Ворон

Китар знает, что он уже мёртв. Знает, что его судьба уже решена. Победит он или проиграет в этой схватке, ничего не изменится. Он умрёт здесь, на этом месте. Кровь ручьями льётся из десятка глубоких ран. Она уже не останавливается. Повреждённые доспехи скрипят и искрят при каждом движении. Молниевые когти становятся тяжелее. С каждым разом поднять их всё трудней. Но он не сдастся. Победа или смерть. — Помоги мне, Коракс, — шепчет он. Его противник смеётся. — Он тебе не поможет, Воронёнок. Китар усмехается, сплёвывая кровь, наполняющую рот. — Я не прошу его помочь мне победить тебя, глупец. По лезвиям когтей пробегают искры. — Я прошу помочь мне не сдохнуть от скуки, пока я это делаю. Собрав силы, он бросается вперёд. Метастазио оборачивается, уверенный, что за спиной никого нет. Но он чувствует, что должен обернуться. Обязан. А своим предчувствиям он старается доверять. Чёрная птица смотрит на него с фонарного столба. Пожав плечами, он отворачивается и продолжает свой путь. Мало ли птиц на этой проклятой планете, а вот Ворона нужно найти. Хотя бы для того, чтобы задать ему хорошую взбучку за отключение всех сигналов. Метастазио практически уверен, что с ним всё в порядке, но неприятное ощущение смутной неправильности не отступает. Он останавливается, когда понимает, что не так. На этом мире нет летающих птиц. Он резко оборачивается и смотрит на фонарный столб. Чёрная птица не сводит с него глаз. Метастазио подходит ближе. Это ворон, по крайней мере, он уверен, что вороны должны выглядеть именно так. Он прицеливается. Птица никуда не улетает. Она наклоняет голову и смотрит на него под углом. Это чем-то похоже на Китара. — Знаешь, где он? — спрашивает Метастазио у птицы. Вместо ответа та расправляет крылья и слетает со столба. Апотекарий следует за ней. Китар вонзает когти в горло своему врагу и поворачивает. Когда тот падает, захлёбывась чёрной кровью, он падает рядом. Он знает, что это конец. Нагрудник пробит во многих местах. Левое лёгкое спалось и не раскрывается, основное сердце работает с перебоями. Несколько болезненных сокращений спустя оно судорожно трепещет и останавливается. Вторичное тоже не протянет долго. — Моя служба... — начинает Китар, запинаясь. Дыхания не хватает. — Моя служба подходит к концу. И я благодарен за это. Он читает катехизис смерти. Он задумывается, увидит ли свет Императора, когда придёт время, но вокруг есть лишь тьма. Тьма наползает со всех сторон, окутывая его. Что-то двигается во тьме. Он напрягает зрение. Крупная фигура, нет, две фигуры, приближаются к нему. Их силуэты не похожи на человеческие. Они двигаются иначе. Это не предсмертные видения. Это орки, понимает он. Из горла вместе с кашлем вырывается хриплый смех, больше похожий на воронье карканье. Как глупо. Какой бесполезный, бесславный конец. Уничтожить своего врага и умереть не от его руки, а от грубого оружия двух случайных зеленокожих, которых в любое другое время он убил бы со связанными руками. Остаться лежать на чужом мире растерзанным и ограбленным трупом, над которыми ксеносы будут драться за право первым снять приглянувшиеся детали брони. Как потрясающе глупо. Он всегда знал, что не будет воспет после смерти. Он был готов умереть без славы. Но не без чести. Не так. Он пытается встать. Пусть ему не победить в этом бою, но он хотя бы встретит смерть, стоя на ногах. Ему удаётся подняться на колени. Он сжимает кулаки, молниевые когти оживают с треском и запахом озона. Только один коготь. Левый сломан. Не важно. Китар отчаянно пытается встать с колен. У него почти получается. Почти. Он встаёт навстречу зеленокожим. А потом падает, падает ничком прямо во тьму. Метастазио бежит вслед за вороном. Птица летит низко над землёй, едва ли выше его головы. Он уже не сомневается, что ворон показывает путь. Как и почему, он будет разбираться позже. Силовой топор наготове в его руках. Если это ловушка, ему найдётся, чем ответить. Предчувствие говорит, что он уже близко. Чутьё вопит о том же самом. В буквальном смысле — он чувствует запах