Развод по фану

Сейчас

Если бы Кейджи платили каждый раз, когда кто-то пытается сказать за бардак на его рабочем месте — подумаешь, парой черновиков завален подоконник, стол и стеллажные полки, — он бы давно выкупил целый дом, квадратные метры которого содержал в таком же порядке. Это ведь структурирует весь творческий процесс — знание, что, где и под чем лежит. Вернее, предположение, что оно может быть там. И чуйка практически никогда не подводит. Не считая, разве что, инструментов художника. Карандаши вечно прячутся в самых непредсказуемых местах. Если бы Кейджи платили каждый раз, когда он их теряет, он бы давно выкупил целую фабрику. И обязательно бы модернизировал производство, внедрив в стержень чип, чтобы искать этих негодников по локатору, — один из тех энтузиастов, кто до сих пор отрисовывает мангу вручную. И Юкие, перекладывая наброски будущей главы с кресла на принтер, за свою наблюдательность могла отстегнуть хотя бы иену. Не то чтобы раздражение Кейджи так много стоит. Однако, когда она протягивает стаканчик с двойным эспрессо, парень прощает Юкие все её нелестные высказывания по поводу беспорядка. — Как же у тебя тут тесно, — закидывает ногу на ногу, стараясь не ударится коленом о стол. — Пришлось перевезти все черновики из дома сюда, — делает глоток кофе Кейджи, — ещё не успел разобрать, работы много. — Котаро-таки в этой битве победил? — Можно и так сказать. Дом должен оставаться домом, а не вторым местом работы. В конце концов, у меня есть эта комнатка, да и аренда обходится не так дорого. — Помним о том, что работа вторым домом не должна становиться тоже, да? — Верно. Я… стараюсь не задерживаться. Но не всегда выходит… Девушка едва приподнимает уголки губ: показатель удовлетворённости ответом. Проявление похвалы, что друзья стремятся уделять время семье и делают в этом определённые успехи, пусть и не колоссальные. На самом деле, Котаро и Кейджи к разводу были гораздо ближе Куроо с Кенмой. — Как Бо? — Немного нестабильно, — выдвигает ящик в поисках инструментов. Доставая из-под каталога красок источенный практически на две трети карандаш, поднимает глаза на Юкие, — он ведь тебе сказал? — Упомянул, когда мы виделись на той неделе. Кейджи тяжело вздыхает. Отпивает от кофе ещё глоток, словно алкалоиды обязаны сделать своё дело, и с учащением пульса думаться лучше начнёт. Как камень воду точит — так и кровь разгоняет застои удручённости, которые особенно непроходимым препятствием скапливаются в сердце. Кейджи явно стоит прекратить так надеяться на кофе. — Чем сильнее он устаёт, тем громче его мысли, — ставит стаканчик в свободный островок на столе, обещая себе не опрокинуть его случайно на бумаги. — А я совсем не могу подобрать слова, чтобы поддержать его. — Поэтому ты снова уходишь в работу? — умещает локти на столе Юкие. — Нет? — теряется Кейджи, не ожидая, что девушка спросит это так резко. — Разве перевезти сюда черновики из дома не равно найти причину задержаться? — Котаро тебе и об этом сказал? — Брось, Кейджи, я знаю вас всех большую часть жизни. Когда вы проводите друг с другом мало времени, Бо начинает скулить. А ты — хмурить брови. Потому что слишком сильно за него переживаешь. Пальцами разглаживает залом над переносицей. Действительно сильно хмурится, уже даже не замечает сам. Вернулась привычка старая. Которую, по ощущениям, с того момента, как научился проявлять эмоции внешне, ни разу победить не удавалось. — Я боюсь, что будет как в тот раз.

