Strafe

И вот глаза его уже наполняются влагой, а плечи начинают крупно дрожать. Сеченов обходит его и наклоняется, заставляя Михаэля взглянуть ему в лицо. Он несколько долгих секунд просто смотрит на его покрасневшие и мокрые, блестящие в вечернем свете глаза, пока в душе Штока мешаются стыд от того, что Дима видит его бесконечную беспомощность, детскую слабость, и боль от обиды, нанесенной милому человеку и совершенно неуловимой для немца. Дмитрий чуть склоняет голову набок видя исступленный, отчаянный взгляд его "мученика", которого уже хотелось просто задушить в самых тёплых объятиях на которые Дима вообще был способен. Тут он просто не выдерживает и в считанные доли секунды сокращает расстояние между их губами до нуля, впиваясь в них так напористо, что бедного Штока просто вдавило в кресло, а потом он просто обмякает во властных руках, что нахально блуждали по его торсу и уже потянулись к ширинке брюк. — Ну что, милый мой, всё ещё не осознали свою ошибку?— сказал с сарказмом Сеченов, даря Штоку лукавую полуулыбку и плавно проводя большим пальцем свободной руки по затверделому от холода и накатившего возбуждения соску, от чего Шток уже в полный голос издал протяжный стон, эхом разнесшийся по просторному кабинету. Не задерживаясь на груди слишком долго Дмитрий плавным движением стянул с Михаэля брюки вместе с нижним бельём, обнажая стоящее колом возбуждение. После чего закинул одну из его ног себе на плечо и прильнул разгоряченными губами к нежной коже внутренней стороны бедра и начал слегка прикусывать ее оставляя после себя багровые метки и лёгкие следы зубов. Шток просто слетал с катушек ощущая контраст холодного кабинета и горячего рта его партнёра так старательно ласкающего его языком. Смертельно быстро бьющееся сердце звучало откликом в голове, словно заполняя все пространство огромного кабинета. Все о чем мог только мечтать Штокхаузен это прекращение унижения подобного этому. Но Сеченов даже не думал останавливать свой жестокий допрос, пожалуй даже с новой силой цеплялся за каждую возможность измотать партнера. Легко коснувшись головки члена Михаэля, он принялся водить своей теперь определенно горячей ладонью сверху вниз, опускаясь к основанию органа и каждое его такое действие сопровождалось стонами со стороны перевозбужденного немца, умирающего то ли от блаженства то ли от стыда за подобные ласки. Нарочно увеличивая темп Сеченов внимательно следил за состоянием своего "пленника", каждый раз замечая учащающиеся стоны, которые временами срывались на крик, он останавливался и слегка надавливая пальцами на чувствительную головку повторял свой вопрос, вновь и вновь оставляя бедного Михаэля ни с чем. После третьего раза, когда ему не дали кончить, бедный немец был готов начать биться в конвульсиях и кричать что есть мочи от сладкой, тянущей боли, вместо чего в попытке дернуться упал со стула прямо к ногам своего мучителя, нависавшим над его безвольным телом всё это время. —Господин Сеченов,— умоляющим тоном начал Шток, задыхаясь в приступе паники. —Все господа в Париже— передразнил его Сеченов небезызвестной фразой с усмешкой. —Дмитрий Серхеевич, — речь немца сбивалась прерывистым дыханием, он со всей своей жалобностью посмотрел в глаза академику,— я правда буду беспрекословно вам подчиняться, — Шток со всей силой обнял колени Сеченова, схватился за его руки начал смазано их расцеловывать, оставляя на рельефных венах влажные следы, — Я буду вас слушаться, только не мучайте меня, не бросайте… Мольбы Михаэля прервались раскатистым смехом Дмитрия. —Ну хорошо, товарищ, я дам вам возможность отработать свою непростительную оплошность и ещё немного времени подумать, что с вами, мой дорогой, не так. — последний слова Дмитрий сказал с особенным нажимом и выдернул руку из хлипких пальцев Штокхаузена. — Поднимись, Михаэль,— всё с такой же холодностью промолвил Сеченов, взял обнаженного Штока под локоть и вальяжно повел по направлению к широкому панорамному окну. —Ну что, товарищ Штокхаузен, — начал Дима деловым тоном, словно вел формальную беседу с деловым коллегой,— Как вам сегодняшняя погода, —доведя немца до окна, он вдруг резким рывком надавил ему на спину заставляя и так ослабшего Штока упасть на колени в небольшом расстоянии от бликующей прозрачной поверхности. — Облокотись руками на стекло, — скомандовал Сеченов. Шток чуть слышно всхлипнул, но повиновался. Перед глазами Михаэля предстала завораживающая картина: танец ночных огней челомея, разбросанные по парку звёздные фонари, кружевные верхушки деревьев, а он смотрел на это всё так свысока и так близко, что на секунду у него захватило дух. Резкий голос академика мигом вывел его из оцепенения. – Товарищ, невежливо игнорировать вопросы светской беседы – говоря это наигранно серьезным тоном, Сеченов присел на одно колено, дабы сровняться с Михаэлем. Будто этого было мало, он принялся водить разгоряченными ладонями по всему, ныне свободному от одежды, телу, не упуская из внимания ни одной эрогенной зоны любовника, что только были ему известны. Какими страстными, но в то же время ужасно затянувшимися, не были бы его действия, разговор все еще был абсолютно формален. Штокхаузену уже стали понятны правила игры, отвечать нужно было беспрекословно, игнорирование каралось ужесточением наказания, хотя признаться ему это даже доставляло больное удовольствие. Похоже от переработки его мозг действительно переклинило. Кажется бессонные ночи за рабочим столом в окружении нескончаемых документов, окончательно стерли все рамки приличия или разумности Как же забавно… И в голове словно что-то щелкнуло, в момент наибольшего унижения и плотского удовольствия, когда экстаз от прикосновений мешался с смятением от слов, именно тогда, возвышаясь над всем летающим городом в самой компрометирующей позе, стало ясно как ночное небо над головой, усыпанное звездами, что в поведении немца так разъярило Дмитрия Сергеевича Сеченова. Впрочем, мало было дойти до этой мысли, что уже было невыносимо тяжелой задачей, поскольку действия академика заметно потеряли былую сдержанность, это означало что уже совсем скоро мыслить не выйдет не то что здраво, но и в целом! Второй невозможной целью было отвечать Диме, сохраняя последние крупицы самообладания, сказать что либо было в целом затруднительно, пока с губ срывались лишь громкие выдохи и глухие стоны, в моменты когда Сеченов решал спускаться своими руками к члену, а кожу на шее прикусывал, оставляя отметки на видных местах, что никогда не нравилось Штокхаузену, но в данной ситуации повлиять на это он никак не мог. В очередной раз когда багровый засос оставался на месте укуса, Михаэль понимал что для ответа у него почти не осталось времени, его торопили таким своеобразным образом. И сказать что-нибудь было необходимо, не смотря на: сбитое дыхание, неразборчивый акцент и ужасно уставшие мысли, что словно смешались в один ком из переживаний и тревог, собственно если бы не его усталость, в связи с проклятым помешательством на работе, как своей так и академика Сеченова, всего этого может и не было бы. Собравшись с мыслями, Михаэль наконец решился подать голос…