крови, и это не кровь орков. Впрочем, орками здесь пахнет тоже. Он видит двух зеленокожих впереди. Ворон летит прямо к ним. На раздумья нет времени — то чувство, что ведёт его в такие моменты, уже не подсказывает, оно заходится воплем, что нужно спешить. Сейчас. Немедленно. Он ускоряется, и орки, услышав шум, поворачиваются ему навстречу. Слишком поздно. Метастазио заносит топор. С разбегу, вложив в удар всю инерцию своего движения, он рассекает мускулистое тело как масло. Вторым ударом он срубает ещё не упавшему орку голову. Разворачивается, чтобы встретить другого. Тот замахивается, и он уходит вниз, топор проходится по ногам. Зеленокожий теряет равновесие. Метастазио добивает его несколькими рубящими ударами. Снова разворачивается. Он видит тело в полуночно-синих доспехах и безошибочно узнаёт броню с первого взгляда. Гнев закипает в груди, угрожая разрастись. Повелитель Ночи. Откуда он взялся здесь? Был ли он только один? Позже. Второе тело рядом, в чёрных с серебром доспехах Караула Смерти, занимает его гораздо больше. Одним прыжком Метастазио оказывается подле него и переворачивает на спину. Механизмы нартециума мгновенно оживают, подчиняясь его мысленной команде. Дыхания нет. Пульса нет. Он не мог опоздать, только не сегодня и не сейчас. Игла вонзается в шею. Адреналин. Пульса по-прежнему нет. Метастазио срывает искорёженный нагрудник, помогая себе хирургической пилой. Братья-технодесантники будут очень недовольны. Они ненавидят, когда он так делает. Пусть ненавидят дальше. Он вскрывает слои фибромышц под бронёй, разрезает поддоспешник. Быстро, очень быстро. Руки действуют вперёд разума, он не задумывается над тем, что делает, все движения отточены до автоматизма. Он размахивается, кулак ударяет в грудину. — Давай, — шепчет Метастазио, нажимая на грудную клетку. Он слышит глухие щелчки ломающихся рёбер. Даже сросшиеся в костяной панцирь, они всё равно ломаются по одному. Он продолжает. Пульса нет. Ещё препараты, стимуляторы, целый коктейль, призванный встряхнуть, запустить организм космодесантника. Нет реакции, нет пульса. Фармакопея доспеха уже ввела в кровь всё, что было возможно. Высокая толерантность. Метастазио увеличивает дозы и снова упирает скрещенные ладони в грудину. Он продолжает. Он может быть очень упрямым. Ещё одна попытка, говорит он себе, ещё одна, и я вскрываю грудную клетку. Он проверяет пульс. Нитевидный. Он запускает костную пилу. Пульс становится отчётливее. Второе сердце разгоняется, подстёгнутое стимуляторами. Слабое, поверхностное дыхание. Но оно есть. Метастазио переводит дух. Все передачи отключены, и включить их снова может только носитель брони. Метастазио запускает инфошунт нартециума и подключается к системам чужого доспеха вручную. Он загружает медицинские данные. Это очень экономит время осмотра. Сильное внутреннее кровотечение. Левосторонний гемоторакс. Сдавление левого лёгкого и перикарда основного сердца с левой стороны. Множественные повреждения Оолитовой почки, селезёнки, кишечника. Множественные переломы рёбер... Что ж, с последним ничего не поделаешь. Грудная клетка космодесантника малоподвижна. Невозможно делать непрямой массаж сердца, предварительно не сломав её в нескольких местах. Это заживёт, если Ворон выживет. Критическая потеря крови. Отказ органа Ларрамана. Состояние оценивается системами брони как шоковое. В этом Метастазио с ними согласен. Ещё больше стимуляторов, обезболивающих, активаторов регенерации. Он запускает адамантиевое сверло, которым обычно сверлят рёбра, чтобы быстро извлечь грудной прогеноид. Только он сверлит сбоку. Заводит дренажи. Тёмная кровь начинает вытекать по ним наружу. — Не смей мне тут пытаться умереть, слышишь? — говорит он Ворону. Тот не отвечает. На посеревшем лице выделяется голубоватыми тенями носогубный треугольник. — Не смей, — повторяет Метастазио. Он оглядывается в поисках птицы, которая привела его сюда, но от той не остаётся и следа. Проходит двое суток, прежде чем Метастазио признаёт, что в своей битве за жизнь Гвардейца Ворона он добивается