Три года назад

Набросок, скетч, лайн, шейдинг. Набросок, скетч, лайн, шейдинг. Набросок, скетч… сколько часов подряд Кейджи заставляет персонажей бродить по пустым листам, захватывая всё больше пространства? Без перерыва на еду, кофе и ответное сообщение любимому. Даже не одно. Там непрочитанных оповещений штук семнадцать. Несколько пропущенных звонков. Почему принято считать, что в отношениях двоих всегда безразличия у кого-то больше. Типа один похуист, а другой за весь мир, кажется, любит. Говоря условно. Гиперболизированно. Потому что бесит, блять, что всех под одну гребёнку стригут, никак не учитывая разницу в темпераментах. Кейджи тоже тяжело. Как и Бокуто, который на сезонных соревнованиях, по меркам тренера, показал себя не очень хорошо и последние две игры — большую их часть — просидел на замене. Сверля взглядом новичка, отдельно получившего приз зрительских симпатий в виде награды «Лучший доигровщик». Нет, Котаро не играл плохо. Он просто… думал обо всём и сразу, выстраивая от мыслей об игре баррикады, и ошибался. Не в силах удержать над ситуацией контроль. Такое случается. После травм особенно. И когда заморозка не может заглушить боль хотя бы на пятнадцать минут.

Сейчас

— Боишься снова не вывезти? — встаёт из-за стола Юкие, осматриваясь в поисках пепельницы: знает, что она где-то завалена кипой бумаг. Несколько лет воздержания от сигарет канули в небытие. А стоило всего-то покурить пару раз с Куроо. — Уставать нормально, Кей. — Как будто друг от друга уставать неправильно… — Неправильно, если у вас привязанность нездоровая. Разрешаю бесцеремонно направлять всех, кто начнёт пытаться убеждать тебя в обратном, по одному короткому маршруту. Или по длинному. Тут уж что Бог пошлёт. Опережает её вопрос о пепельнице. Выдвигая нижний ящик, достаёт пустую баночку из-под бобовой консервы и зажигалку. Учтиво открывает окно, стремясь взять карандаш в руки, когда девушка к нему подходит. Кейджи хочется её нарисовать. — Если ты сбегаешь сюда отдохнуть, всё нормально. — Я не сбегаю, Ю. Я просто… не хочу, чтобы Котаро видел, как я извожу себя мыслями о нём. — Господи, Кейджи. Неужели та ситуация не научила тебя, что себя не надо изводить. — А как не изводить, когда для Котаро волейбол — целая жизнь, и любые изменения в ней фатальны? — Да нет же, блин. Не волейбол для Бо целая жизнь. И изменения для него фатальны далеко не из-за волейбола. Вспомни, ну. Как ему всегда становилось хорошо просто потому, что ты рядом. Все проблемы ведь зачастую возникают из-за того, что люди отдаляются.

Три года назад

Разрыв акромиально-ключичного соединения. Не просто диагноз в больничном листке — причина смерти, где каждая буква рекомендаций реабилитация-минимум-четыре-месяца засвидетельствована ножевым, только вся ответственность с врача снята заранее. И к лучшему. Ведь в его компетенции — сделать всё, что может. Компетенция больного — следовать грёбаным рекомендациям и не пытаться… не пытаться причинять себе боль, стараясь обмануть в том, что здоров, хуй пойми кого. С острой болью — повторно. Едва ли не каждые две-три недели. — «Если о себе не думаешь, подумай хотя бы обо мне!» — «Я постоянно о тебе думаю!» — «Тогда какого хрена ты так издеваешься надо мной?» — «И в горе, и в радости. Клятву забыл?» — «Ты губишь наш брак, Бокуто». — «Давно ты меня так не называл». Без ссор — ни дня. Кажется, ни минуты, пока вместе. Череда недопониманий разверзает пропасть по кусочку лезвием, а слово, как известно, острее и тоньше любого ножа. Каждый новый сантиметр как гадание: любит — не любит, люблю — не люблю, люблю — не люблю. Люблю… Не люблю — с срывающейся в пустоту ногой с потрепанных нитей каната. Любит — обещанием в эту же пустоту завязать в узелки попытки вернуться в спорт с незажившей травмой. Пока кровавые мозоли не лопнут на пальцах, и нити выскальзывать из них не начнут. Люблю — бессонной ночью и намерением прижать к себе крепче. Когда обнимают — расплакаться проще. В горе действительно клялся с ним быть, ведь оно теперь всегда их совместно нажитое, общее. Как будто и не делили его на «моё», «твоё» никогда. Даже если и раньше оно было в основном всегда Бокуто. Не любит — отворачивается от касаний. Даже не смотрит. Не отвечает. Молчит. Сказать нечего. Снова ругаются.

