Развод по фану

— Мы приехали, — ставя машину на ручник у, по меркам Кенмы, престарелого торгового центра, объявляет Куроо. — Нам ещё вообще-то минут десять ехать, — напоминает между прочим, отстёгиваться не спеша. — Нет-нет, пойдём, — кивает головой в сторону улицы. — Вспомним молодость. Станция метро, предпоследняя на ветке, красуется отделанными порожками. Кенма сразу на неё внимание обращает, проникаясь всё той же ненавистью, что и сто лет назад: после тренировки подниматься вверх по этим долбанным порожкам было тяжело. А автобусы до дома ходили с такой периодичностью, что пешком добираться оказывалось быстрее. Однако на все уверения Кенмы, что он не обломится и подождать, Куроо хватал его за руку и тащил за собой. Всегда. Каждый грёбаный день. Пока не выпустился. Тогда и автобусы стали чаще ходить. И Кенме не приходилось тащиться полчаса одному под спокойную музыку, которую всегда слушали с Куроо, когда возвращались домой. — Ту самую молодость? — спрашивает со скептицизмом, хватаясь за ремень безопасности, словно он от опасности идти пешком тоже убережёт. — Да. — Ну мы же не настолько молоды, Куро. — Мы же не настолько молоды, Кен, чтобы ехать на три дня Комик Кона. — Ой, что-то я помолодел резко. Потому что знает муж бывший, на что надавить, чтобы пробудить совесть. Да и полчаса, если так подумать, не очень уж много. Практически ничто против всего того времени, что предстоит Куроо на трёх днях Комик Кона. Пыльный воздух щекочет ноздри. Кенма никогда не любил ходить этой дорогой, ни с Куроо, ни без. Множество машин, людей и уродливых домов, в окнах которых часто мелькали любопытные коты и кошки, следящие за суетой или же — её контролирующие. Котов и кошек Кенма, однако, любил. Чужих. В те годы родители не разрешали заводить домашних питомцев. Это потом они с Куроо двоих завели. Сразу как только съехались. Забавно, но сейчас эта дорога ненавистной не кажется нисколько. Как и дома — уродливыми. Котов и кошек почти совсем нет. А в знакомых окнах — незнакомые. Только сейчас доходит, как редко они сюда приезжают. — Сколько же эти улицы о нас знают, — тоскливо протягивает Куроо, оглядывая всё подряд. Каждый миллиметр таит воспоминания. — Ну… — задумывается Кенма. Молчит несколько мгновений, перебирая в голове значимые события, от полноценного признания в любви до первого поцелуя, зимой, под козырьком автобусной остановки, оставшейся позади. А потом произносит: — Много. — Почему мы развелись, Кен? Достаточно прямолинейно. Кенма начинает понимать, почему они оставили машину у дурацкого торгового центра, в котором на все праздники в детстве закупали друг другу подарки на родительские деньги. Ни один ответ, так и просящийся быть в шутливой форме озвученным, не прокатит. А жаль. Кенма бы мог накидать вариантов, но остановиться на одном. «Потому что ты этого захотел». Но ведь уже почти от предложения развестись не обидно. А значит, можно наконец-то это обсудить. Как будто правда лучше выбрать «поздно» вместо «никогда». — Потому что уйти от проблемы легче, чем её решить, — опустив плечи, отвечает Кенма. — То есть, — поворачивает на него голову Куроо, — мы действительно могли бы сейчас строить жизни друг без друга? Типа… Всё могло бы вот так кончиться? И мы бы до конца жизни сожалели, что не попытались это решить? — Выходит, да. С очень большой натяжкой. Не могу представить своей жизни без тебя. — Но решение проблемы, тем не менее, не полное. Мы до сих пор не попытались её обсудить. — Проблему с тем, что я считал, что тебе на меня похер? — Да. И с тем, что я считал, что тебе — похер на меня. Почему мы не говорили, что нужны друг другу? Вариант «никогда» тем и хорош, что неловко чувствовать себя не заставляет. Не приукрашивает всё виной, которая отзывается на признание себе, мол, нельзя так. И риск ранить