Strafe

Алый порез заката уже сужался и становился бледнее, пока поздний вечер опускал свежесть летней прохлады на предприятии 3826, давая уставшим после трудового дня гражданам Советского Союза отдохнуть от работы и дневной жары. Почти все спешили домой к дорогим им людям: детям, родителям, братьям, сестрам или вторым половинкам. Но некоторые засиживались допоздна...Обычно академик Сеченов редко перерабатывал, так как, имея непосредственное отношение к медицине, отлично понимал, что для максимальной эффективности работы человеческому организму просто необходим отдых. В отличие от своего любимого, пусть тот и был нейрохирургом, однако к своему здоровью относился довольно халатно. Как бы Дмитрий ни уверял, как бы ни просил Михаэля перестать издеваться над собственным организмом, ничего не действовало. Это вгоняло в тревогу достаточной силы, чтобы это мешало не только их жизни после работы, но и мыслям в течение дня. Каждый раз монотонно подписывая очередной отчет, словно уже и вовсе на автомате, голова была забита беспокойством за любимого немца, что не выходил во время отдыха, появлялся на работе раньше всех и последним покидал ее, зачастую заставляя ждать самого Сеченова и каждый раз обещал ему перестать так необдуманно изнашивать свой организм. Но каждый раз всё снова и снова засиживался до поздна. А вчера, вопреки всякому здравому смыслу даже отказался уходить домой и остался ночевать в своем кабинете в компании отчетов и прочей бумажной волокиты. Дмитрия даже злило то, что вместо того, чтобы уделить свое свободное время ему, Штокхаузен предпочитал подписывать бумажки и рыться в договорах. Наверное, глупо ревновать своего партнера к бухгалтерии, но трудоголизм Михаэля уже пересекал всякие рамки терпения Дмитрия Сергеевича, который явно не был намерен оставлять положение дел в таком виде. Он не видел Штока с вчерашнего дня, когда тот заносил ему очередную стопку документов, а когда Дмитрий вернулся домой, ожидая увидеть любимого, и не обнаружил последнего дома, взбесился настолько, что чуть не позвонил вахтеру с приказом взашей выгнать Михаэля Штокхаузена с рабочего места. Благо, его самообладания хватило на унятие собственного гнева, только вот оставлять безнаказанным подобное поведение желания тоже не было. Сейчас же академик сидел за своим столом как ни в чем не бывало и собирал бумаги, от которых его, правда, уже тошнило, по аккуратным стопкам, что словно крепость воцарились на деревянной столешнице цвета темного дуба. Не смотря на видимое холодное спокойствие, в душе его творилась вакханалия эмоций. Время близилось к ночи, а Шток до сих пор не появлялся ему на глаза, сегодня не удосужился зайти даже чтобы отдать эти чертовы бумажки, будь они неладны! Хотелось его убить, обнять и обматерить одновременно. Настолько Дмитрия разозлил, обычно столь осторожный в своих действиях, Михаэль Штокхаузен. Так он по крайней мере изначально полагал. Дмитрий так бы и погряз в своих тревожных мыслях, если бы объект его воздыханий в ту же секунду не заявился к нему в кабинет. Штокхаузен в помятом, словно бы из него складывали оригами, сером костюме и полу развязанном красном галстуке на подкашивающихся ногах вошел в кабинет академика, держа в руках целую стопищу разноцветных папочек, туго набитыми макулатурой. На каждую из папок в уголке была приклеена небольшая бирка с названиями документов, которые Шток со всей своей немецкой скрупулезностью заботливо подписывал. Увидев его Сеченов жестом приказал близняшкам выйти из кабинета сторожить дверь снаружи -Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич! - выпалил Михаэль показно-бодрым тоном и на заплетающихся ногах потопал по направлению к столу его ненаглядного. Но несколько дней недосыпа сделали своё дело и немец запнувшись, полетел на пол с грохотом роняя папки, разлетевшиеся по всему кабинету, и себя на серую плитку. Сеченов медленно подошёл к