Сейчас

— Спасибо, что не до развода, — выпуская завившийся в воздухе клуб дыма, произносит Юкие. — Нам просто не хватило решимости, — усмехается Кейджи, не посвящая девушку в лишние подробности. Что тогда на самом деле происходило между ним и Бокуто — остаётся между ним и Бокуто. — У всех бывают кризисы. — Да, и в эти кризисы думаешь, а не пошло бы оно всё нахер. — Ты ведь сейчас несерьёзно, да? — Как будто тобой никогда эмоции не овладевали. — Разве не в этом смысл — несмотря на ссоры хотеть остаться друг с другом, а не заставлять свой мозг искать причины, по которым вам следует расстаться. Кейджи выдыхает, напрягая грудную клетку до чувства сдавленности. Такой, что если выпустить из лёгких ещё немного воздуха, их расплющит. Плюсы пассивного курения в том, что тошнить меньше будет. — У тебя хоть раз получалось остановить себя? — переводит взгляд с листа на девушку. Одна линия обводит изгиб руки, плавно ведёт к запястью. Вторая эту линию рвёт надвое, исправляя. — Это как грёбаный защитный механизм, который в этот момент припоминает всё на свете, всю любовь используя, как поленья, и по телу начинает разливаться жар злости, взращивая одно единственное желание. Прекратить всё это. Потому что кажется, будто так будет лучше. — Из-за того, что не только любовь сгорает, но и всё хорошее, что произошло с вами за охренеть сколько времени? — отчего-то заводится, со стряхиванием пепла медля, насколько выдержки хватает. Кейджи ведь её рисует. — Да? — И ты спрашиваешь, получалось ли у меня остановиться, когда больше чем десяток лет я строила свою жизнь вместе с одним человеком, и в какой-то момент мой мозг такой: «А давай пошлём всё нахер и сделаем вид, что ничего этого не было?» — С твоей подачи это звучит совсем уж… обесценивающе. — Мне казалось, ты более объективен, но… это я неправа, нет, конечно, ты имеешь право испытывать абсолютно любые эмоции. Просто… мне так жаль, что вам с Котаро пришлось пройти через это.

Два года назад

— Давай разъедемся ненадолго? Вопросительная интонация — из вежливости. Лишь имитация выбора, иллюзия контроля, уверенности, что всё останется неизменным, если ответить «нет». Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Стабильно подвешенное состояние — самое тупое. — Что нам это даст? — Ты сможешь ночевать дома, а не в редакции под предлогом работы. — А ты? — К родне наведаюсь. Бабушке прикручу чего-нибудь. Электрический чайник коротко пищит три раза, сообщая, что вода в нём разогрета до восьмидесяти градусов. Одна ложка быстрорастворимого кофе с двумя ложками сахара кружит в водовороте на дне потрескавшейся, но бесконечно любимой кружки с мультяшной совой — подарка Котаро на Новый год первого класса в старшей школе. Мужу — листовой чай из заварника. — Ты ведь, если уедешь, уже не вернёшься? — делает маленький глоток. Кофе слегка обжигает язык. К лучшему, видимо. Чтобы лишнего не сболтнуть. — Я очень хочу вернуться к тебе, Кейджи, — за своим чаем встаёт сам. Прижимается плечом к чужому. — Но так будет лучше для нас обоих, верно? — Да. И я знаю, что как только переступлю порог нашего дома, тут же пожалею о своём решении. Но мы оба устали, и я не представляю, насколько сильно тебя измотал за все эти месяцы. Давай притворимся, что я просто уехал к семье на выходные. Второе безлимитное «давай» за утро. Кейджи отдёргивает руку, расстояние увеличивая до двух шагов — от одного края стола отходит к другому. И взглядом тонет в лопающейся пенке кофе. — Я устал притворяться, Котаро, — голоса не повышает. Натренировал самообладание. — У нас всё не нормально, и я не хочу опять делать вид, что это не так, когда знаю, что мы на грани разрыва. И я не знаю, как мне спать спокойно, когда я каждую секунду своей жизни буду думать, действительно ли ты хочешь вернуться, или это очередная твоя ложь из разряда «всё будет хорошо». Когда будет? Разве оно не должно было наступить сто обещаний назад? Почему у нас хорошо вообще не становится? — Потому что я долбаёб. Но я намерен всё исправить. — Тем, что сбегаешь? — Да. Да, Кейджи, сбегаю. И я намерен бежать так долго, пока оно меня, блять, не настигнет, и не вывернет наружу жалостью к себе. Чтобы я смог наконец признать, что жалок, что зациклен на себе и что до сих пор не научился достойно принимать удары судьбы. Всё что угодно принимать научился: и нападения, блять, и отскоки от блоков, и подачи, но не это. И это пиздец как тяжело. Это убивает — собственная беспомощность. И убивает того, кого я люблю больше всего на свете. Я люблю тебя, Кейджи. Но я больше не могу тебя мучить. И заставлять брать за меня ответственность. Просто дай мне поупиваться тем, что я всё проебал, ещё немного. Без мыслей о том, что от этого и тебя хуёвит. Пожалуйста, не бери за меня ответственность. Дай мне побыть с собой немного.

