грозил ей, если она не пойдет на сотрудничество, рассказать её тайну всему свету. Она поупрямилась для вида, но согласилась.       — И ты удивляешься, что получил подносом по голове? Я бы за такое тебя убил.       Они по-прежнему оставались политическими союзниками, но дружба их, продолжавшая два десятка лет и пережившая пьяные приставания и неудачный опыт с гайифщиной, сегодня умерла.       Умерла из-за женщины, которая слишком высоко ценила себя. И никому не позволяла себя унижать.       Ни своей матери, ни Арамоне, ни Лионелю Савиньяку.       Сначала Рокэ хотел её найти и оторвать голову, но потом махнул рукой. Где могло носить пересмешника, способного менять тысячи лиц, быть и мужчиной, и женщиной, знали разве что Создатель и Леворукий.       Понадобится этой деве-орлице — сама объявится. Неминуемо вылезет в грядущей политической смуте и драке всех со всеми, к гадалке не ходи.       В своём кабинете Рокэ нашёл записку всего с одним предложением.       «Меня зовут Маргарита».