Это не эротика. Это искусство.

Ты — идеальна.

Я готова говорить это тебе каждый раз, даже если ты так и будешь продолжать шутливо отмахиваться. Я всё равно тебе докажу. Так, как умею.

Тёплый свет пробивается сквозь давно немытые окна в старую мастерскую. То самое освещение, которое даже обычной серой стене придает некой загадочности, идеи. И так каждые двенадцать часов. Ритмичность. Стоит только дождаться, и можно брать масло. Охотиться за светом, подобно Моне. И никогда его не поймать. Это тоже часть замысла. Тишину нарушает лязг собачки в двери. В комнату входят две девушки. — Ботинки можешь оставить здесь. А куртку давай, я повешу. Девушка легким жестом забирает верхнюю одежду и помещает на тонкую черную стойку вместе со своей. — Спасибо. Гостья, дабы отстранить неловкость, оглядывается. — Извини, тут немного не убрано… Девушка отпихивает ногой лежавшие прямо на полу ткани для этюда. Очевидно, суровый отбор зоркого глаза художника они не прошли. — Нет, что ты. Здесь очень мило. Она смотрит на хозяйку этой комнаты и издает короткий смешок. — У тебя волосы… — А? Девушка замирает. Гостья делает шаг навстречу и запускает пятерню во взбунтовавшие пряди. Те послушно рассыпаются вслед за прозрачными пальцами. — У тебя красивые волосы. — В семье все блондины. Только у меня в шатен. Жаль, конечно, но если тебе нравится… Большой палец невесомо касается покрасневшей от осеннего холода щеки. — Они прекрасны. Шатенка улыбается и закидывает шапку на верхний крючок. С грацией художника. — Ты красное или белое будешь? Девушка оборачивается и смотрит на хозяйку. Они встречаются взглядами. Гостья улыбается. — Красное. Газовая плита со старыми, хотя довольно чистыми конфорками, стояла в дальнем углу комнаты. Старые тюбики с красками, кисточки в баночке с каким-то раствором (от него странный запах бензина), деревянная художественная палитра, попытки отмыть которую, видимо, были оставлены далеко в прошлом. И картины картины картины картины… Их бесчисленное множество. Одни висели на стенах, другие стояли, рамкой к лицу, третьи, написанные на больших листах тонкой желтоватой бумаги, валялись прямо на полу в полусвернутом виде. Гостья берет один такой лист. — Что бы в будущем сказали люди, смотрящие на это через витрины музеев, узнай они, что когда-то эти холсты так бесцеремонно валялись посреди съемной однокомнатной подсобки..? — Посреди, как ты говоришь, «подсобки» с ванной и душем, между прочим. Почти премиум сегмент. Единственная такая на всем этаже комната. Шатенка достает из иссохшего шкафчика бутылку красного полусладкого. — Мерло. ~ Domaines Arnaud, "Cuvee Finesse" ~ 1998. Она делает паузу, акцентируя внимание на скольжении пробки в стеклянном горлышке. *Цõк* Приятный звук разлетается по комнате и резонирует где-то в сердце. А девушка продолжает говорить. — Да и, думаю, трудно найти художника, который бы сходу писал, сидя в большом, обшитым золотом кресле ценой в почку. Такая участь — быть бедными. — Вообще художника, который бы писал в большом обшитым золотом кресле. Необязательно «сходу». Гостья с азартом смотрит на бутылку. — Не такими уж и бедными. Как ты смогла купить его? Девушка улыбается. — Я припасла его для особого случая. Она разворачивается вместе с двумя бокалами в руках. — Держи, это твое. — Merci ~ Шатенка садится на табуретку, закидывает одну ногу на стул и прямо ртом открывает тюбик с охрой. В руке оказывается кисть. — А что мне нужно делать? — Что хочешь. Просто будь собой и постарайся не забывать про вино. Табу действует только на прикосновения. Она делает паузу, но потом добавляет: — И не смотри, пока я не закончу. Девушка кивает. Сегодня она готова к любым странностям, и этим её точно не удивить. В центре комнаты стоял второй стул, более основательный. Барная табуретка с небольшой спинкой и до неприличия высокими ножками. Идеально. Именно его и выбирает натурщица. Лучи заходящего солнца играются с кроваво-красной жидкостью в бокале. Они падают на