Сейчас

— Рано или поздно время всем устраивает такие проверки на прочность, — отпивая эспрессо, заключает Кейджи. Кофе быстро остывает. — Прекрасно, когда людям удаётся преодолевать их. Вот то абстрактное «хорошо», которое обычно следует после «всё будет», наступает, когда люди дарят друг другу возможность над всем поразмыслить поодиночке. — Здесь самое важное — не рубить с плеча, — стряхивает пепел, возвращая руку в исходное положение. — Как будто иногда рубануть с плеча друг другу позволить всё же стоит. — Как Куроо с Кенмой? — Да, как Куроо с Кенмой.

Чуть меньше двух лет назад

Кейджи прокручивает обручальное кольцо, елозит им то влево, то вправо, вниз-вверх. Скучает, едва не проваливаясь в тоску, которая злее, мучительнее. Приковывает к постели. Лишает аппетита, сна, тяги к жизни, заставляя грезить. Чего-то попросту лучше не допускать, даже если сил бороться почти не осталось. Но держится. Мыслью о том, что Бокуто хотя бы неплохо проводит время, постоянно выкладывая в истории фотографии из родительского дома и присылая голосовые в чат из четырёх участников. Куроо охотно отвечает на каждое. Кенма говорит, что Бокуто его заебал и обещает начать платить за текстовые сообщения. Текстовые сообщения Бокуто присылает Кейджи. Самого различного содержания. От пожеланий доброго утра до извинений на тысячу символов, в которых нередко вспоминает, как учились в школе и каким импульсивным подростком он был. Как взрослели вместе вспоминает. Телефонные разговоры по ночам перед тем, как съехаться, в которых строили совместные планы, обещая справиться со всем. Соль на рану не сыпет. Скорее, напоминает, с чего всё началось. Как справлялись до этого. И приходит к тому, что в своих переживаниях никогда ни за что не следует переступать грань, ведущую по прямой в её начало. В точку. Точку невозврата. Кейджи, конечно же, с ним соглашается. Потому что остывает достаточно. Для осознания, что для кого-то конец жизни наступает ровно в тот момент, когда теряется возможность заниматься любимым делом. Проецирует на себя, больше не сопротивляясь. Не отрицая, что, потеряй он возможность творить, — не смог бы это принять так просто. И ни за что бы не пытался. Не пытался вернуться. Упорства не хватило бы. Без Бокуто. Которого он всё время старался принудить к бездействию. Даже когда мужу удалось свыкнуться с мыслью, что, чтобы вернуться на площадку, придётся вычеркнуть спорт из своей жизни на несколько месяцев. С определёнными исключениями, которые Бокуто, пусть и не сразу, но всё же смог впустить в свою жизнь. Под страхом доломать всё окончательно. Ведь с первого раза, что такие травмы не заживают за две недели, никак не доходило. Оно не доходило и со второго, и третьего. Не доходило даже тогда, когда Кейджи перестал говорить по этому поводу хоть что-либо. Но к тому моменту, как Бокуто предложил разъехаться, ему разрешили нагружать плечевой пояс в тренажёрном зале. Кейджи уверен: когда муж не записывает голосовые, он терроризирует сестёр, чтобы попасовали. Возвращает себе форму, на рекомендацию врача входить в режим постепенно забивая. — «Скоро месяц, как мы разъехались». — «Любовь моя, я тоже скучаю».

