Нивелирование

      🔺

      — Ненавижу альф. И омег. Альф больше… — бормочет себе под нос Юнги, нервно, но аккуратно раскладывая папки, вставляя в файлы рассыпающиеся веера документов. — Нет. Омег тоже — ну их нахуй. Альфам на хуй.       Потому что как только проект — даже самый небольшой, но всё равно ответственный — подходит к своей решающей фазе, а длинноногим альфам или круглозадым омегам надо доводить свои сегменты до ума, так нате-здрастьте: или у одних гон, или у других течка. И всё-о-о-о! Что прикажете делать? Похерить работу десятков людей? О ужас! Но тут свой чёрный плащ надевает тихий герой — блять, как Кряк Лапчатый — Мин Юнги!       Потому что он лямбда.       λάμδα.       Вот есть самая распространённая группа крови — первая, так? А есть четвёртая. Но те, чьи сердца её качают, ведь тоже люди. Однако они гораздо реже рождаются. А если добавить сюда ещё и отрицательный резус-фактор? Ага! Таких ещё меньше.       Вот так и лямбды.       Альф — как собак нерезаных, омег — почти столько же, но меньше. Потому что взрослые альфы — это чудом выжившие альфочки. Они ж с самых малых лет на своём зреющем тестостероне, как на ракете в заднице: летают, влетают, залетают. Стоп. Залетают от них омеги.       Словом, альф и омег в мире больше всего. В четверть меньше — бет. Это славные парни: тихие, исполнительные, почти без запаха. Надёжные муравьи и пчёлки. Если до конца быть откровенным — то планктон.       Отрицательная прогрессия в этом месте не останавливается. В игру вступают гаммы — их ещё напополам меньше. Изворотливые хамелеоны. Они могут менять вторичные признаки по мере надобности. Как улитки…       И совсем единицы — это лямбды.       Гении. Всё.       Но не все. Из правил всегда есть исключения — вы же знаете?              🔺       Гений гению рознь. Гений таковым становится, если его правильно воспитывать, кормить и обучать. Если малыш-лямбда не попал в нужное место в нужное время, он станет просто талантливым. А если так, как у Юнги — то гениально-способным. Главное слово — «способным». А «гениально» — это чтоб не забывал, какие у него были перспективы, но для этого не сложились звёзды. Угораздило ж его родиться в маленьком приморском посёлке…       Школа? Нет, не слышали. Да, была за покосившимся забором какая-то халупа с небрежно привинченной табличкой со словом на букву «Ш». И даже «К» в солнечный день просматривалась сквозь потрескавшуюся на морском ветру краску. Видимо, неизвестный декоратор покосившихся одноэтажных бараков был пипец претенциозным, чтобы назвать это позорище школой. Но именно сюда малыш Юнги пришёл учиться — ха, ха, ха. К своим четырём годам он сам научился читать по нескольким энциклопедиям, чудом завалявшимся на чердаке их с папой домика. Как считать, он уразумел по ленточному метру: всё чётко, понятно, линейно — как можно было не понять? А сразу после того, как осознал логику нарастания и убывания цифр, он свернул из портновского инструмента что-то типа спирали дезоксирибонуклеиновой кислоты. Гораздо позже он узнал, что это завивающееся красивыми слогами слово сокращают до большелобого DNA. А в тот математический день папа забрал ленту с цифрами и продолжил кроить ткань, разложенную на полу.       Юнги не обиделся, а пошёл заниматься практической физикой: агрегатные состояния воды и всасывающая способность сухой лапши. Растворение солей в жидкостях. Диффузия газов и ароматов на кухне. В смысле — в воздухе.       И чему, интересно, его мог научить добряк-учитель, у которого было всего восемь учеников от шести до одиннадцати лет — всё, что было из детской популяции в их деревне? Вот именно, что ничему. Но в этом здании — капающем вонючей водой из ржавого крана, взлетающем приветственным салютом рассохшихся плашек паркета и безглазо глядящего на каменистую улочку, ведущую к обрыву — было одно несомненное благо. Догадайтесь, какое. Нет? Подсказка: первая буква «б». Это не «шесть», это «бэ» — вторая буква многих европейских алфавитов. А дальше — «иблиотека». Тот же единственный учитель измучился ходить открывать-закрывать скрипучую дверь, за которой стояло несколько стеллажей с жалкой тысячей книг. И почти треть из них была с бесполезными картинками. Вот кто из взрослых решил, что дети любят книжки с нарисованными мультяшными пейзажами и животными? Юнги считал эти каляки бесполезной тратой целлюлозы и, ладно уж, человеческого ресурса. Ну, может, художникам нравилось такое малевать? Тогда ладно, пусть их. Но как только Юнги брал в руки книжку, на которой размашистым и нарочито озорным шрифтом было написано «Приключения Тома Сойера», а выше этих слов хитрый лживый альфа (кто ж ещё?) задумчиво рассматривал криво вымазанный краской забор — то вставлял её обратно в освободившееся было гнездо. Pulp. А вот «Энциклопедия шахматных дебютов» — вещь! Влюблённый в эту книгу, юный Юнги напал на учителя и на несколько недель сделал его своим партнёром по завораживающей игре.       