частичного успеха. Частичного — потому что физически Китар будет жить. Но он по-прежнему не приходит в сознание. Раны заживают, но все попытки разбудить Ворона оказываются тщетны. — Я думаю, гипоксия привела в действие анабиозную мембрану, — объясняет Метастазио Квинтилиану. — И та индуцировала защитную кому. Из неё невозможно выйти самостоятельно, без сигнала извне. — Так пробуди его, — отвечает сержант. — Я бы уже сделал это, если бы мог, — Метастазио разводит руками. — Но я не могу. Он не отвечает условные сигналы, гипноиндуцированные в Карауле. Квинтилиан сверлит его долгим взглядом. — И что тогда делать? — спрашивает он наконец. — Сесть, расслабиться и признать своё поражение, — огрызается апотекарий. — Или раздобыть сигнал, на который он ответит. Тот, который был внедрён раньше, при его возвышении в Астартес. — Ты хочешь послать запрос на Освобождение, — понимает Ультрамарин. — Нет, — поправляет Метастазио. — Я должен послать запрос на Освобождение. — Ты не можешь сделать это без согласования с Советом Караула, — возражает Квинтилиан. — Невозможно вернуть десантника в родной орден без предварительных процедур психохирургии. — Пусть сначала пришлют того, кто разбудит его для этой психохирургии, и тогда уже поговорим. Квинтилиан качает головой. — Прости, нет. Я не могу это санкционировать без официальной процедуры. Могу составить запрос командованию, если хочешь. Больше мы до прибытия на базу ничего не сумеем сделать. — Запрос составить я и сам могу, — Метастазио разочарованно морщится. — Ладно, Альфа, проехали. Будем действовать по твоей официальной процедуре. Когда Квинтилиан оставляет его, Метастазио идёт в изолятор. Китар неподвижно лежит на койке, опутанный трубками и проводами. Сервочереп парит над его постелью, хищно шевеля манипуляторами. Он не спускает с безмятежного Гвардейца Ворона сверкающей красным оптики. Метастазио останавливается у изголовья, проверяет показания мониторов. Смотрит на спокойное лицо своего пациента и мимоходом убирает прядь волос с бледного лба. — Хотел бы я знать, что тебе снится, — говорит он вполголоса. Потом Метастазио оставляет апотекарион. Его путь лежит в святилище астропатов. — Ты ведь понимаешь, что это невозможно? — спрашивает его адепт Клейст, и за самоуверенностью в голосе смертного звучит страх. Это нормально. Космодесантники созданы, чтобы внушать страх. Человек выглядит на тридцать-тридцать пять стандартных лет, но Метастазио понимает, что на самом деле он старше. Астартес плохо определяют возраст неулучшенных смертных по внешним признакам. Им это не нужно, достаточно и того, что они способны отличить взрослого от ребёнка или старика, а мужчину — от женщины. Хотя Метастазио знает одного боевого брата из Железных Рук, который и это угадывает в пределах статистической погрешности. Для апотекария всё иначе. Умение видеть физиологические признаки зрелости или старения — один из его профессиональных навыков. Он считывает истинный возраст собеседника по взгляду, жестам, модуляциям голоса, мелким признакам, незаметным для простого глаза. У него хорошая память и обширный жизненный опыт. И адепту Клейсту никак не тридцать пять. — Я понимаю разницу между “невозможно” и “противоречит правилам”, — отвечает Метастазио. — Невозможно, поскольку противоречит правилам, — соглашается адепт. — Я не могу этого сделать. Метастазио приподнимает бровь. — А если я попрошу? Клейст смотрит на него с недоумением, таким сильным, что страх отодвигается на второй план. Астартес ни о чём не просят. Они приказывают. Иногда, как теперь, их приказы идут вразрез с приказами вышестоящих, и тогда смертные, переступая через внушенный на генетическом уровне страх, не выполняют этих приказов. Всё просто. — Мы можем договориться, — продолжает Метастазио. — Когда я прошу кого-то об услуге, я обычно подразумеваю, что готов также оказать услугу в ответ. Человеческие отношения, кажется, так работают? — Очень похоже на то, — медленно отвечает адепт. Он избегает смотреть апотекарию в глаза, но внимательно смотрит на его