We're What's Right In This World

~~~

PART ONE: ‘WE’RE STILL YOUNG’

1939 London

~~~

PROLOGUE

~~~

      Мир не всегда был темным для Луи Томлинсона. Когда он был моложе, там был цвет. Яркие вспышки. Рыжие волосы его матери, когда на них падало солнце. Пурпур заблудшего цветка, пробившегося сквозь трещину на лондонских тротуарах. Золото бенгальского огня, зажатого между короткими нервными пальцами.       Зелень глаз Гарри.       У него было целых десять лет на сбор и сортировку цветов, которые окрашивали мир во что-то, отличающееся от черного. А потом он их потерял.       Это приходило и уходило вместе с лихорадкой, тьмой. Ему было очень холодно, потом очень жарко, а потом он очень устал. Когда он в следующий раз открыл глаза, он ничего не увидел.       Он вспомнил прерывистое дыхание Гарри, когда Луи спросил, почему у него повязка на глазах. — Ее нет, — прошептал мальчик. А потом он побежал за Джей.       Если бы его мать была слабым человеком, возможно, у него все сложилось бы по-другому. Возможно, он впал бы в депрессию, возможно, отрекся бы от мира, который внезапно стал опасным, возможно, он бы разозлился.       Но Джей была Джей. А горечь в таких случаях просто не допускалась.       Конечно, поначалу она его жалела. Шептала успокаивающие слова в его волосы, которые, как они оба знали, были пустыми, пока от Гарри, который молча метался рядом, не было слышно ничего за исключением тихих вздохов, выдающих его слезы. Затем мама обхватила ладонями его лицо, провела большими пальцами по его скулам и поцеловала в лоб. Это было быстро, жестко и яростно, и Луи знал, что тогда не будет ни депрессии, ни отречения, ни гнева.       Джей этого не допустит.       — Как я это сделаю? — пробормотал он однажды, расстроенный, чуть ли не плачущий, вспотевший от попыток маневрировать в собственной тесной гостиной.       — Ты просто возьмешь и сделаешь это, Луи, — ответила Джей откуда-то сверху, когда он упал на пол.       И на этом все закончилось.       Она никогда не подстраивалась под него, по правде говоря. Когда они выходили из квартиры, он знал, что она на всякий случай придерживала его за руку, а в остальном позволяла ему разбираться в этом самому.       Вместо того чтобы протянуть руку, чтобы он не сошел с бордюра, она позволила ему привыкнуть к звуку машин, которые были слишком близко. Вместо того, чтобы всегда держать его рядом, она позволила ему бегать по улицам, изучая углубления и канавки, и места, где его туфли будут скользить по гладкому камню. Вместо того, чтобы позволить ему валялся в кровати весь день, она отправляла его за молоком, яйцами и маслом, не предоставляя ничего, кроме списка того, что им нужно.       Возможно, были ошибки и оплошности — включая особенно болезненный перелом руки — когда он учился ориентироваться в мире без чего-то мягкого, что могло бы его поддержать, но, тем не менее, он научился ориентироваться в нем.       Через три года Джей вышла замуж за Дэна. Он был американцем, который забавно растягивал гласные, и владел автомастерской в квартале от их крошечной квартирки. Он переселил их в комнату над своим гаражом, и Луи потребовались годы на то, чтобы придумать, как больше ни на что не натыкаться.       Но Дэн был хорошим парнем. Он кормил их и одевал, и, что более важно, заставлял девочек смеяться так, как Луи не слышал с тех пор как ослеп. Но лучше всего было то, что Дэн научил Луи ремонтировать машины.       Это началось в один не по сезону жаркий июль, когда они распахнули все окна, но все еще не могли нормально дышать, так как спертый воздух тяжело давил на грудь. С них капал пот, и они давно перестали раздражать друг друга, слишком мокрые и измученные, чтобы делать что-то еще, кроме как лежать на прохладном кафельном полу кухни.       — Пойдем со мной, — Дэн толкнул Луи в бедро носком ботинка, проходя мимо. — Это отвлечет тебя от жары.       И вот Дэн научил Луи чинить машины. Он научил его ощущать двигатель под чувствительными кончиками пальцев, научил его слышать грохот и лязг сломанной детали, которую нужно было починить. Научил его плавно скользить под машины, где у него было преимущество перед остальными механиками. Пока им приходилось приспосабливаться к темноте, Луи чувствовал себя в своей стихии.       Это обучение было благословением, когда три года спустя Дэн и Джей отправились на ночь в город и больше не вернулись. Авария, в результате которой Луи пришлось заботиться о своих четырех младших сестрах. Если бы не гараж Дэна, их бы всех пристроили в детский дом.       Жизнь, которая никогда не была особенно легкой, после этого стала совершенно несчастной. Сохранение своей семьи вместе стало его единственной целью. Вот как он прошел через это.       Ну, и конечно же. Гарри.       Гарри Стайлс был настоящим светом в жизни Луи. Всегда был и всегда будет.       Их мамы жили рядом друг с другом, когда они были детьми. Энн и Джей, обе разведенные, с кучей детей, стали неразлучны. Их квартирки были крошечными, не в самой плохой части Лондона, но близко к ней. На его краю. Но женщины создавали ощущение безопасности и тепла своим общим смехом, улыбками и цветами, которые они держали на окнах кухни, хотя ни у кого не было денег на них.       Гарри и Луи носились по квартирам, как будто границ не существовало вообще, изводя обеих матерей и Джемму, старшую сестру Гарри, которая притворялась будто она выше всего этого, но время от времени оказывалась втянутой в их приключения.       Иногда они были пиратами в открытом море, разыскивающими золото в далеких экзотических странах. Они сражались с морскими чудовищами и испанской флотилией, и пили ром на теплых островах. Иногда они были исследователями в таинственных джунглях, о которых едва знали. Иногда это были американские ковбои, которые скакали верхом на лошадях и грабили поезда, повязав на лицо банданы. Гарри предлагал Луи бросить его умирать, когда его сбрасывал дикий жеребец, и Луи всегда отвечал, что лучше они умрут вместе, чем он будет жить в одиночестве, и в то время им было всего девять и семь лет, но это было похоже на обещание, которое гораздо серьезнее, чем глупая детская игра.       На вторую ночь темноты Гарри забрался в узкую кровать Луи, втиснувшись между ним и стеной. Их теплые тела прильнули друг к другу, ноги переплелись, волосы Гарри упали Луи на рот, а руки крепко обхватили спину.       Луи было десять, а Гарри восемь, и они оба были напуганы, поэтому прижались друг к другу, и Луи мог слышать, как Гарри не мог полностью контролировать свое дыхание, но пытался. Ради Луи. Его пальцы прошлись вверх по бугоркам позвоночника Гарри, пересчитывая их, изучая. Он зарылся лицом в его волосы, в этих кудряшках чувствовалась легкая сладость ванили. Луи почувствовал, как сердце Гарри забилось под грудью там, где оно было прижато к его собственному сердцу.       Гарри вскружил ему голову. Луи даже не нужно было видеть его, потому что он знал лицо Гарри лучше, чем свое собственное. Он мог представить себе его вплоть до веснушки на левой стороне носа Гарри, и впервые за два дня он не чувствовал себя скованным. Когда Гарри прижался к нему, воспоминание о его лице прогнало тьму, Луи снова мог дышать.       Это был один из его самых больших страхов, что их приключения прекратятся. Джей относилась к нему как к обычному человеку, но не другие. Люди на улице всегда спешили помочь ему, или остановить его, или каким-то другим образом заставить его чувствовать себя никчемным. Он больше не был озорным мальчишкой Томлинсоном, за руками которого нужно следить, когда он выбирал свежие персики. Он был грустным слепым мальчиком, которому подсовывали побольше фруктов, потому что с ним должно случиться хоть что-то хорошее, раз он так страдает.       