Сейчас

— Считаешь, они поступили правильно? — Абсолютно. И сейчас у них всё идёт своим чередом. Над ответом не колеблется ни секунды. Девушке, чтобы осознать сказанное, требуется примерно пять. — То есть… ты их развод поддержал? — Моего мнения на этот счёт никто не спрашивал, Юки. Меня просто поставили перед фактом.

Четыре месяца назад

— Мы с Куро разводимся. — Это… это так необычно.

Сейчас

— И ты даже не попытался как-то на это повлиять? — морщит лоб в изумлении, и Кейджи этим её выражением лица пополняет визуальную библиотеку. Широфуку невероятна. — Я свои отношения чуть не просрал. Как я могу влезать со своими советами в чужие? — набрасывает на бумаге рукава чёрного обтягивающего платья ниже колена, следом прорисовывая туфельки. — Кенма с Тецуро, вроде как, не чужие… — дует губы, ожидая, пожалуй, услышать что-то другое. — Что ни делается — всё к лучшему. К сожалению, люди начинают что-то всерьёз менять, только когда находятся на грани разрыва… — пожимает плечами Кейджи. Отчего-то ловит себя на мысли, что начинает с большим усердием подбирать слова. — Необязательно же до такого доводить. Всё гораздо проще решается. — Не всегда. И не у всех. Иногда людям необходимо обнуляться. Чтобы было, с чего начать заново. Точку отсчёта наметить. А там и наладится всё, если к этому стремятся оба. Тецуро с Кенмой стремятся. И они правда прекрасно справляются. Юки выправляет прядь из-за уха. Переводит взгляд на состоящий из суеты и миллиона рекламных объявлений пейзаж, пробегаясь им по снующим туда-сюда прохожим. Мало того, что тесно, так ещё и месторасположение не самое удачное. Центр Токио. Суета. Шумно. Как только возможно в этих стенах сохранять вдохновение? — А как считаешь ты? — спрашивает Кейджи. — Я не настолько с ними близка, как ты или Бо. Но если ты говоришь, что с ними всё будет в порядке, я тебе верю. А ещё я хочу верить в то, что всё в порядке у вас с Котаро. — Всё в порядке. Просто дай ему немного времени, и он будет в норме. — А что насчёт тебя?