лицо. Метастазио небрежным жестом убирает за ухо выбившуюся прядь волос. Он почти может слышать, как щёлкает калькулятор голове у Клейста, пока тот подсчитывает возможные выгоды от такого союза. А цена не так уж высока. В конце концов, адепт всегда может сказать, что его заставили. — Хорошо, — выдыхает он наконец, приняв решение. — Давай своё сообщение. Улыбнувшись уголком рта, Метастазио передаёт ему дата-пад. — Хор не сможет достать до Освобождения напрямую, — добавляет Клейст. — Понадобится ретрансляция. И коды подтверждения, чтобы присвоить передаче нужный приоритет. — У тебя будут коды, — спокойно отвечает Метастазио, наблюдая, как расширяются глаза адепта. — И моя благодарность. У него обширный, невероятно обширный по меркам смертных жизненный опыт. И ему не впервые приходится договариваться. — Ты очень хорошо ориентируешься в человеческих отношениях, господин, — замечает Клейст, с лёгким поклоном прижимая дата-пад к груди. — Это… необычно. Метастазио принимает комплимент, делая над собой усилие, чтобы не ответить так подходящее к ситуации: “как говорится, ты есть то, что ты ешь”. Вороний Шпиль пуст. Китар идёт по знакомым коридорам, которые проходил так много раз. Он никого не встречает. Ни Астартес, ни смертных, даже карканья киберворонов под сводами больше не слышно. Здесь нет ничего, кроме теней. Однако Шпиль не брошен, не пребывает в запустении, покинутый своими обитателями. Здесь никого нет, потому что здесь никогда никого не было. Никаких следов жизни. Ничего. Только тени. Он подходит к узкому окну-бойнице и смотрит наружу. За пределами поля, удерживающего искусственную атмосферу вокруг луны, простирается космическая чернота. У Освобождения нет своей атмосферы и никогда не было. Тени и тишина. Он слышит шорох перьев за своей спиной — тихий, но различимый, звучащий в разных тональностях, словно тысяча птиц решила одновременно расправить крылья. Китар не оборачивается. — Я мёртв? — спрашивает он у пустоты. Нет. Пока ещё нет. — Тогда где я? В коме. Внутри своего подсознания. На борту корабля. В космосе. В зависимости от того, что ты хочешь узнать, задавая этот вопрос. Китар усмехается. — Проще не стало. Видение изменяется. Он больше не на Освобождении. Он видит изолятор в апотекарионе на борту одного из караульных кораблей. Видит самого себя лежащим на медицинской койке, в окружении трубок и проводов. Видит Метастазио без доспехов, в повседневной робе, который сидит рядом с койкой, закинув ногу на ногу. Он видит всё это сбоку и сверху, как будто смотрит откуда-то из угла под самым потолком. Ближе. Метастазио, морщась, отбрасывает упавшую на лицо прядь волос кончиком автопера и продолжает своё занятие. Он что-то рисует, положив блокнот на колено. Рисует быстрыми, уверенными штрихами. Ещё ближе. Один из мониторов издаёт противный писк, мигает лампочка. Метастазио поднимает голову, откладывает в сторону блокнот и поправляет отошедшую трубку. Писк прекращается. Апотекарий смотрит на свою руку. На пальце дрожит единственная капля крови. Он подносит пальцы к губам и смахивает эту каплю кончиком языка. На мгновение закрывает глаза, кивает самому себе и снова тянется за блокнотом. Ещё ближе… Кровавый Ангел поворачивает альбом в руках, и Китар наконец видит рисунок. Это птица. Ворон, с почти фотографической точностью выведенный чёрным стилом автопера. Метастазио поднимает взгляд. Китару кажется, что теперь он смотрит прямо на него. Видение растворяется во тьме. Цикл проходит за циклом. Ничего не меняется, по крайней мере, не меняется ничего значимого. Судно движется к точке Мандевилля, идеально попадая в рассчитанный график. Палубные команды сменяют друг друга в единожды установленном ритме, который не прерывается годами, десятками, сотнями лет существования корабля и не прервётся, если не случится катастрофы. Метастазио коротает время, листая книги, позаимствованные из инквизиторской библиотеки. Квинтилиан, однажды застающий его за этим занятием, говорит, что это неэффективно. — Ты мог бы уже прочитать всю библиотеку, если бы воспользовался