Но приключения с Гарри на этом не закончились. Мальчик все еще запрыгивал на его кровать ранним утром, прижимаясь всем телом к Луи и шепча ему на ухо. — Кем мы будем сегодня?       «Кем угодно, только не тем, кем я являюсь на самом деле», хотел прошептать Луи в ответ, но так и не сделал этого. Он задавался вопросом, видел ли Гарри это на его лице, потому что иногда он дергал Луи за руку чуть сильнее, чтобы вытащить его из-под спутанных простыней.       А потом они срывались с места, бежали по улицам и ныряли в заброшенную фабрику в конце квартала. Иногда Гарри поддерживал его, если Луи спотыкался. Он всегда направлял его своим голосом, бесконечным потоком болтовни, за которым Луи мог следить, не делая очевидным то, что он делает. Речь шла о чем угодно и обо всем на свете. Новая шляпка старой миссис Хэкшоу, к которой было прикреплено три… три ананаса. Новый прилавок мистера Питерсона на рынке, который выглядел так, будто его построил его сын, который не знал, как работает пила. Счастливая лохматая собака, которая бродила по улицам рядом с их квартирой, подружилась с черной кошкой, которая сидела на подоконнике и любила казаться выше простых смертных внизу.       — Друзья? — Луи хихикнул, не понимая, как вообще это выглядит.       Гарри остановился, схватив Томлинсона за запястье, чтобы предупредить. Именно эти легкие жесты заставляли Луи чувствовать себя в безопасности, но не так, будто с ним нянчатся. — Лучшие друзья. Как и мы, Лу, — улыбка в голосе Гарри была такой явной, что Луи поднял большой палец, чтобы потереть ямочку, которая, как он знал, была на этой самой щеке. Она стала глубже под его прикосновением.       — Но откуда ты знаешь?       — Кошка принесла ему мышь, Луи, — ответил Стайлс, и Луи опустил руку. Он знал, что Гарри не было неловко от того, что Луи так свободно прикасался к нему. Он был терпелив, никогда не отталкивая руки. Но иногда кожа под его пальцами была слишком гладкой, иногда Луи слишком сильно хотел этого. Когда он сделал это снова, то отшатнулся. Луи даже не был уверен, что это значило, но знал, что он не должен этого чувствовать.       — А затем прижалась к собаке, — Гарри слегка вздохнул, удовлетворенный вздох, который так любил Луи. Этот мальчик, который был так счастлив, потому что собака и кошка подружились. Который искал такие мгновения, пока другие не отрывали взгляда от земли, а их мысли были сосредоточены на унылости своих дней, и упускали те особенные мгновения жизни. Те, что привносили в мир краски.       Если Луи нуждался в ком-то, кто был бы его глазами, то не было никого лучше на эту роль, чем Гарри Стайлс.       Когда Луи было двенадцать, а Гарри десять, Энн познакомилась с Робином. Три месяца спустя они поженились, и Гарри переехал в небольшой дом, расположившийся на узкой улочке в чуть лучшей части Лондона. Именно тогда Луи был убежден, что их приключения закончатся, и в тот день, когда он узнал об этом, у него остро заныло в животе. Но через неделю после того, как они переехали, Гарри снова появился на пороге его дома. «Кем мы будем сегодня, Лу?», и они отправились в путь.       К тому времени, когда Луи исполнилось девятнадцать, а Гарри — семнадцать, Луи знал, что будет любить мальчика всю оставшуюся жизнь. Он также знал, что никогда не позволит никому узнать об этом. Если Гарри и замечал, что Луи убегал, когда они оказывались вместе в постели, или что он перестал наклоняться, чтобы коснуться лица Гарри, когда Луи знал, что он улыбается, он ничего не говорил.       И поэтому Луи любил, а Гарри называл его своим лучшим другом. И этого должно было быть достаточно.       Потом началась война.

