Ворон

— Захватил тебе небольшой сувенир с нижних палуб, — говорит Метастазио, внимательно следя за лицом Гвардейца Ворона. — Извини, не было времени перевязать ленточкой. Китар молча берёт у него из рук шлем и некоторое время смотрит в тёмные линзы визора. — Я перед тобой в долгу, — произносит он наконец. Метастазио глубокомысленно возводит глаза к потолку. — Будем считать, что мы в расчёте, — заявляет он. — По крайней мере, за фрегат. Гвардеец Ворона медленно кивает. — Как пожелаешь, — говорит он. — А что ты сделал с патриархом? Метастазио невольно кривит губы. — А что я с ним сделаю? Проверил работу стазис-камеры. Усилил охрану. До прибытия на базу и доклада командованию я ничего не могу с ним сделать по протоколу. Китар награждает его выразительным взглядом. — Можно подумать, протоколы тебя когда-то останавливали. — Только в случаях, когда у меня не было личного интереса, — признаёт Метастазио. — Но к консервам из генокрадов у меня этого интереса исчезающе мало, по крайней мере, пока они не бегают по кораблю. Кстати, для экипажа инквизитора и её аколитов тоже убили генокрады. — С силовым топором? — уточняет Ворон. Метастазио пожимает плечами. — Если уж генокрады с молниевыми когтями никого не смущают, значит, и с топором не смутят. Невозможно постичь все грани мерзостного коварства ксеносов. — Да, — соглашается Китар. Он смотрит на апотекария в упор, а тот смотрит в ответ. Разговор не закончен, они оба понимают это. — Я знаю твою тайну, — говорит Китар. Лицо Метастазио остаётся непроницаемо. По крайней мере, он надеется, что это так. — Какую из них? — спрашивает он, вкладывая в этот вопрос все запасы иронии, которые ещё остались. Вопрос не праздный. У Метастазио много тайн. Навскидку он может назвать с десяток, за раскрытие которых следовало бы убить. Гвардеец Ворона слегка усмехается. — Ты боишься. Метастазио приподнимает бровь. — В самом деле? Ворон, ради любви Великого Ангела, неужели у тебя во рту скопилось так много лишних зубов, что ты не придумал лучшего способа от них избавиться, чем обвинить меня в трусости? Китар больше не усмехается, но в чёрных, как яшма, глазах Метастазио чудится проблеск веселья. Хотя, казалось бы, о каком выражении там вообще можно говорить. — Я не называю тебя трусом, — уточняет Гвардеец Ворона. — Я говорю, что ты боишься. Метастазио пожимает плечами. — Мы не знаем страха, — отвечает он дежурно. Почему-то сейчас это звучит как цитата из Квинтилиана. — Ещё как знаем, — упрямо гнёт свою линию Китар. — Говори за себя. — Ты боишься потерять нас, — продолжает Ворон. — Боишься, что ничего не сможешь сделать и потеряешь нас навсегда, тебе даже геносемени не останется в утешение. Боишься лишиться той замены ордену, которая у тебя сейчас есть. Скажешь, я не прав? Метастазио ничего не говорит. По крайней мере, некоторое время. Он сверлит Китара взглядом, но тот остаётся безмятежен. — Слушай сюда, Ворон, — произносит он наконец. — Я со всей ответственностью заявляю, что в день, когда Император особенно подробно узнает ваши имена, я сотворю аквилу левой пяткой и вознесу Ему хвалу за то, что наконец прибрал главные занозы в моей заднице. Это понятно? Китар слегка наклоняет голову к плечу, как никогда сильно напоминая ту проклятую чёрную птицу. — С чего тебе вообще в голову пришло, что мне есть до всех вас хоть какое-то дело, кроме исполнения своего долга? Я должен вернуть вас с задания живыми. На этом всё. Гвардеец Ворона качает головой. — Для того, чтобы вернуть меня живым, вовсе не обязательно было в обход всех запретов связываться с Освобождением, — замечает он. — Да и дежурить в изоляторе сутками тоже было не обязательно. Пауза. Тишина. Секундная вспышка алого. Тяжелый металлический поднос с кюретками и пинцетами врезается в стену напротив того места, где мгновением ранее была голова Китара. Инструменты с жалобным звоном разлетаются во все стороны. — Вон отсюда! — рявкает Метастазио. — Или, клянусь яйцами Императора, я пересмотрю свои взгляды на долг апотекария прямо сейчас! Гвардеец Ворона примирительно поднимает открытую ладонь. — Всё, ухожу. Не буду мешать тебе громить апотекарион. Он действительно уходит, унося под мышкой неприятный трофей, но Метастазио ещё несколько минут смотрит ему вслед, пока сдвоенный пульс бешено стучит в висках. "Ты потеряешь нас навсегда, и тебе даже геносемени не останется в утешение". Что-то горячее течёт по лицу. Он машинально облизывает губы и чувствует привкус соли. Это не кровь, нет, это просто слезы. В стену с грохотом прилетает ещё один поднос.

* * *

В келье царит полумрак, разгоняемый пламенем одинокой свечи. Китар задумчиво проводит полировочной тряпкой по уже отшлифованной до блеска поверхности молниевого когтя. Сейчас, во тьме и тишине, так легко представить, что всё это было лишь сном. Иллюзией воспалённого разума, околосмертными видениями, играми варпа. На самом деле он ничего не видел. Всего лишь сон. Он переводит взгляд на стол. Черная птица сидит на углу, в пламени свечи её тень на стене кажется огромной, гораздо больше, чем может отбросить птица таких размеров на таком расстоянии. Рядом белеет лист, вырванный из альбома. Черные линии автопера изображают таких же черных птиц. Взгляд Китара цепляется за текст в углу страницы. Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего, И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: “Это гость лишь запоздалый у порога моего, Гость какой-то запоздалый у порога моего, Гость — и больше ничего”.