пострадавшему и снисходительно посмотрел на него сверху вниз. Михаэль пересилив темноту перед собой и головокружение поднял покрасневшие глаза, тёмные мешки под которыми скоро начнут доставать до пола, на академика. – Здравствуй, Михаэль. — гордым тоном поприветствовал его Сеченов. — У меня как раз есть к тебе крайне серьезный разговор. Шток заметно напрягся но всё равно последовал указаниям Сеченова и сел в кресло напротив стола. Дмитрий же зашёл за стол, встал строго напротив, поставил руки и облокотился на них, слегка нависая. — Товарищ Штокхаузен,— начал академик, он говорил строго, проникновенно смотря на немца, — мне кажется, что вы уделяете недостаточно внимания моим приказаниям и…. —Но, Дмитрий Серхеевич,— перебил его Шток, было заметно как его голос слегка подрагивал излагая сумбурные мысли, — я просто… я хотел тебе…вам помочь, я ше не могу оставлять дела незаконченными! Я напечатал все отчеты! Я очень скрупулезно относится к вашим поручениям! — Михаэль выпалил это на одном дыхании, глаза метались по кабинету. — Миша, что я говорил вам последнюю неделю? — Дмитрий наклонился через стол и взял Штокхаузена за подбородок, приблизившись к его лицу. Оно было настолько близко что Дима мог чувствовать прерывистое дыхание Михаэля на своих губах.— Посмотрите мне в глаза, точно не знаете, что с вами не так? — Сеченов резко отпустил его и оттолкнулся свободной рукой от стола и плавно проскользнул Михаэлю за спину, кладя свои ледяные руки ему на плечи и медленно стягивать с них мятый пиджак. Шток был шокирован настолько, что даже не мог пошевелиться, а плечи его настолько напряглись, что их можно было сравнить с камнем. Сеченов, заметив это начал впиваться своими упругими пальцами в закостенелые мышцы, что вызвало у Штока слабый стон боли. Академик отвел ногу чуть назад и наклонился к уху своего подопечного обжигая шею огненным дыханием. —Товарищ, вы что настолько невнимательны к моим словам?— произнёс Дмитрий укорительным тоном. Голова Михаэля уже шла кругом от переизбытка ощущений, которым он просто физически не мог сопротивляться: он абсолютно не понимал, почему его любимый говорит с ним так холодно, хотя он, в порыве чувств решил помочь ему с работой, а получил лишь ледяные формальности, которые решительно никак не вязались с ловкими пальцами растегивающими верхние пуговицы хлопковой рубашки и переходя от массажа плеч к ключицам, так и норовя залезть своими гибкими руками подальше под черную ткань, обжигая прикосновениями, обходительно перемещаясь и поглаживая освобожденные от одежды участки тела. Мягко надавливая пальцами на удивительно нежную и чувствительную кожу, Сеченов сохранял ледяное спокойствие. Кошмарное чувство. Смятенные мысли, гнетущие своей тьмой и неясностью, не могли полностью охватить немца, покуда тело его охотно оставалось умелому любовнику, знающему как доставить удовольствие такой силы, что казалось можно утонуть в чувствах только от этих ласк. Однако голос Дмитрия, раздающийся из-за спины ни на тон не становился мягче и теплее к Михаэлю. – До сих пор не можете понять о чем я веду разговор, товарищ Штокхаузен? – от грубого холода его слов становилось тошно, настолько больно и обидно, что хотелось и самому скорее понять причину из-за которой Дима обрек его на немилость. Но уставший мозг не хотел воспринимать ничего кроме, казалось теплых и уже таких родных рук, что с трудом верилось в жестокость слов, срывающихся губ любимого. Сердце разбивалось вдребезги от подобного отношения, пока скрываться за маской правоты и безучастности все больше оказывалось непосильным трудом для Михаэля. В горле словно встал ком, мешая промолвить хоть что-нибудь, что угодно только бы Дима перестал свои истязания его и без того искалеченной души. К глазам подступали слезы, сдерживать которые изо всех сил старался Шток, да только тщетно. Еще пара касаний, пара секунд и он обязательно сорвется. Обязательно…