~~~ CHAPTER ONE ~~~

      — Мама плакала прошлой ночью, — шепчет Гарри, его голос мягче, чем минуту назад, когда он читал о любовной связи мистера Дарси и Элизабет. Они делали это часто: лежали на крыше старого заброшенного здания в трех магазинах от гаража, Гарри читал вслух, а Луи слушал, положив голову на его живот.       Пальцы Гарри впутываются в его волосы. То, что Луи перестал наклоняться, чтобы прикасаться, прикасаться, прикасаться, не означает, что это сделал Гарри. Луи плывет по течению, так как они читали «Гордость и предубеждение» уже в третий раз, и теперь он почти выучил некоторые диалоги наизусть. Но Гарри нравилась эта книга, и Луи терпеть не может говорить «нет», когда голос Гарри становится таким быстрым и взволнованным.       — Они так любят друг друга, Лу, — вздыхает он, этот маленький счастливый вздох. Тот самый, что был, когда он увидел, что собака и кошка подружились.       Луи посмеялся бы, потому что какое дело девятнадцатилетним парням до любви? Но Гарри бы понял, что это уловка, и все равно принес бы книгу.       Глупышка Лидия только что сбежала с Уикхемом, когда Гарри останавливается. Его большой палец находит висок Луи и слегка потирает его, и Луи хочет замурлыкать от этого ощущения. Вместо этого он старается не двигаться, чтобы случайно не заставить Гарри отстраниться.       Именно тогда до него доходят слова Гарри. — Война?       Мысль об этом, как тень, живет в сознании каждого. Никто не осмеливается высказать свой страх вслух, как будто это навлечет беду на них раньше времени. Но только потому что они не говорят об этом, не означает, что это не скрывается за каждой мыслью.       — Мой день рождения через три недели, — произносит Гарри.       — Ты не обязан идти, — Луи знает, что это эгоистично, но Гарри не станет упрекать его. Не более чем небольшое дерганье за волосы, после чего он снова продолжает свои нежные ласки.       Они оба знают, что Гарри собирается записаться в добровольцы на следующий день после того, как ему исполнится восемнадцать. Таков план. Однако это никогда не казалось таким реальным, как сейчас.       — Эй, Лу? — голос Гарри нежный и нерешительный. Что бы он ни собирался попросить, это будет одолжением. — Мы можем съездить в Брайтон?       Луи удивленно хохочет. — Типа однодневного путешествия?       — Лотти и Зейн могли бы присмотреть за мастерской, не так ли?       Так и есть. Лотти занимается бумажной волокитой, в то время как Зейн, другой механик, может разобраться с клиентами. Но это значит, что Луи придется отправиться на Брайтон-Бич. С туристами, толпами, шумом и хаосом. Он подумывает ответить «нет».       Но затем дыхание Гарри изменяется. Луи ощущает это по тому, как вздымается и опускается его грудь. — Пожалуйста, — шепчет мальчик на выдохе, запинаясь на середине слова. — Всего на один день. Я просто. Я хочу, чтобы настал день, когда мы будем просто по-настоящему счастливы, ты и я. Вместе.       И Луи уже не может отказать. Не своему мальчику. Не тогда, когда он так просит. — Конечно, Хаз. Без проблем.       Гарри издает негромкий возглас, и странное напряжение, повисшее в воздухе, рассеивается.       