техникой скорочтения, — замечает он. Метастазио смотрит на него почти с жалостью. — Во-первых, эти техники не подходят для художественной литературы, — произносит он. — Здесь важен не результат, а процесс. А во-вторых, где бы я после этого взял вторую библиотеку, чтобы убить время, скажи на милость? Квинтилиан задумывается. Он смотрит на Гвардейца Ворона, неподвижно лежащего на койке, потом на Метастазио, с книгой в руках устроившегося у его постели. — Послушай, мне жаль, что я ничего не могу сделать, чтобы… — начинает Ультрамарин, но Метастазио поднимает руку, призывая его замолчать. — Ни слова больше. Ты сейчас скажешь “но” и испортишь такое прекрасное начало, — говорит Метастазио, небрежно закладывая книгу уже не стерильной иглой. Квинтилиан качает головой. — Я помню, о чём ты просил. И сделаю всё, что в моих силах, обещаю. А ты постарайся не делать глупостей. Метастазио смотрит на него предельно честным взглядом. — Я тоже сделаю всё, что в моих силах, Альфа, — отвечает он. — Рад, что мы с тобой друг друга поняли. Несколько раз он выбирается из апотекариона, чтобы прогуляться и избить пару тренировочных сервиторов в клетке. Один раз он избивает вместо них Аугусто. Вернее, они взаимно избивают друг друга, но Метастазио очень зол. Это сказывается на результатах поединка. — Фы мне раньфе потфафался, фто ли? — удивляется Багровый Кулак, выплёвывая сломанные зубы. Несмотря на некоторый дефект дикции, в его голосе слышится восхищение. — Просто работы себе добавлять не хотел, — хмуро отзывается Метастазио. Он сознаёт, что сам выглядит немногим лучше Аугусто, но это имеет до странности мало значения. Его даже не раздражает, что Квинтилиан начинает рассказывать о недопустимости избиения друг друга до кровавых соплей. — Вы все нужны мне боеспособными к началу варп-прыжка, надеюсь, такие элементарные вещи не нуждаются в пояснениях? — интересуется он, грозно сводя брови к переносице. Метастазио демонстративно сверяется с хроно. — До расчётного времени перехода ещё два цикла. И если уж на то пошло, то разбитый нос не так сильно влияет на боеспособность, как принято считать. Ну так что? — он пытается приподнять бровь. Бровь не поднимается, потому что половина лица онемела, и даже правый глаз открывается с трудом. — Как насчёт немного расслабиться? Квинтилиан окидывает его осуждающим взглядом с ног до головы. — Лучше умойся, — рекомендует он. — У тебя всё лицо в крови. Метастазио облизывает разбитые губы. — Это не моя. — Тем более! — бросает Ультрамарин, и Метастазио чувствует, как злость начинает понемногу отступать. До входа в варп остаётся ещё сорок минут. Вполне достаточно для небольшого отдыха. Метастазио бросает еще один взгляд на безмятежное лицо Ворона на медицинской койке и устраивается поудобнее, откинувшись на спинку стула. Чтобы сохранить бдительность, он не закрывает глаза. Не лучшая идея — спать, когда корабль находится в варпе. Я не сплю, возражает Метастазио. Сон — это что-то из жизни смертных. Ангелу Императора не нужен сон. У него есть два полушария мозга и каталептический узел. Но даже тебе иногда нужно спать. Я прекрасно обхожусь без этого, отвечает он. Одно полушарие спит, другое работает. Вполне достаточно, чтобы отдохнуть и при этом продолжать адекватно воспринимать реальность. Но ты не воспринимаешь ее адекватно. Это ещё почему, удивляется Метастазио. Например, ты говоришь со мной. Ну и что? То, что меня здесь нет. Метастазио резко выпрямляется на стуле и оглядывается по сторонам. Оба сердца яростно колотятся в груди, словно в разгар битвы, но никакой битвы нет. Здесь вообще никого нет, кроме него и спящего Китара. В изоляторе по-прежнему царит тишина и полумрак. Он моргает, трёт глаза и снова вглядывается в сумрак. Напрягает слух и даже обоняние, пытаясь найти хоть что-то. Тщетно. Здесь никого нет. Но Метастазио уже знает, что это не так. Здесь что-то есть, что-то, притаившееся во тьме. Он включает вокс и перебирает каналы, пока не находит Квинтилиана. К счастью, Ультрамарин всегда начеку. — Альфа, свяжись с машинным отделением, пусть проверят генераторы поля Геллера. И всех в боевую готовность.