Конечно, школу он закончил категорическим, необсуждаемым экстерном. Папа Мин только за голову хватался и пугался количеству тиснёных фольгой грамот, пластиковых кубков, латунных медалей, которые Юнги-я складывал в картонную коробку из-под маленького генератора (в горах часто вырубался свет). В пятнадцать лет сын собрался поступать в столичный университет — вот так нахрапом, вооружившись только послужным списком с бессчётным количеством побед на олимпиадах по всем попадавшимся под руки наукам. Всего несколько направлений Юнги обошёл вниманием: конный спорт, фехтование, классический греческий язык, академический балет. Ну и так, по мелочи…       Конечно, поступить ему удалось не с первого раза: для начала ему указали на возраст и отправили домой дорастать до шестнадцати.       Во второй приезд в Сеул экзаменаторов возмутил его оригинальный деревенский взгляд на многие вещи хищного двадцать первого века. Словом, коллоквиум он не сдал.       Но к семнадцати годам Юнги уже подготовился: год жил в столице, подрабатывая корректором сайта и мойщиком посуды в пирожковой; снимал комнату в неблагополучном районе — поэтому научился быстро убегать; экстренно вправил сустав пожилому омеге, который поскользнулся и вывихнул лодыжку — тот оказался папой местного заводилы; через два месяца записался на подготовительные курсы на кафедру «Химическая технология косметическиx средств, биологически активныx веществ и красителей». Биологически активные вещества — это прекрасная маленькая веточка органической химии. А вот технология жиров… На этих словах сердце Юнги сбивалось с такта, а мысленный проектор со скоростью света в вакууме транслировал изображения душистых растений, пахучих веществ животного происхождения, химических формул с изящными сотами ароматических бензольных колец…       🔺       В мире, где от естественных ароматов иногда зависит принятие государственных решений, высокообразованный парфюмер-технолог, отучившийся в ISIPCA — особа, приближенная к основам мирозданья.       Изучению ароматов в их обществе придаётся исключительное значение. Объять всю ароматическую вселенную невозможно! Мин и не ставил перед собой эту задачу, экстерном закрывая очередную сессию с самыми высокими баллами. Духа́ми пусть занимаются французы, как завещала им красотка Анна Австрийская. А молодому корейскому технологу гораздо интереснее было изучать вещества, изменяющие звучание запахов, приглушающие порнографические природные шлейфы альф и омег. Чтобы работали не химические блокаторы, наносящие вред организму, а почти безвинные травки и соли, которые позволят людям держать свои инстинкты в узде.       Наука была новая, часто экспериментальная. Но недоразвившийся гений внутри Юнги требовал сочинять новые слова, а не перепевать известные старые.       Через год он стал ведущим технологом одного из отделов Научно-исследовательского центра химических технологий.       Но не это главное.       В какой момент он понял, что его безумно увлекает идея управления процессами в микро- и макро-обществе с помощью запахов? Наверное, когда его вызвал к себе начальник Института перспективных исследований, Ким Намджун. Страшно циничный и беспощадный.       — Намджун, — протянул он крепкую ладонь. — Ты лямбда, Мин. Я тоже.       Вот так, без «добрый-день-прошу-садиться», после чего замолчал, внимательно разглядывая сотрудника соседнего института, занимающего правое нижнее крыло общего комплекса Центра. Он точно знал: человеку, рождённому гением, нужно дать несколько мгновений для того, чтобы он понял многое из не сказанного вслух. И вся их беседа словно велась двумя параллельными слоями: слова, а между ними паузы для осознания скрывающегося смысла, выводов из сказанного и выверенных необходимых уточнений.       — В анкете этого нет, — сказал Мин.       Намджун молчит и, склонив голову к плечу, даёт время.       — Изменяющийся запах?       Снова тишина в ответ.       — Да, я лямбда.       Пятисекундная пауза.       — Я посмотрел место твоего рождения и младшей школы, — заметил Намджун.       — Это должно звучать унизительно?       — Отнюдь. Гении ненадёжны.       Теперь уже Мин вонзил проницательный взгляд в лицо напротив: что на самом деле хочет сказать ему начальник?       Когда Юнги понял, что молчит уже слишком долго, но при этом Намджун его не торопит, то сел без приглашения в удобное кресло и закинул ногу на ногу.       — Что мы будем делать?       — Для всех ты будешь продолжать изучать ваши пахучие субстанции. А с остальным я тебя познакомлю позже. С тобой побеседуют. Не я.       — Когда?              — Сегодня. За тобой заедут.       🔺       Войдя в пространство опен-спейса, довольно эргономично и даже как-то уютно устроенного, он мысленно поздоровался со своими новыми подчинёнными «приветствую, господа добровольцы!», сказав вслух:              — Доброе утро, коллеги! Прошу внимания. Меня зовут Мин Юнги, вы все знаете о моём назначении. Мы будем продолжать заниматься ровно теми же исследованиями, которыми и занимались. Жду начальников подотделов на небольшое совещание в одиннадцать-тридцать в кабинете, — низким спокойным властным голосом объявил мужчина и оставил своих сотрудников осознать масштабы проблемы.       А в чём, собственно, проблема? Ким Тэхён, дизайнер и местный философ-конформист, оттолкнулся от своего рабочего стола и подъехал по диагонали через два стола к закадычному другу. Чонгук что-то выковыривал из-под системника.       — Как он тебе, бро?       — Впечатлён, — вылез Чонгук, — видишь вот — даже ручку уронил.       — А я пока не понял. Ну, сходим посмотрим через полтора часа и поймём, чем он пахнет.       — Надо какой-то отчётик наклепать, как думаешь?       — Да, неплохо бы. Пойду омегам задачу поставлю.       — А у меня двое с течкой. Некому работать, — жалуется Чон.       — Н-да, негусто. Но у тебя хоть один бета есть. Он сможет?       — Ну ты даёшь, Тэ. Когда это беты сами что-то придумывали? Если я всё расскажу — тогда да: нарисует, скрутит, привинтит. Но ты ему крепко сбитое техзадание дай!       — Тогда сам, альфа. А когда твои омеги вернутся, трахни их обоих за то, что тебя подвели в ответственный момент! — похохатывая, укатился Тэ.       — Если б это так легко было… — тихо сокрушается себе под нос Чонгук.       Он, конечно, альфа. Но немного испорченный свободомыслием своих родителей: его воспитали двое омег, которые не во всём считались с традиционным взглядом на альфо-омежьи отношения. Когда они выдержали бой с окружением и, в конце концов, уехали в столицу из своего Кванджу, то какое-то время не заводили детей. Сначала встать на ноги, построить карьеру в столице, а потом уже. И когда они решились на беременность, то подошли к этому нетрадиционно и мудро: обработали в беседах своего друга-альфу и, дождавшись гона, провели с ним втроём два незабываемых дня. Все остались крайне довольны друг другом, особенно счастлив был альфа, без просыху и продыху покрывавший то одного, то другого прекрасного омегу. Один из пап забеременел, а второй окружил его такой заботой и нежностью, что альфы себе такого и представить не смогут!       Конечно, они веселились и удивлялись иронии: малыш Чонгук-и родился таким чистокровным альфой, что с самых младых ногтей старался защищать пап от каких бы то ни было проблем и косых взглядов, пресекал вопросы ещё в детском саду, считая свою семью самой идеальной. Его ни единого разу никто из пап даже по попке не шлёпнул: только любовь, мудрые сказки, уют и ещё раз любовь. И ещё много любви. Его биологический отец лишь один раз пришёл в гости к своим друзьям-омегам на тринадцатилетие парнишки — в последнее лето детства, после которого тело и гормоны начинают неумолимо формировать из подростков полноценных альф и омег.       — Чоны! — возмутился тогда альфа, посмотрев внимательно на крепкого красивого мальчика с деликатными манерами и персиковым цветом лица. — Вы что с парнем сделали? Какой же он альфа?! Где агрессия? Где аура? А взгляд? Он же смотрит как омежка: глаза оленьи, румянец во всю щёку!       После этого друг, сразу став бывшим, был послан нахуй и снабжён советом забыть несколько вещей, среди которых адрес дома, где живёт его не-сын.       