Рубин и обсидиан. Увертюра

На главной площади Обители сегодня собралась толпа. Народ переминался с ноги на ногу в ожидании привычного, но всегда занимательного зрелища, ведя праздные беседы — о том, не собирается ли дождь, о планах на послеобеденные часы. «Казни» обычно проводили с утра. Эшафот располагался перед балконом административного здания, на котором уже разместили сидения для Старейшины и иных высших чинов Ордена. Толпа приветственными криками встретила появившихся благородных особ. Седовласый старец в белом величественно воссел на богато украшенный трон, не обращая внимания на собравшихся служителей. Это — сам Глава Ордена, Благодатный Старейшина Лунь. Следом важно ступал мрачный сухощавый человек в строгих серых одеждах, менее преклонных лет, его волосы были с проседью, лицо сурово. Это был Почтенный Цензор Чен, великий и могучий Хранитель Устава. Третьим высочайшего присутствия по левую руку Главы удостоился высокий человек в длинной черной мантии, расшитой серебром, с собранными в хвост иссиня-черными волосами, бледным лицом и непроницаемым выражением. Это был Главный Прокурор Ордена, приложивший всё своё служебное рвение для праведного осуждения возмутившего покой Обители инцидента. Что ж, сегодня он занимал это место по праву. Суровому, но справедливому наказанию в этот раз подлежал не просто оступившийся служитель (такое, к сожалению, бывает довольно часто), но человек сознательно избравший путь зла, желавший извратить и исказить праведные порядки Обители, сеявший семена тлетворного сомнения в неокрепшие умы невинных юных соучеников. Собравшиеся на площади уже были ознакомлены с сущностью дела, но всё же с нетерпением ожидали услышать обвинительное заключение, которое было принято зачитывать непосредственно перед исполнением приговора, чтобы наполнить сердца служителей справедливым негодованием и тут же удовлетворить неотвратимостью расплаты. Через некоторое время, когда все расселись по своим местам, на эшафот возвели осужденного. Двое стражников поддерживали его по бокам, то ли потому, что тому сложно было идти самостоятельно, то ли из опасения, что он, поддавшись безумной надежде, попытается скрыться, чтобы избежать своей участи. Скорее, впрочем, первое: походка молодого человека была нетвердой — хотя он и старался сохранять гордую осанку, каждый шаг, очевидно, давался с трудом. Состояние преступника сложно было оценить подробнее — серый балахон с капюшоном скрывал и лицо, и тело. Если бы кто-то обратил внимание, то мог бы заметить, как вздрогнул, вцепившись руками в перила ограждения, один из молодых служителей, стоявший в первом ряду сбоку от эшафота. Как он, подавшись вперед и затаив дыхание, жадно вглядывается в фигуру узника, и только от собственного учащенного сердцебиения подрагивает его рубиновая серьга… Началось оглашение приговора. Было произнесено много патетических слов о праведности и о грехе, о благолепии и строгости Устава, о коварстве изменника. Во время зачитывания вердикта узник стоял лицом к толпе. Эшафот был устроен на возвышении, поэтому он мог из-под капюшона окинуть собравшихся пустым безразличным взглядом. Молодой человек с серьгой вновь содрогнулся, словно бы от волны холода, зародившейся у сердца и распространяющейся до кончиков пальцев, когда ему показалось, что взгляд зеленых глаз невидяще скользнул и по нему. Слова приговора вовсе его не интересовали, но он предпочел бы, чтобы они продолжали звучать как можно дольше, ведь когда его дочитают… «И мы сегодня вырвем эту ядовитую сорную траву из нашего благодатного сада пестуемых добродетелей, посланную нам для испытания нашей бдительности. Да будут наши помыслы чисты, а души неустанны в преследовании порока во все времена!» После заключительных фраз прозвучал гонг. На эшафоте появился Экзекутор — сумрачный мужчина мощного телосложения с большим золотым медальоном на груди. Его невзрачное лицо не выражало эмоций, а вся повадка свидетельствовала о том, что должностные обязанности представляются ему вполне заурядным действием. Не чем-то ужасным или отвратительным, не особо возбуждающим. Просто работа. Ещё бы, выполнять их столько раз! Конечно, не всегда приглашали самого Главного Экзекутора, только в таких вопиющих случаях. Но всё же этот человек занимал почетную должность уже не менее десятка лет, хотя на вид ему было не больше сорока. Служители резкими движениями подтолкнули узника к позорному столбу. Не удержавшись на ногах, он упал перед ним на колени, чем и воспользовались помощники палача, прикрепив к специальному кольцу на столбе туго связанные запястья. Частью ритуала являлось то, что преступника вначале