Что-то проникло на борт. Пауза. Треск статики. — Ты в порядке? — наконец доносится голос Квинтилиана. — В полном, но проблему это не снимает. Метастазио берет свой болт-пистолет и проверяет патроны. — Мет, мы не покидали реальное пространство, — слышит он в вокс-бусине. — До перехода ещё полчаса. Метастазио молчит и смотрит на хроно. — Значит, оно проникло из материального космоса, только и всего, — говорит он. — Я сейчас пришлю к тебе отряд корпехов, — произносит Квинтилиан. — Будут на палубе через... — Не надо, — прерывает его Метастазио. — Разберусь сам. Пауза. — Уверен? — уточняет Ультрамарин. — Может, все же... Он не может сдержать смешка. — Альфа, ты хочешь послать отряд смертных охранять меня, я все правильно понял? Смертных? Меня? — Не охранять тебя, а установить периметр, — терпеливо поправляет Квинтилиан. — Помочь тебе обеспечить безопасность пациентов. — Мне достаточно ответственности за пациентов и сервов на этой палубе, можно не добавлять сюда ещё и корпехов, спасибо, — бросает Метастазио. — Я разберусь. Он отключается и снова обводит взглядом палату. — Я знаю, что ты здесь, — говорит он. Ответа нет. Никто и не ждёт ответа. Медленно, шаг за шагом, Метастазио двигается вперёд. Он не может доверять своим чувствам, поэтому целиком полагается на интуицию. Она обычно не подводит. “Здесь никого нет”, — твердит ему разум. Он уверен, что это не так. Где будет скрываться тот, кто не хочет быть увиденным? Где самое надёжное убежище, чтобы спрятаться, а потом атаковать? Метастазио усмехается про себя. Если общение с Китаром хоть чему-то его научило, то он знает ответ. Всё так же держа болт-пистолет наготове, он покидает изолятор. Где будет тот, кого не должны увидеть? Он останавливается у стола с хирургическими инструментами и берёт в руки гладкий металлический поднос. “За твоей спиной”. На мгновение ему кажется, что он всё-таки видит нечто, отражающееся в полированном металле — тень у себя за спиной там, где тени быть не должно. Доля секунды. Один удар сердец. Тишину разрушает звук шагов. Далёкий и приглушённый, обострённым чувствам Метастазио он кажется оглушительным. Тень исчезает. Он оборачивается на звук. Кто-то вбегает в апотекарион, преодолев стерилизующие завесы на входе. Грохот тяжёлых сабатонов по железному полу эхом отражается от стен. Метастазио уже знает, что он увидит. — Ультрамарин сказал, что тебе нужна помощь, — произносит Аугусто, переступая порог. Его голос, густой и низкий, проносится под сводами, изгоняя из апотекариона последние остатки таинственных теней. Бионический глаз жужжит, перефокусируясь с одного объекта на другой. Метастазио устало вздыхает и опускает оружие. — Уже не нужна, — говорит он, возвращая поднос на место. Что бы здесь ни было, оно ускользнуло. Он уверен в этом. В чём он не уверен, так это в том, зачем оно вообще сюда явилось. Адепт Клейст приходит через несколько часов после того, как судно покидает реальное пространство. — Мы получили это сообщение за несколько минут до входа в варп, — поясняет он в ответ на немой вопрос Метастазио. — Понадобилось некоторое время на расшифровку метафор. Апотекарий кивает. Когда он забирает дата-пад, руки адепта дрожат. — Я… Рассчитываю, что вы не забудете об этой скромной услуге, — говорит Клейст, пятясь. — У меня хорошая память, — заверяет его Метастазио. Пад жжёт ему руки. Он с трудом дожидается, когда наконец останется один, чтобы припасть к содержимому. На то, чтобы просмотреть его, уходят секунды. На то, чтобы осознать — пара минут. Метастазио снова подносит дата-пад к глазам, надеясь, что его подводит зрение. Ошибки быть не может. Текст читается совершенно ясно, и все коды верификации, подтверждающие, что сообщение подлинное, на месте. Мгновение он молча смотрит перед собой, а потом с размаху запускает устройство в стену. Пад разлетается на осколки с жалобным треском. Ответ с Освобождения пришёл, и ответ этот предельно ясен. Анарис Китар не значится в списках ордена.