Однажды. Однажды. Луи не может отделаться от осознания всего, что это означает. В то время, когда один час, проведенный без мыслей о назревающем конфликте является маленькой победой, один день казался почти нереальным.       Хотя война фактически не объявлена, правительство призывает мужчин в возрасте от двадцати до двадцати двух лет. Речи политиков приобрели патриотический оттенок, по радио все чаще говорят о славе и праведности, в то время как домохозяйки в магазинах шепчутся о том, чтобы запастись провизией.       На данный момент этого нельзя отрицать — она приближается. И Гарри будет встречать ее там, когда придет время.       — Хаз, — Луи прерывает Гарри, который вернулся к чтению, на середине предложения. Стайлс шумно выдыхает, наполовину раздраженный, но в основном удивленный сомнительной концентрацией внимания Луи.       Томлинсон жалеет, что не может видеть лицо Гарри, когда задаст вопрос. Он кладет руку на сердце Гарри. Это то, что он делает, когда хочет узнать, как тот относится к чему-то. Чтобы почувствовать. У Луи были годы, чтобы научиться интерпретировать биение сердца.       Гарри всегда потакает Томлинсону, укладывая свою большую ладонь поверх ладони Луи. — Да, Лу?       — Почему? — ему нужно знать. Гарри умен, очень умен. Он пишет стихи и иногда даже читает их Луи. В подобные ночи, когда голова Луи лежит у Гарри на животе, а тот прижимается спиной к прохладному бетону и смотрит на звезды, Луи слушает слова, которые превращают любовь в настоящую реальность. В своем собственном маленьком мирке, в темноте, где никто другой не может видеть его мыслей, Луи притворяется, что стихи о нем.       Это не так. Конечно, это не так. Но они великолепны, и Гарри может поступить в университет. Это освободило бы его от войны.       Сердцебиение под его рукой остается ровным и уверенным, даже несмотря на то, что Гарри требуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Это нормально. Луи привык к этому. Тихое обдумывание, пауза, когда мысли складываются в мелодичные предложения. Несколько минут спустя тихий звук, срывающийся с губ, предупреждает его, чтобы он был внимателен.       — Потому что в этом мире есть вещи, которые больше нас самих, Лу, — наконец отвечает Стайлс. — Вещи, за которые стоит бороться.       — Вещи, за которые стоит умереть? — спрашивает Томлинсон, осознавая, что стоит на каком-то ненадежном выступе, а у его ног только длинный путь вниз.       Сердцебиение Гарри пропускает половину удара, но затем снова выравнивается. — Да.       Если бы Луи захотел настоять на своем, он поступил бы именно так. Но этот путь полон страданий и боли, и поэтому он отказался от этого варианта.       — Я думаю, что мистер Дарси собирается сказать что-то невероятно грубое, — произносит Луи, убирая руку с груди Гарри, чтобы снова положить ее на свой живот.       — Как ты догадался? — Стайлс смеется, но в его интонации есть что-то такое, что Луи не хочет изучать. В его голосе зазвучала серьезность, которой не было три минуты назад. После, Луи клянется больше не портить те дни, которые им суждено провести вместе, сколько бы их ни было. Ими нужно дорожить.       Когда Гарри возвращается к чтению, он тянется к руке Луи и поднимает ее, чтобы положить на свое сердце.

