Ворон

— Теперь у меня к тебе ещё больше вопросов, и клянусь, я сделаю всё, чтобы получить возможность их задать, — говорит Метастазио Гвардейцу Ворона. Китар, само собой, не отвечает. — Попробуем зайти с другой стороны, — продолжает он, приклеивая электроды к бледной коже. — Я попытаюсь подавить активность анабизной мембраны с параллельной стимуляцией каталептического узла. Если всё пойдёт по плану, это нарушит стазис. Метастазио ещё раз окидывает взглядом своё оборудование, рассматривает ровные пики графиков на экранах и качает головой. — Не знаю, какие при этом должны быть ощущения, но едва ли приятные. Он вводит первую дозу гормонов. Никакой реакции. Ещё. Основное сердце резко ускоряет ритм, так, что тот поднимается до почти нормальных значений. Ещё. На графике, отмечающем мозговую активность, появляются первые высокие пики. Метастазио удовлетворённо кивает и ждёт. Больше он ничего не дожидается. Ладно. Ещё. Частота сердечных сокращений продолжает расти. На мгновение ему кажется, что ещё немного — и он чего-то наконец добьётся. Потом давление резко падает, и Метастазио произносит несколько цветистых выражений, почерпнутых у брата Карамбара. Он пытается снова, но тщетно. После стабилизации Китар возвращается к своему прежнему состоянию — стабильно отсутствующему. — Я всё равно тебя разбужу, хочешь ты этого или нет, — обещает ему Метастазио. — У меня действительно накопилось слишком много вопросов. Ответа нет. Но Метастазио уверен, что рано или поздно он его добьётся. Это должно быть что-то простое, говорит сам себе Метастазио. Сигнал, обычно самый простой на коротких волнах, реже — на длинных, чтобы можно было, например, пробудить спящего агента в тылу врага на большом расстоянии. Короткая передача, чем короче — тем больше шансов, что она будет воспринята целиком, несмотря на помехи. Слово, фраза или код. Здесь не нужны сложные ритуалы или редкое оборудование. Мы, Астартес, довольно практичные создания, если хорошо подумать. Наследники массовой штамповки времён золотого века, когда Император ходил среди людей. Даже наши болтеры сконструированы в первую очередь так, чтобы их легко было обслуживать и очень сложно сломать. В этом и состоит гениальность — конструкция, великолепная в своей простоте. Нельзя сломать вещь, в которой нечему ломаться. — Итак, — говорит он вслух, — если бы я был апотекарием Гвардии Ворона, какой пароль я бы индоктринировал для прерывания анабиоза? Он смотрит на спящего Китара и усмехается. — Ладно, давай признаем для начала, что я бы очень не хотел быть апотекарием Гвардии Ворона. Из того, что я уже видел, можно сделать вывод, что их жизнь — сущий кошмар. Как вы находите друг друга после битвы? Как, скажи на милость, вернуть твоё геносемя, если ты пропадаешь Император знает где? Вы его собираете вообще? Метастазио качает головой. — Если бы я был апотекарием Гвардии Ворона, то на второй день вышел бы в окно без прыжкового ранца с воплем “Невемор!” Внезапно это кажется ему хорошей идеей. Он подвигает поближе передатчик и выбирает обычно используемую для таких целей частоту. “Nevermore”. Реакции нет. Никто, впрочем, и не ждал успеха. Метастазио усмехается. — Что ж, попробовать стоило, — говорит он. — Но у нас ещё много вариантов. И вполне достаточно времени. В конце концов, то, что делал один человек, другой всегда может сломать. Даже болтеры всё-таки ломаются — брат Аугусто не даст соврать. — Кто ты? — спрашивает Метастазио. — Кто ты на самом деле? Он сидит на полу, прислонившись спиной к изножью койки. Альбом с набросками чёрным автопером покоится у него на коленях. Он смотрит на свет люменов сквозь бокал красного вина, и свет тоже становится красным. Вино не входит в стандартные рационы Караула Смерти. Когда-то