обездвиживали, а после срывали одежды. Так поступили и в этот раз. Зритель из первого ряда судорожно выдохнул, увидев это исхудавшее, побледневшее, израненное тело, каждый изгиб которого он помнил, каждый сантиметр покрывал поцелуями. Между ними было не менее десятка шагов, но он видел и подмечал каждую ранящую деталь. И прежде поджарая фигура стала ещё более хрупкой, загар сошел с кожи, множество ушибов и ссадин расцветили всё тело. Так как он стоял сбоку от эшафота, слева, а узника развернули спиной к толпе, можно было разглядеть и его лицо в профиль. Этот прямой нос, нахмуренные брови, четко очерченные, нервно сжатые губы. Эти губы… А ухо больше не украшает такая же, как у него самого, серьга… Взгляд устремлен прямо перед собой. От поверхностного неровного дыхания вздымаются плечи и грудь. Лао помнил эти острые ключицы — тонкая побледневшая кожа теперь обтягивала их сильнее, придавая особенно уязвимый вид. Снова прозвучал гонг. Экзекутор подошел к осужденному и расстегнул брюки. Карающее орудие вздымалось в полной готовности. Вполне вероятно, он использовал какие-то специальные снадобья, чтобы исполнять свой служебный долг максимально эффективно. Он решительно приступил к делу, одним плевком на ладонь увлажнив инструмент. Всё же у него была огромная сноровка. Лао собственными расширенными от ужаса глазами видел, как рефлекторно попытался отпрянуть вперед Фэнь, когда палач размашисто вошел на всю глубину. Но Экзекутор не позволил этого. Тут же привычным жестом притянул за плечи обратно. Совершил еще один глубокий толчок. И ещё. Лао видел, как исказилось от боли лицо Фэня, как ещё некоторое время он трепыхался в могучем захвате истязателя, пока его тело непроизвольно пыталось избежать чрезмерного страдания. Он же помнил, что даже с ним тогда… Не верилось, что это происходит наяву. Здесь и сейчас. — Фэнь, мой Фэнь, — одними губами шептал Лао, не обращая внимания на сами собой льющиеся слезы, когда вдруг узник повернул к нему лицо. К тому моменту Фэнь уже перестал сопротивляться, только сотрясался от следующих один за другим беспощадных, разрывающих толчков. Когда их взгляды встретились, поначалу в зеленых глазах не было узнавания. Только невыносимая боль, отчаяние и ненависть. Для Лао же сейчас не существовало ничего, кроме этого взгляда, этих подернутых слезами, но всё равно слишком ярких глаз. А Экзекутор продолжал свои труды. Впиваясь грубыми пальцами в тонкие плечи, насаживал на себя тщедушное тело, чтобы проникновение каждый раз было полным. Размашисто вынимал почти до конца и снова вторгался в истерзанную плоть. Через несколько долгих секунд Фэнь наконец узнал того, чей полный бесконечного сострадания и сочувствия взгляд так пристально следит за пыткой. А ещё в этом взгляде была вина. Лао действительно чувствовал себя так, будто он один был виновником того, что сейчас происходит. Потому что не может и даже не пытается помешать. Потому что был подселен к нему как соглядатай. Потому что даже не сумел сохранить ему верность. Абсолютно виноват. Вначале, когда Фэнь впервые осмысленно посмотрел на него, Лао показалось, что лицо его немного прояснилось. И можно было вообразить, будто они просто смотрят друг на друга, как часто прежде, встречаясь после занятий, дурачась в гостиной, обнимаясь в постели… Такой знакомый, всегда напряженный, часто раздражительный, подвижный, но пристальный взгляд. Казалось даже, что в нем промелькнуло что-то похожее на облегчение. Фэнь смотрел на Лао, словно ища в нем поддержки, словно один этот взгляд мог бы хоть немного помочь перенести происходящее. Но вскоре боль стала нестерпимой — стараниями палача она ничуть не угасала, а только разгоралась с каждым толчком. Тогда Фэнь будто бы о чем-то вспомнил… Изумруд взгляда потемнел — стал жестким и холодным, полностью замкнутым. Лао сжался от его обвиняющей строгости. Разочарованности?.. Этот взгляд он тоже запомнит на всю жизнь. Это было ужасно — видеть в нем подтверждение своей вины и не иметь ни возможности, ни права хоть как-то оправдаться. Но всё же ещё хуже стало, когда Фэнь отвел глаза и отвернулся. И так и не взглянул на Лао больше до конца пытки. Больше ни разу. А потом послышались стоны. Этот голос… Фэнь уже не мог молча терпеть эту длящуюся безысходную боль. А экзекуция всё не кончалась. Лао до побелевших костяшек пальцев сжимал прутья ограждения. Вся его личность выгорела изнутри. Всё было разрушено. Он уже почти ничего не чувствовал, даже горя. Просто не хотел существовать, не хотел ничего — только бы это прекратилось, прекратилось вместе со всем вокруг. Лучше бы исчез весь мир — только бы вместе с ним ушла в небытие эта пытка.