снижает до нуля. До стопроцентной вероятности зато шанс доломать разгоняет. — Либо это по умолчанию имелось в виду. Либо мы не чувствовали, что нужны друг другу, — проговаривает Кенма слишком буднично. Самому аж не по себе. — «Я не нужен ему» или «он мне не нужен»? — ставит перед выбором. — Вопрос философский. — Потому что на эмоциях было тяжело признать, что я тебе нужен, да? — Да, — соглашается. Растирает оледеневшие кончики пальцев. — Возможно, подсознательно я готовился к тому, что мы разведёмся. И когда ты это предложил, я вдруг оказался исполняющим роль в одном из этих хуёвых сценариев, которые пишешь на протяжении всего хуёвого периода. Перестаёшь, лишь когда есть небольшие улучшения. Но каждый новый раз, когда накрывает, сказывается больнее предыдущего. Начинаешь перегорать… — задумывается на секунду, словно что-то очень важное для себя понимает. — Пожалуй, да, вот: когда ты предложил развестись, я выгорел к нашим отношениям окончательно. И поэтому согласился. А ты поэтому предложил. Вот почему мы развелись, Куро. К витающей в воздухе пыли добавляется запах сигарет. Раздражающий, противный. Неуместный будто бы, ведь не до перерыва на покурить. Однако Кенма, когда Куроо протягивает ему пачку, не отказывается. — Но ведь выгорание оказалось временным, — резюмирует Тецуро. — Это верно. — И у нас всё наладилось? — Да. — Потому что мы просто устали от ссор, но не от любви друг к другу? — Да. И попытались исправиться. В той ссоре мы всё-таки услышали друг друга. — А решение развестись оказалось поспешным. — Если бы мы только дали себе чуть больше времени переварить эти эмоции… Драмы не нагоняет. Просто по факту: по-другому справиться не смогли. А по фану, оказалось, тоже считается. Даже если легко обратить. — Я только что осознал, что за ту нашу ссору так и не попросил у тебя прощения, — усмехается грустно Куроо. — Прости. Я думал, что знаю тебя достаточно хорошо, чтобы за тебя и решить. — Ну… всё-таки мы были вместе двадцать два года сто двадцать пять дней десять часов и пятьдесят пять минут. Не помню, чтобы мы хоть раз не поддерживали решения друг друга за всё это время. — О, да неужели. Ты миллион раз отказывался пойти со мной на тренировку. — Но шёл же… все миллион раз. Ты только представь, Куро. По этой долбанной дороге ты вёл меня за руку целый миллион раз. — Да… и ненавидел каждый момент, когда приходилось расходиться. А их было куда больше миллиона. Гораздо больше. Кенма знает — точно так же ненавидел каждый из них. И дорогу эту тоже поэтому ненавидит: она то и дело разлучала их. Даже если с самого детства были вместе. Даже если жили в паре метров друг друга. Вкус разлуки — самый горький. Тоскливо было, в молодости этой. — Я тоже перед тобой не извинился, — засматривается на кончик сигареты, когда останавливаются у пешеходного перехода. — Прости. До сих пор в ахуе, что мы в разводе. — Я тоже… — Родителям будем об этом говорить? — Нет, — категорично отзывается Куроо. Косит взгляд в сторону Кенмы, прищуриваясь. Отсчитывает секунды до зелёного света светофора, словно это повлияет хоть на что-то. Пять. Четыре. — Ну ладно… Три. Два. — Пойдём. Один. — Постой, Кенма. Незнакомец толкает в плечо. Даже не извиняется. Поток людей стремится перейти через дорогу. Точно такой же подаётся навстречу. — Что мы стоим? — выдёргивает свою руку из его. — Жарко. Идём. Куроо спрашивает: — Ты выйдешь за меня?.. Ещё раз?.. Кенма оборачивается. — Ты не нашёл более подходящего момента? — Хочу, чтобы эти улицы кое-что ещё о нас узнали. — Что мы два конча, которые развелись по фану и снова сошлись? — Нет. — А что? — Не придумал. Кенма смеётся. На последних секундах зелёного становится обратно. Возвращая свою руку в руку Куроо. И, поднявшись на носочки, кое-что ему шепчет. Чтобы улицы не услышали самого сокровенного.