стену, обнажая темный силуэт с точными контурами. Живой силуэт. Девушка смотрит навстречу этим лучам. «Прощайте, до завтра». Свет, наконец, сменяется сиреневыми сумерками. По цвету неба кожей можно почувствовать прохладу на улице, однако в самой комнате тепло. — Часто пишешь с натуры? За мольбертом головы девушки не видно, поэтому мимику приходится считывать по голосу. — Как сказать… mon chat иногда бывает настолько любезен, что за небольшую плату в размере пачки влажного корма позволяет пользоваться своим телом, как элементом экспозиции. Но это только пока он спит. А в остальном моими музами выступают фантазии. — Не знала, что у тебя есть кот. — Он сейчас живет с родителями. Хозяйка не разрешает животных в помещении. Она понижает голос и добавляет шепотом, однако достаточно отчетливо… — Как будто люди приносят меньше проблем… Натурщица смеется и рукой зачесывает назад выбившиеся из капны своих русо-рыжих волос пряди. Даже хвостик не спасает. — Oui, vérité absolue. — Подлить вина? Девушка смотрит на свой почти уже пустой бокал и кивает. Художница кладет кисточку, захватывает сначала свой бокал, потом бокал девушки и идет к столу. — Думаю, есть смысл поставить бутылку поближе. Часов нет, но девушки не замечают время. Зачем, когда в распоряжении есть целая вечность? В комнате становится душно, а это знак. Или это потому, что щеки горят? — Всё еще уверена, что хочешь? Еще не поздно отказаться. Шатенка выглядывает из-за холста, чтобы лично убедиться в достоверности ответа. Любое малейшее сомнение… На её лице были чирки от черной краски, впрочем, как и на руках. И это выглядело чертовски мило. — Какой раз ты уже задаёшь этот вопрос? Девушка с каждой минутой входит во вкус все больше. Она буквально чувствует жар на коже, и запах пергамента, и привкус бродившего Мерло вперемешку с кислой вишней. — Я просто не хочу, чтобы ты потом об этом жалела. Девушка легко усмехается. Рука медленно, но твёрдо опускает вино на маленький столик рядом (к слову, теперь на нем стояли еще сыр и виноград), плавным, почти хищным движение слезает со стула и снимает с себя кофту. Та падает на пол. За ней следует и юбка. Натурщица остаётся в одной белой рубашке и нижнем белье. Она поднимает взгляд и следит за глазами художницы. Сейчас она может видеть её лицо, но это особо ничего не дает. Девушка начинает расстегивать пуговицы Одна. Вторая. Третья… Потом она замирает и плавными шагами двигается к мольберту. — Поможешь? Нота пьяной вишни слышна и в сладковато-пряном голосе. — Никаких касаний, помнишь? — Так, фактически, ты до меня не касаешься. Только ткань. Художник же может поправить драпировку? Так почему ты не можешь немного настроить постановку под себя? Шатенка закрывает глаза. На миг в голове появляется яркая картинка. Вот она поворачивается, и мягко отвечает: — Сама напросилась… Потом улыбается, зажимает кисточку между зубов и двигает стул к девушке. Прозрачные пальцы неспешно, но при этом достаточно ловко, вынимают оставшиеся пуговицы. Ткань расходится, обнажая тело: широкие бедра с небольшими шрамиками, талия, грудь, ключицы. Кажется, о них можно порезаться. Девушка открывает глаза. От сознания до реальности меньше шага, но он невозможен. Запрещен. А нарушение собственного табу карается осознанием личной слабости. Явно не то, что нужно. — Ты прекрасна. Модель смотрит на девушку. В её голове тоже происходит борьба желаний с метафизическими барьерами. Рука слегка дергается, как будто сейчас поднимется, сейчас коснется кожи этой глупышки, сейчас сама её рукой снимет с себя остатки одежды… Но нет. Она делает легкий реверанс. Воздушная ткань большой рубашки теперь особенно гармонирует с кожей. — Как и ты. Натурщица какое-то время смотрит на девушку, а потом резко разворачивается, вскидывая руки над головой. — О, Dionysus, великий и пленяющий бог вина, надели меня своими дарами. Художница усмехается. — Тоже хочешь не стареть? — Выдерживаться. Называй вещи своими именами.

С годами только лучше.