***

Разыгравшаяся драма взглядов имела значение только для одного неравнодушного зрителя. Сидевший на балконе перед эшафотом Главный Прокурор мог наблюдать как за осужденным, так и за своим бывшим подопечным, но больше интересовался последним. На своем веку он видел немало телесных наказаний, но никогда — настолько яркую реакцию на них. Да ещё и у того, кто сам ему небезразличен. Тан выглядел и чувствовал себя неважно. Образ жизни, который он вел в последние недели, нельзя было назвать здоровым. Он мало спал, лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли темные круги. Он много курил свою особую трубку, и сейчас очень её не хватало. Пытался забыться со своими юными служителями, но это не могло отвлечь… Зато сейчас он сидел по левую руку от Старейшины. Вершина карьеры. Успех. Он презирал себя. Вглядываясь в искаженное чрезмерным душевным страданием лицо, не мог себе простить, что приложил так мало усилий, что не рискнул всем, что даже не попытался пойти против системы, чтобы оградить Лао от подобного испытания. А ведь в его жилах течет кровь человека, который был… который навсегда останется самым близким. Человека, после гибели которого возникла необходимость убедить Орден в лояльности его сына… Но этим не только не уберечь, а наоборот, подтолкнуть к пропасти своими руками! Ведь если бы только Тан не стал его попечителем, если бы не согласился подселить подопечного к смутьяну, ничего этого не было бы! Может быть, они даже не познакомились бы с этим Фэнем. Но кто же мог знать?.. Наблюдая, как в самый напряженный момент юноши встретились взглядами, Тан заметил проблеск надежды в карих глазах. В эти секунды Лао словно стал таким же, как раньше — открытым и чувствительным, неловким, но дерзким. Таким же, каким ему так нравился… А потом этот отблеск угас. И с каждым стесненным вдохом, с каждым услышанным криком, взор Лао становился всё более отрешенным. Воспринимаемое превысило болевой порог. Внезапно дала о себе знать привычная резь в области сердца, но Тан не стал доставать пилюли. Пройдет. Поделом. И если только он сойдет с этого балкона… Пора со всем этим заканчивать… Но прежде — попытаться исправить то, что натворил.

***

Свидетелем данного представления было и ещё одно человеческое существо, которому тут к тому же быть вовсе не полагалось. Хрупкого телосложения и невысокого роста мальчишка лет десяти на вид, неведомо как пробравшийся сюда незамеченным, смешался с толпой. Затаив дыхание и скрывая лицо за большим белым веером, он пристально следил за пыткой своего родного брата. В широко распахнутых зеленоватых глазах не было слез — только созревала решимость никогда не забыть, никого не простить, во что бы то ни стало добиться справедливости. Любыми средствами. Этот сильный маленький человек добьется своего лишь через много лет, но начало становления его личности было положено именно в тот день — на площади, перед эшафотом.

***

Вновь прозвучал гонг. Экзекутор, внимая команде, сразу же извлек свой карающий орган, который оставался таким же возбужденным, как и в начале. Он и не собирался получать разрядку. В конце концов, это просто служба. Оправив одежды, он сошел с помоста. К узнику приблизились помощники, набросили на него плащ. Экзекуция свершилась. Фэнь так и не взглянул больше на Лао. Тот смотрел, как служители открепляют узел, как грубо помогают осужденному встать. Фэнь не смог сделать и шага — стоило подняться на ноги, как его сразу повело. Помощникам палача пришлось волочь его под руки, которые так и оставались связанными прочной, до крови впивающейся в запястья веревкой. — Фэнь! — крикнул Лао. Так громко, как только мог. Звонко, отчаянно. Нечего больше терять. Увидел, как вздрогнул узник. Точно услышал, но не повернул головы. Только характерно повел плечом, словно бы в раздражении. Его Фэнь. Вскоре все покинули помост. Всё закончилось.