Майский гром

Дима чувствует себя Золушкой. Но не той, к которой на помощь сбегаются обитатели леса, а той, которую держат в чёрном теле. Да, кофейню уже пора переименовать в «Русский лес». Разумовский, гордой птицей нависший над белобрысым, навевает какие-то такие мысли. - Что с холодильниками? – смотрит Серёжа испытующе. - Ребята, давайте заморозим этот вопрос, - Волков мягко каламбурит. Дубин задумывается: а так ли сильно его бесит рыжий, или всё дело в том, что постоять за себя трудно? Скажешь слово поперёк – и лишишься тёплого, в общем-то, местечка. А Олегу тоже не хочется нагнетать обстановку – хватает стычек с Серёжей за пределами кофейни. Поэтому он терпеливо молчит, наблюдает, как развивается диалог между этими двумя, ну и разве что иногда посмотрит строго, по-отцовски. Разумовский же тоже без смены деятельности скучает, в какой-то момент ему надоедает донимать белобрысого. И тогда у Дубина появляется ресурс на то, чтобы почитать Майского или…написать ему? А что писать, когда вы вроде не поссорились, но ты сказал что-то не то? На той стороне вроде как поняли-приняли-обработали, но так ли всё на самом деле? Превращение в тревожную мороженку через 1… - Горь, тебе тостер не нужен? За косарь отдам. Пока Дубин набирает текст, Гром топчется у дверей кафе. Косится на застеклённые оранжевые герберы в лавке рядом, думает – брать-не брать. Хотя солнце, купленное для солнца – это уже какая-то аномалия. - Подумаю. Тебя с работы встретить? Дима думает выбираться из подсобки, реагируя на Серёжин крик. На одной чаше весов Димина неустойчивая менталка, криво-косо заклеенная скотчем. На другой – встреча с Игорем, которой может и не быть при других обстоятельствах. Когда Разумовский начинает ломиться в дверь с такой силой, что, кажется, ещё миг – и побелка посыплется прямо кусками, бариста быстро печатает: «ДА» и возвращается к своим обязанностям. - Горь…Горь, я устал, прости, что всё так обернулось? Ты не сердишься? Гром ещё не решил для себя, сердится он или нет. Как-то не подкидывала жизнь таких сюжетов, чтобы из пламени в ещё большее пламя. Только вот судьба – не отцовский кассетный магнитофон, который можно поставить на паузу, разбираясь в чувствах. - Нет. Нормально всё. - Точно? – белобрысый изучает его лицо, будто пытаясь что-то разглядеть. - Да. Идём домой? Дима поджимает губы и кивает. Нет, он явно осознаёт, что габариты души Игоря вообще не поддаются никаким измерениям. А скуп на слова Гром потому, что у него пожар сердца, он прекрасно болен и вот это всё прочее – по Маяковскому. Обниматься начинают ещё в лифте. Игорь изучает своё лицо в зеркале, не без удовлетворения, пока «птенчик» жмётся к нему всем телом. - Нет, я всё-таки очень устал, - признаётся Дубин, пока широкая ладонь гладит и чуть сжимает его волосы, - упаду прямо сейчас. - Я понимаю, - хрипло полушепчет тот в ответ, - отвести тебя в ванную? Дима даже оживляется как-то. - А было бы неплохо, - снова вжимается в чужую грудную клетку, слыша на ухо тихое «маленький». Игорь любуется – не то слово, смотря, как кутающая предплечья и ключицы белобрысого пена медленно тает. - Переднюю лапку подними, - просит тот, держа наготове душ. И думает, что Дубина нужно из садовой лейки поливать – он же цветок, как-никак. Белобрысый с удовольствием слушается и изучает знакомую уже, казалось бы, фигуру. И всё же интересно, какой он там – под этим всем. - Горь, я, наверное, пока не готов, - лепечет бариста, пока его мягко ласкают тёплые струи. - Ммм? – неопределённо тянет Гром. - Ну…К близости. Тогда у меня это была первая попытка…во что-то. - Совместные водные процедуры – это тоже близость. - Совместные? – Дима игриво ведёт бровью. Выключив душ, Игорь присаживается на табуретку, наклонившись к парню. - Слушай, ты ничего не должен делать, только потому что «надо» и «пора». Твои отношения – тебе правила и устанавливать. - А как же…ты? – немного растерянно смотрит Дубин, тут же опуская глаза и продолжая намыливаться. - А я перебьюсь, - хлопает себя по лбу за неверную формулировку, - а я думаю о тебе. Комфорте твоём. Я мог бы всю жизнь вот так просто смотреть на тебя. - Горь, - полустонет Дима, чуть выныривая. Влажная рука хватается за загривок, Гром сам не понимает, как его так лихо притягивают. Поцелуй выходит очень мокрым и обжигающим. Да Дима – что тостер, который в ванну кинули. Только бесплатный, и роскомнадзорнуться с ним не получится. С Дубиным только жить и жить. - Я тебя люблю, - наконец, выдаёт ошалевший Гром, изучает свои пальцы, которые только что лежали на дрожаших Диминых плечах и касается ответно – с толком и расстановкой, но, в первую очередь, с чувством.