Кисть рваными, уверенными движениями металась по холсту. Выводился силуэт: плавный, нежный, страстный. Острота и в то же время нежность форм и оттенков вызывали какое-то чувство эйфории. Учащенное дыхание, сердцебиение, расширенные зрачки. Алкоголь исправно делает свое дело. Как и духота. — Слишком жарко. Модель, так и не разворачиваясь, освобождает руки от сковывающих рукавов. Её осанка ровная, как трость, оголяется. Хотя сама девушка ненавидит и никогда не сидит прямо. Очередной глоток вина. — Какое место на теле по-твоему самое интимное? Чтоб вот знаешь… мурашки по коже от прикосновения. Художница никак не реагирует на вопрос. Повисает недолгая пауза, которую натурщица терпеливо пережидает. Она уже успела выучить: если потерпеть, то ответ придет. — Ребра. — Хм… Девушка неосознанно поднимает руку и касается участка кожи, под которыми чувствуются твердые полосы. Образ в голове, однако, воспринял это прикосновение, как прикосновение руки той девушки за мольбертом. По коже прошлась волна мурашек. — И правда возбуждающе. — А у тебя? — Руки. Чёрт, как же хочется повернуться и увидеть её лицо. Но они ни могли. И понимали, что именно так и нужно. Но чёрт… Как же хочется… — Руки? Девушка прикусывает губу и крепче сжимает деревянный кончик кисточки. — Да. Руки… интересно, какие? Подходят ли её руки? Есть ли какие-то критерии по размеру пальцев или формы кисти? А, и грубость кожи. Ведь у художников кожа обычно достаточно грубая. — И какие же руки тебе нравятся? Повисает тишина. Художница видит только спину своей модели. Дьявольски прекрасную спину. Она старается сосредоточиться на ровном дыхании. Так думается легче. — Зависит от того, что они делают. Снова пауза. — А что они должны делать? Девушка поворачивается, и её волосы рассыпаются по спине и плечам. — Я бы тебе показала, но правила запрещают. Будь они прокляты, эти правила. Кровь и так бурлит в жилах, напряжен каждый нерв. Чёрт, как же трудно сохранять эту внешнюю непоколебимость. Интересно, ей это дается с таким же трудом? И самое главное, что в этом ведь и смысл. — Думаю, нужно еще вино. — Я не уверена, что там еще есть. Модель разом выпрямляется, как струнка, становится почти несгибаемой, и упирает одну руку в бок. — Что я слышу… ты обо мне такого плохого мнения? Она ухмыляется и подходит к входной двери, где лежит её сумка. Художница внимательно наблюдает за ней. Нет, этот позвоночник определенно сведет её с ума до рассвета. А девушка тем временем достает бутылку. — Не раритет, конечно, однако приторное послевкусие обещаю. — Не перебор? Мешать алкоголь обычно не лучшая затея. — А разве мы здесь не для того, чтобы осуществлять все самые худшие затеи? Снова этот заигрывающий голос. И почему её тембр вызывает такой эффект? Даже пальцы дрожат так, что кисточка вот-вот выпадет из рук. — Ты помнишь, я не вмешиваюсь. Девушка, усмехаясь, подходит к столику. Приятный влажный хлопок. Бутылка открыта, и красное содержимое, теперь чуть более алого оттенка, разливается по бокалам. — Вот твоё, а это мне. Художница принимает напиток и слегка наклоняет голову наискось, в знак благодарности. — Ммм… и правда послевкусие. — Ах чёрт! Бутылка выскальзывает из руки натурщицы и, сделав половину оборота вокруг себя, разбивается о каменную плитку. Остатки вина разливаются по полу, подобно луже крови. Девушка замирает, а художница не выдает не единой эмоции. Лишь зрачки с участившейся периодичностью мечутся между картиной на холсте и картиной наяву, словно пытаясь почетче запечатлеть всё это. Модель наклоняется, проверяя, не повредилась ли плита. Однако, очевидно, досталось всё-таки именно бутылке. Вот оно. Зацепка, которая, наконец, сможет в полностью освободить искусство. Рамки рушатся. Девушка слегка ухмыляется и берёт зеленое стеклышко в руку. Шатенка смотрит на неё. Её губы слегка открываются, но звук так и не срывается. Это игра. И, какой бы соблазн не был, правила игры нужно соблюдать. Модель в это время набрала еще стекол и села на свой стул. — Тебе же нравятся необычные образы в живописи? Она вытягивает руку, и, закатав рукав на три четверти, делает маленький надрез на тыльной стороне плеча. Потом ведет эту линию почти до предплечья и в конце резко срывает влево. — Не… — Никаких