этот факт нагонял на Метастазио тоску, но теперь он умеет сам заботиться о таких вещах. — Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, то почему тебя нет в списках ордена? Тебя изгнали? Считают убитым? Впрочем, тогда бы имя сохранилось. Он покачивает бокал в пальцах, красная жидкость плещется о хрустальные стенки. — Если бы я знал… Приглушённые люмены мигают и тускнеют. Полумрак в изоляторе становится темнее, гуще и как будто вещественнее. Что-то движется в тенях, что-то, чего на самом деле нет, оно — лишь плод игры воображения, порождённый неверным морганием света. Артефакт на сетчатке. Секундный сбой в работе Окколубы. Метастазио делает глоток, задерживая вино на языке. Любой Кровавый Ангел на Ваале назовёт этот напиток мочой престарелого грокса, и будет прав. Но по сравнению с караульными пайками это вино — божественный нектар, хотя бы потому, что у него есть хоть какой-то вкус. — Я знаю, что ты здесь, — говорит он теням. Что бы это ни было, оно не враждебно. Оно просто есть, затаилось в темноте и ждёт. Порой Метастазио кажется, что ему пытаются о чём-то сказать. Порой — что всё это просто иллюзия, влияние бушующего варпа на мозг, утомлённый отсутствием настоящего сна. Он говорит себе, что не спит, потому что не хочет. И это чистая правда. Он не хочет видеть то, что увидит, если заснёт. — Интересно, а тебе что снится? — спрашивает он Китара, но тот в коме и, конечно, не ответит. Если бы Метастазио был псайкером, он бы мог проникнуть в его разум и задать все интересующие вопросы. Заглянуть в его сознание. Прикоснуться к чужим мыслям. Ощутить их вкус. Он смотрит на вино в бокале. На самом деле для того, чтобы попробовать на вкус чужой разум, не обязательно быть псайкером. Метастазио знает это, пожалуй, даже слишком хорошо. От этой мысли ангельские зубы неприятно поворачиваются в дёснах. — В конце концов, — говорит он себе, — что я теряю? Медленно, ещё сомневаясь в своём решении, он поднимается на ноги и оставляет подальше бокал с недопитым вином. Гвардеец Ворона безмятежно спит, не догадываясь о том, что он задумал. Метастазио берёт его за руку. Под неестественно бледной кожей просвечивают вены и более тёмные тяжи чёрного панциря, протянутые по всей длине конечности к портам нейроинтерфейса. — Извини, — говорит Метастазио. — Так надо. Он опускается на колено возле койки. Подносит безвольную руку к губам. Кончиком языка проводит по внутренней поверхности предплечья вдоль артерии и находит точку, где бьётся пульс. Закрывает глаза. Острые клыки вспарывают кожу и разрывают сосуды под ней, и горячая витэ льётся наружу, наполняя рот. От её запаха кружится голова. Метастазио торопливо делает глоток, второй, третий, быстрее, пока кровь не свернулась и живительный источник не иссяк. Он открывает глаза, но видит только темноту. Через мгновение эта тьма поглощает его целиком. Ржавый металл под ногами становится скользким от дождя. Потоки едкой воды стекают по лицу, размывая кровь и грязь. Он даже не замечает этого. Крыша обрывается, перед ним разверзается пропасть, но он прыгает вперёд и хватается обеими руками за выступ трубы на соседней стене. Подтягивается, цепляясь руками и ногами, и, срывая ногти, карабкается вверх. Он не оглядывается. Он и так знает, что они близко. Секунда промедления — и ему конец. Поэтому он с паучьей ловкостью лезет выше, хватаясь за трубы, за трещины в рокритовой стене. Онемевшие пальцы нащупывают металлический край крыши — и соскальзывают. Он срывается и падает вниз, в узкую тёмную пропасть между крышами. Напоследок он успевает поднять глаза к небу, где дождь упрямо льётся из токсичных рыжеватых облаков. Тогда он понимает, что падение остановилось. Что-то удерживает его на краю пропасти. Он