Два месяца назад

Кейджи наблюдает за каплями, проделывающими охеренно далёкий путь с неба до земли, чтобы разбиться о траву и рассыпаться на множество маленьких частичек. Похоронить себя в земле, уподобившись людям. Он лежит на коленях Куроо, боком вжимаясь в деревянную обшивку крыльца. Голову кружит от количества выпитого, а свежий воздух, перемешанный с дымом от чужой сигареты, опьяняет ещё больше. Но приятно. Доводя до той самой кондиции, когда догоняться ещё одним шотом не требуется. Хотя Кейджи не отказался бы выпить ещё. Но попозже. Когда перестанет клонить в сон и дождь закончится. Вместе с последней каплей — пропадёт тяга делиться откровениями. А пока Кейджи кратко резюмирует всё, о чём успели поговорить друг с другом: — …вы с Кенмой всегда были для меня примером. — А для меня — вы с Брокуто. Возможно, чересчур. Но обстановка, чёрт возьми, располагает. — Нет, правда. Я дико завидовал вам. — Господи, Кей, я с тобой сегодня больше не пью на брудершафт. Куроо ухмыляется, откидываясь назад с упором на руки. Сигарету зажимает зубами. Смотрит на Кейджи сверху вниз, вынуждая его повернуться. Очаровывает. — Да я серьёзно, блин, — произносит, занимая на его коленях новую позу. — Лет до двадцати двух. Часто задумывался, а что было бы, если бы Котаро хотя бы чуть-чуть был, как ты. Нет, не в том плане, что я его не любил или на тебя заглядывался… а просто. В принципе. — Брось, Бокуто ведь потрясающий. — Да. Он… да. Самый лучший. Есть и был всегда. Просто… — Просто — что? — …иногда у меня возникает ощущение, что я его подавляю. Что мне не удаётся совладать с его… с его… как бы это так сказать… пылким нравом. — По мне так, ты единственный, кто может совладать с его пылким нравом. Думаешь, будь у него мой характер, тебе было бы проще? — Не знаю. Капли по крыше бьют интенсивнее. Самые проворные из них вместе с ветром разносятся под навесы, моросью опадая на лицо. Кейджи морщится. Из-за того, что Куроо растирает эти капли по лбу и щекам. — Если ты о моей покладистости, то этому меня научил Кенма, — не чтобы пытается сказать, что с Кейджи был был другим. Просто к слову приходится. — Мы вместе учились всему. Так, чтобы обоим было максимально комфортно друг с другом. — И чтобы рядом с вами было комфортно остальным, — прикрывает глаза, вдыхая чужой дым поглубже. — Я имею в виду… что… я очень вас люблю, Тецуро. Что бы между вами ни происходило. И ваша любовь — пример для нас с Котаро. — Пример, как делать не надо? — усмехается Куроо. — Нет, наоборот. Что надо делать, чтобы наше долго и счастливо никогда не знало конца. Если бы тоску можно было услышать, она бы говорила голосом Кейджи. Если бы она имела физическое воплощение… В совокупности всё: сделать «счастливо» долгим и «долго» счастливым. И чтобы ни то, ни другое не знало конца. Какая ирония — что близкие друзья настолько ценят их с Кенмой отношения. — Аналогично, Кей. Мы с Кенмой тоже во многом на вас опираемся. И тоже любим вас пиздец. — Лично я люблю только Кейджи. Говори за себя, — вырывая из контекста, произносит Кенма. Садится справа от Куроо, держа в руках баночку пива. Треплет Кейджи по волосам. — Я тоже тебя люблю, брат! — наваливается на его плечи Бокуто. И появлением этих двоих вновь становится комфортно.

Сейчас

— Я в норме, — заканчивая работу с тенями, произносит Кейджи. — Правда? — недоверчивым тоном спрашивает Юкие. — Да. Правда. Думаю, сегодня поеду домой пораньше. Это, кстати, тебе, — протягивает девушке рисунок, торопясь убрать со стола всё лишнее. — О Боже, Кей… — долго всматривается в линии и, не отрываясь, с чего-то заключает: — Я не настолько красивая. — Настолько, Ю. Ты прекрасна.

Чуть меньше двух лет назад

Когда Кейджи упорно борется с сонливостью, по телеку снова убивают Кенни. Крайне тупо и… несправедливо, пусть и половину серии просмотрел: особенно расслабился на рекламах, позволив себе закрыть глаза. Третий час ночи. Когда чего-то ждёшь, время тянется особенно. Когда ждёшь кого-то — останавливается. Кейджи кажется, что третий час длится несколько часов подряд. Возможно, несколько суток. В гостиной на этом диване время в принципе абстрактная вещь. И сон, и существование. Особенно когда усталость берёт верх, болезненно давя на глаза светом от экрана телевизора. Кейджи вырубается. В третьем часу ночи. В гостиной на диване. И сквозь шум дурацкой передачи совсем не различает звон ключей, отправившихся в карман сразу же после того, как владелец переступил порог. О том, что муж вернулся, узнаёт постфактум. Утром. Когда открывает глаза, а он сопит на полу рядом.