Чонгук же всего через год получил от родителей подарок — провёл свой первый гон с очень симпатичным омегой из службы помощи: грамотно, с объяснениями и без лишних проблем в виде нежелательной беременности. Папы у него мировые! Лучшие!       Но вот настоящей альфьей агрессивности и напористости папы действительно не привили своему Гук-и. Видимо, он ещё не встретил того одного-единственного омегу, с которым всё получится само собой. И даже тут папы скоренько поправили: не обязательно, дескать, сынок, твой омега будет один и на всю жизнь. Всяко бывает! Любовь, она знаешь какая? Не знаешь? Ах, да… Точно. Ну, когда накроет — ни с чем не спутаешь.       А вот Ким Тэхёну эти проблемы неведомы: уверенности в нём на троих альф. И на десяток омег. Один правильный взгляд миндалевидных глаз — и в воздухе сразу усиливается какой-то приятно-нежный омежий аромат, на который, как на маяк, уверенной хищной походкой направляется красавчик-альфа Тэхён-щи. А так как он чаще всего в клубе со своим другом, скромнягой Чонгуком, то старается «снять» снайперским взглядом сразу небольшую компанию омег, чтобы в ближайший лав-отель идти двумя парами. Однажды так увлёкся, что его в результате выбрали двое омег — ну, не обижать же мальчиков своим невниманием! Чонгук смог ограничиться одним, а Тэхёну пришлось трудиться, не покладая члена, с двумя. Но как же он позже прохаживался по деликатности друга! К тому времени, как Тэхён уже удовлетворил по первому разу своих омег, Чонгук всё ещё нежным баритональным тенором о чём-то общался с партнёром, не переходя к главному блюду. Вот же альфа-неальфа! Тэхён не выдержал и, снова натягивая стонущего омегу, стимулируя простату другого длинными пальцами, просто заорал через тонкую стенку в сторону соседнего номера:       — Гук-и! Трахай его уже! Я хочу это слышать! — и заржал для убедительности.              Омега, который до этого удивлялся деликатности красивенного альфы с потрясающей широкой развитой грудью, решил, что разговоров достаточно, пора взять инициативу в свои ухоженные руки. И, ласково вздохнув, расстегнул ширинку черноглазого скромника…       🔺       — Что-то я не понял… — озадаченный Тэхён не обращает внимания на зовущие взгляды сидящих недалеко омег. — Вот ты что унюхал вчера?       — Пачули точно был. Может, перечная мята… Или розмарин? Не, всё-таки мята, — копается в обонятельной памяти Чонгук.       — Да, мята. Классное сочетание… Но сегодня-то что было?!       — Я тоже охренел слегка… Думал, у меня омега за спиной стоит: что-то такое молочное, чуть карамельное.       — Вот! А я уж боялся, что я с утра на дегустации перенюхался! Глаза видят одно, а нос чует другое! Жутко немного… Интересно, как наши омеги с этим справляются? То подставляться, то маникюрчик обсуждать...       — Спроси у Чимчоля, он классный парень — всё честно расскажет, — энергично расправляется с мясом Чонгук.       — Да это я так... Мне важнее, что это за хрень… Что за лицедейство? Нахер человеку менять свой запах? Как его тогда определят возможные партнёры?              Чонгук распахнул глазищи и даже перестал жевать.       — Ким… — завороженно прошептал он. — А если он лямбда?       — Да ты что… — тоже притих Тэхён. — Их же ж единицы на весь мир. Говорят, чуть больше в Африке.       — Ну сам подумай, — придвинулся ближе к другу Чонгук и горячо задышал ему в ухо, — всё сходится: он молодой, а уже начальник. Сколько ему лет? Года на три постарше тебя, не больше. Но самое главное — менять запах умеют только они.       — Блять… — рефлекторно двигает челюстью Тэхён, не замечая, что он свою спаржу уже дожевал. — А давай спросим?       — Ты что?! Они же гении. Он тебя ещё на подходе унюхает и поймёт, зачем ты идёшь к нему и что собираешься спросить.       — Ты боишься? — сощурился друг.       — Не совсем. Но как-то… Ну да. Ссыкотно. Говорят, они умеют внушать! Надо аккуратно.       — А если?.. Не, не пойдёт… А может? — размышляет Тэхён.       — Знаешь, если он лямбда, то он знает почти всё почти обо всём. Если вдруг я такой любознательный и…       — Не занято?       Оба друга поворачивают голову на низкий голос с чуть хриплыми порыкивающими призвуками и синхронно вдыхают аромат кедровых орехов с чем-то алкогольным.              — Да, господин Мин… — через десяток секунд отвис самоуверенный Тэхён, отыскав, наконец, свою альфью ауру. А Чонгук так и продолжал моргать любознательным оленёнком, глядя, как начальник расставляет обед на их столике…       

🔺🔻