вмешательств. Помнишь? Шатенка прикусывает губу, но за холстом этого не видно. — Да, но я всё равно могу говорить с тобой. — Не выходи из образа. У тебя случайно нет розы? Натурщица обводит комнату взглядом. — Ты хоть видела, сколько они стоят? А у меня лишних денег нет. — Да-да, научи ребенка рисовать, и у него не останется денег на наркотики, все знаем, все проходили… — Они только не учли, что у художников свои способы войти в состояние эйфории. — Я знаю, что ты сейчас улыбаешься. Так. Значит розы мне не видать… О! С быстротой дикой кошки, летящей прямо на добычу, она кидается в дальний угол комнаты, где лежит «склад» из вещей, которые «часто пригождаются, поэтому их нельзя убирать далеко». — Вот! Её тонкие длинные пальцы держат маленькую облезлую веточку сухоцветов. — Мелковаты для розы. — Ой, хватит язвить. Это к тебе вопросы, вообще-то. Смотри, и пачка пластырей здесь есть. То, что нужно. Можно? — Всё твое. Можешь не спрашивать. Она снова возвращается в центр. — Продолжим. Она берет осколок и выводит им форму на коже. Художница закусывает губу и открывает тюбик с красной краской. Осторожное движение кисточкой оставляет красную форму сердца на бледном запястье. Она снова смотрит на свою натурщицу, и видит, что та уже соорудила у себя на руке конструкцию. Кровоточащая рана была накрест заклеена пластырем, из-под которого торчали сухоцветы. — Ты же сейчас себе в кровь что-то занесешь. — Уважительная причина не выходить на работу, как считаешь? — Глупая. — Все во имя искусства. Все во имя искусства. Художница снова хочет возразить, но понимает, что не может. Ведь сама она сама бы точно также поступила. Тут же вспоминается табу. — Чёрт, рубашку запачкала… Девушка осматривает свою рубашку, на которой теперь красуются красные капли, толи от крови, толи от вина, а затем, с каким-то надменным звуков на выдохе, легко скидывает её с плеч. — Ты в итоге получила приглашение на биеналле? — Нет. Не думаю, что в этот раз удастся. Попытаю удачу на следующий год. — Что, даже мою любимую не приняли? Художница прыскает от смеха. — Если ты про ту, то я не носила. Современное искусство, конечно, рамок не имеет, но, думаю, натюрморт с фоллоимитаторами людям показывать еще рано. — А зря. — будем надеяться, что это полотно сработает. — Знаешь, этот мольберт отлично бы подошел для секса. — И почему ты так считаешь? — Ну смотри… Девушка подходит к конструкции, небрежным движением ноги убирает все осколки и ложится под неё, прямо в лужу вина. Ноги закидывает на деревянные опоры и театрально поднимает руки над головой. Только сейчас шатенка замечает, что остатки нижней одежды натурщицы разбросаны по полу. — Видишь? — Боюсь, на твоих ногах после такого секса останутся занозы и гематомы. Мышцы же расслабляются, и дерево впивается прямо в кожу. Так что только если под мазахистические наклонности. — Зато вполне эстетично. Натурщица встает, но не уходит. Она смотрит прямо в мольберт, словно сквозь него видит обратную сторону холста. Или глаза человека за этим холстом. — Сколько длится эта выставка? — Дело не только в выставке. Мне необходимо найти связи за пределами нашего города. Только так можно… — Так насколько ты уедешь? — Недели на две, думаю. Зависит от сговорчивости агентов и кураторов. — А… если у тебя все получится… то ты… Кисточка замирает над холстом. Художница теребит заусенец на пальце. Если получится… Она выходит из-за мольберта и встречается глазами с девушкой. — Ты боишься этого? Модель выпрямляется и откидывает назад свои волосы. — А с кем еще в воскресную ночь можно обнаженной пить вино? Шатенка не разрывает зрительного контакта. — А, если бы я предложила тебе… ты бы поехала со мной? — На выставку? — Насовсем. Девушка замирает. — То есть… прям насовсем? — Да. В абсолютную неизвестность. Только с маленьким саквояжиком и пачкой бутербродов. Juste toi et moi, вместе. Ты бы согласилась? Дышать становится трудно. Мысли носятся по голове, как ключи от старой двери в Гарри Поттере. И ни один не хочет быть пойманным. Абсолютный аут. Тогда… придется ориентироваться на рефлексы. — Да. Твердое. Беспринципное. Безоговорочное согласие. Теперь художница оказывается в состоянии экстаза. Они тупо стоят друг напротив друга, не в силах что-либо сказать.

— Tu es mon art.