поворачивает голову и видит огромный череп с горящими алым глазницами в нескольких дюймах от своего лица. Темнота. Он лежит на резном карнизе, на высоте в три человеческих роста, вжавшись спиной в стену. Поток рециркулированного воздуха и вентиляционной решётки продувает до костей, но он не чувствует холода. Не чувствует боли в затекающих конечностях. Не чувствует усталости. Все эти чувства, порождённые человеческой слабостью, постепенно умирают в нём день ото дня. Это неудачная позиция, одна из худших, но другой у него нет. Пальцы сжимают нож, обработанный нервно-паралитическим составом — единственное оружие, которое у него есть на этой тренировке. И даже оно, скорее всего, не понадобится. Он слышит шаги и замирает, почти не дыша. Сердце, нет, оба сердца послушно замедляют ритм. Всё это бесполезно. Сержант всё равно найдёт его — он всех их находит, что бы скауты ни пытались придумать. День за днём, на каждой тренировке. Он видит тёмную фигуру внизу и невольно делает резкий вдох. Фигура поднимает голову. Взгляд немигающих чёрных глаз скользит вдоль карниза, пока не встречается с его собственным. Сержант смотрит прямо на него. Он закрывает глаза и шепчет одними губами, не издавая ни звука: “Меня здесь нет”. Тишина. Шорох маскировочного плаща. Шаги. Он открывает глаза и видит, как тёмная фигура двигается дальше по коридору. Сержант не замечает его. Не находит. Он двигается дальше по карнизу и через мгновение прыгает на своего наставника сверху. Темнота. Он двигается вперёд, держась теней. Он знает, что пока сохраняет концентрацию, пока не покидает тени, его не увидят. Сам магистр ордена может пройти мимо и не заметить его. Это восхитительно. В тенях он чувствует себя по-настоящему дома. В Шпиле много теней, много полумрака и просто плохо освещённых коридоров. Он бесшумной тенью скользит по ним, прогуливаясь наедине с собой. Он заходит далеко, туда, где молодым боевым братьям вроде него делать нечего. И тогда он понимает, что больше не один. Кто-то ещё есть в этой тьме, кто-то, кого он не видит. Он вдруг сознаёт, что за ним следят, и следят уже очень давно. Полагая себя невидимым для всех, он зашёл слишком далеко. Он оборачивается. Тени разворачиваются ему навстречу. Тьма раскрывается, расцветает, как огромный пульсирующий цветок, оборачивает его своими лепестками и он погружается в неё целиком. … Метастазио открывает глаза. Он стоит на коленях перед койкой, сжимая в руках окровавленное запястье Китара. Вскочив на ноги, он проверяет жизненные показатели. Без изменений. Ничего нового, кроме пятен крови на полу и пары закрывшихся ранок на коже. В палате темно, темнее, чем было. Один из люменов слабо мигает, едва освещая сам себя. Метастазио наклоняется и поднимает с пола свой альбом. Тот раскрывается на странице с рисунком ворона. Напротив птицы стоит вопросительный знак. Но он не один. Страница исписана чёрным автопером. Знакомые символы, но незнакомый язык, непривычное начертание, много гласных. Метастазио хмурится, разбирая написанное. Киаварский диалект низкого готика. Не суржик черни и не боевой жаргон, а литературный язык, которым пишутся книги и на котором говорят представители знатных домов. Как жаль, что Метастазио не знает этого диалекта. И как жаль, что кроме него здесь некому было взять автоперо. Он поднимает взгляд от альбома. Чёрная птица сидит в углу под самым потолком. — Ну и как мне это понимать? — спрашивает он. Птица щёлкает клювом и слетает со своего места. Она летит прочь из изолятора, и, поколебавшись, Метастазио следует за ней. В приёмнике темно. Что-то загораживает свет люм-полос под потолком. Он смотрит вверх и видит таких же чёрных птиц. Их десятки, сотни, они сидят на выступах стен, на потолочных балках, на крыльях украшающей стену аквилы. Шорох перьев наполняет апотекарион. Здесь тысяча воронов. Который из них тот, что тебе нужен? Он стоит посреди приёмника, запрокинув голову, и рассматривает птиц. Их больше, гораздо больше, чем ему показалось в начале. Они сидят на смотровых столах, на шкафах с инструментами, на голове у деактивированного сервитора. Везде, куда ни брось взгляд, мелькают чёрные перья, клювы и когти. Абсолютно одинаковые перья, клювы и когти. Который твой? Выбирай. — Погоди, — отмахивается Метастазио. — Я хочу сначала увидеть всех. Он смотрит. Вороны действительно ничем не отличаются друг от друга. Нашёл? — Да, — отвечает Метастазио и поворачивается на каблуках. Он уходит из приёмника, оставляя птиц за спиной. И где он? — Его здесь нет. Метастазио усмехается. Это так просто, что даже обидно. — Я посчитал. Их девятьсот девяносто девять. По-настоящему он приходит в себя, лёжа на полу. Голова раскалывается так, словно они с Аугусто вновь сошлись в тренировочной схватке, и тому удалось взять реванш. Во рту привкус чего-то кислого. Метастазио садится и потирает ноющие виски. Первым делом он смотрит в дальний угол под потолком. Никаких чёрных птиц там не видно. Он поднимается на ноги, чувствуя странную лёгкость в теле, и склоняется над неподвижным Китаром. Привычно бросает взгляд на диагностические мониторы. Проверяет питательные растворы в инфузоматах. В последнюю очередь, немного стыдясь собственного поступка, накладывает повязку на прокушенное запястье. Следы исчезнут через пару часов, но Метастазио не хочет их видеть — и ещё меньше хочет, чтобы их увидел Ворон. Закончив с приготовлениями, он запускает передатчик и настраивает на подходящую частоту. Всего один короткий сигнал. “Меня здесь нет” Он пододвигает стул поближе, садится и ждёт. Проходит минута. Две. Мониторы внезапно оживают. Пики графиков взлетают вверх и падают вниз. Лениво сокращающееся второе сердце начинает ускоряться. Метастазио улыбается. Он подсоединяет дополнительные катетеры к портам и доступным венам на руках и ногах Китара, запускает стандартные протоколы реактивации. Пробуждение после комы, вызванной тяжёлым ранением, всегда занимает некоторое время. Организм нужно очистить от токсинов и продуктов распада, накопившихся за период бездействия. Снова заставить все органы работать в штатном режиме. Мало кто просыпается сразу же. Торопиться решительно некуда. Он берёт альбом и открывает страницу, где нарисован ворон. Напротив птицы стоит знак вопроса. Никаких других символов там нет. Но Метастазио помнит, как они выглядели в видении. Бросив ещё один взгляд на мониторы, он начинает по памяти переносить текст на бумагу. Во тьму вторгается свет. Китар открывает глаза. Он видит только размытые белые пятна над собой. Ощущает движение воздуха на обнажённой коже. Воздух стерилен и пахнет контрасептиками, металлом и кровью. Он делает вывод, что, кажется, ещё жив. — Добро пожаловать обратно, — слышит он знакомый голос. Китар пытается повернуть голову. Получается не сразу — тело кажется ему неимоверно тяжёлым, и к тому же не хочет слушаться. Наконец совладав с одеревеневшими мышцами, он поворачивается и с трудом фокусирует взгляд. Он видит лицо Метастазио. Его выражение невозможно прочитать. — У меня к тебе накопилось много вопросов, — продолжает апотекарий. — Начнём с простого. Как тебя зовут? Он отвечает, с трудом ворочая языком. Голос звучит хрипло и невнятно. — Анарис Китар. — Отлично. Твой орден? — Гвардия Ворона. — Хорошо, — кивает Метастазио. — Перейдём к вопросам посложнее. Перед глазами появляется что-то светлое. Китар щурится, присматриваясь. Это альбомная страница, исписанная текстом на киаварском диалекте. — Вот это, — говорит Метастазио, — не переведёшь?