~~~

      Прошло еще три дня, прежде чем они снова поднялись на их крышу. Дейзи заболела и кашель доставлял больше хлопот, чем беспокойства. Болезнь сделала ее сварливой, но недостаточно, чтобы заставить ее замолчать. И все же, Луи не нравится оставлять детей, когда они болеют.       Их с Гарри пути редко пересекаются в течение дня. Луи отправляется в мастерскую сразу после того, как убеждается, что девочки и брат накормлены, и возвращается домой намного позже ужина. Гарри тоже работает, проводя большую часть своих дней в офисе Робина.       Однако у Луи болело в груди, когда из-за этого они не могли встречаться ночью. Так не должно быть. Это не то, что парень должен чувствовать к другому парню, не то, что лучший друг должен чувствовать к своему лучшему другу. Но, если никому об этом не говорить, Томлинсон может притворяться, что этого не существует.       При звуке стука Гарри, давление, которое нарастало у него в груди, ослабло.       Когда он рассуждает о том, что стоит остаться с девочками, хотя Дейзи на пути к выздоровлению, Лотти касается тыльной стороны его запястья.       — Иди, Лу, — произносит она, и в ее голосе слышится понимание, от которого Томлинсон замирает. И прячет лицо на случай, если на нем что-то написано. Он догадывается, что у него плохо получается скрывать свои эмоции, потому что никогда не учился этому. Он понимает эмоции через прерывистое дыхание, учащенное сердцебиение и звуки перемещающихся тел. Для других рассказывали истории нежные мышцы вокруг глаз, вокруг рта. Луи надеется, что его эмоции не выставлены на всеобщее обозрение.       Он отгоняет эти мысли и встает, чтобы впустить Гарри. Как только он открывает дверь, руки парня обвивают его, гигантские ладони крепко прижимаются к лопаткам. — Я скучал по тебе, Лу.       Томлинсон хочет отшутиться, но тепло Гарри и его запах — ваниль и персики сегодня вечером — окружают его со всех сторон, а прошло всего три дня. Как ему жить дальше, когда Гарри оставит его, чтобы пойти сражаться?       Лотти за их спинами тактично прочищает горло, и Гарри напрягается. Луи интересно, не обменялись ли они взглядами, но он не хочет об этом думать. — Спокойной ночи, — произносит он, толкая Гарри в грудь, чтобы тот выскользнул из маленькой квартирки.       Лестница знакома, и ориентироваться по ней легко, тропинка к их зданию хорошо протоптана. Гарри один раз хлопает Луи по руке, чтобы заставить повернуть, хватает за плечо, чтобы остановить, проводит пальцами по спине, чтобы заставить его снова двигаться. Это словно танец, плавный и почти незаметный, если бы у Луи не горело каждое место, к которому прикасался Гарри.       Воздух прохладный, и тонкая куртка Луи почти не греет его. Поэтому сегодня вечером вместо того, чтобы лежать перпендикулярно, положив голову Гарри на живот, Луи сворачивается под боком, чтобы впитать часть тепла. Это интимно, но не больше, чем в те времена, когда они прижимались друг к другу во сне, их рты были так близко, что они вдыхали воздух друг друга, их бедра прижимались друг к другу, а колени упирались в пустоту между ног. Может быть, это было по-другому, потому что они были моложе, но Луи не думает об этом. Он просто прислоняет голову к плечу Гарри и наслаждается теплом. Сколько еще таких ночей у них будет?       Дыхание Гарри сбивается, совсем чуть-чуть, как будто он пытался контролировать его и потерпел неудачу. Затем его рука обхватывает Луи и притягивает еще ближе, пока Томлинсон почти не оказывается на груди, а бедро прижимается к бедру Гарри.       Томлинсон благодарен за темноту, потому что его щеки, должно быть, пылают румянцем. Его собственное сердце бешено колотится, и он надеется, что Гарри не так хорошо осведомлен, как он, изучив разные ритмы биения, и что они означают.       — Что мы будем читать сегодня вечером? — спрашивает Луи и удивляется ровному звучанию собственного голоса. Ему казалось, что это будет звучать хрипло и невнятно из-за того, что у него внезапно пересохло в горле.       — Э-э-эм, я подумал, — Гарри замолк, и Луи понимает, что нужно подождать. — Я думал о том, эм, о чем мы говорили ранее.       Гарри уходит на войну.       Луи бормочет что-то, что можно расценить как поощрение к продолжению.       — Я подумал, может быть, я мог бы прочитать тебе стихотворение, — продолжает Гарри, быстро выговаривая слова. Как будто нервничает.       — Конечно, любовь моя, — спешит успокоить его Луи. В самом начале, когда Гарри только начал писать, он робел, делясь своими стихами с Луи. Однако ему не потребовалось много времени, чтобы освоиться, стать более уверенным в себе. Луи не приписывает себе многих вещей в жизни, но он думает, что если его поддержка частично ответственна за расцвет Гарри, это то, чем он будет гордиться очень долгое время. — Ты же знаешь, что я люблю твои стихи.       Гарри улыбается, снова счастливый, его мышцы расслабляются, напряжение уходит. Луи удивляется, но не зацикливается на этом. Он просто ждет, пока Гарри шевелится, чтобы вытащить что-то из кармана.       — Оно недописанное, — оправдывается Гарри, и Луи предупреждающе стучит пальцами по грудине парня. «Не унижай себя, милый». Он повторял фразу много раз, и ему не нужно озвучивать ее.       Он слышит ответную улыбку Гарри в голосе, когда тот начинает читать. Луи кладет руку на грудь, выше сердца.       — У нас впереди целая жизнь, — начинает Гарри. — Мы не знаем, куда занесет нас судьба, но мы знаем, где наше место. Ох, все началось. С двух сердец под одной крышей. Когда мы ссоримся, становится трудно, мы оба так упрямы, я знаю.       Все в Луи останавливается. То, как Гарри читает стихотворение, почти похоже на песню, сладко спетую возлюбленному под звездами.       — Помнишь, мы бегали по саду, где нас ничто не беспокоило, но у нас все еще впереди целая жизнь, — продолжает Гарри, как будто мир Луи не разваливается на части. — Милое создание, ох милое создание. Где бы я ни был, ты вернешь меня домой. Милое создание. Ох, милое создание. Когда я собьюсь с пути, ты вернешь меня домой.       Сердце Гарри колотится о грудную клетку под его ладонью, и Луи трижды сглотнул, прежде чем заставил свой язык работать. — Это прекрасно, Хаз.       — Да? — вопрос нерешительный, испытующий.       Если Гарри хотя бы на секунду подумал, что Луи не нравится стихотворение, он никогда не простил бы себе этого. Особенно, если причина заключалась в том, что Луи потерял дар речи. — Пока что это мое любимое, — добавляет Томлинсон, и Гарри задерживает дыхание.       Они оба молчат, и Луи не может перестать слышать слова, произнесенные сладким, как сироп, голосом Гарри. Он еще глубже вжимается в плечо Гарри. — Кто? — он замолкает, после чего прочищает горло. — Кому оно посвящено?       Оно не о Луи. Это не так. Несмотря на то, что слова подходят ему, и как они подходят друг другу, словно фрагменты паззла, речь была не о нем. Эти слова предназначены любимому, а не лучшему другу, не брату. Но он не смог остановить вопрос до того, как тот сорвался с его губ.       Гарри снова напрягается и мягко, очень мягко, убирает руку Луи от своего сердца. Томлинсон хочет возразить, прижаться обратно, но Гарри имеет право на свои секреты. Поэтому он просто касается пальцами мягкого изгиба живота парня.       — Это идея, речь идет не о конкретной личности, — наконец отвечает Гарри, и, хотя Луи ожидал этого, подтверждение причиняет боль, ведь где-то глубоко внутри него все еще живет надежда, крошечное пламя, которое отказывается гаснуть.       На его глаза наворачиваются глупые слезы, которым он не позволяет пролиться. Это было бы унизительно, потому что Гарри спросил бы, почему он плачет, а Луи вряд ли смог бы сказать, что это из-за него.       Он делает глубокий вдох и сразу же осознает свою ошибку. Запах Гарри овладевает его чувствами, и Луи немного отодвигается, чтобы вдохнуть свежий воздух. Он не успевает далеко отпрянуть, и Гарри тут же притягивает его обратно, еще ближе. Луи хочет просить, умолять его отпустить, чтобы он мог собраться, чтобы вернуть хоть какой-то контроль. В то же время ему хочется просить, умолять Гарри притянуть его ближе, еще ближе. Чтобы никогда не отпускать.       «Где бы я ни был, ты вернешь меня домой.»       Его тело напряжено настолько, что Гарри это замечает. — Лу? — спрашивает он, в его собственном голосе есть что-то, чего Луи не может определить.       Нет ничего, что он может сказать, чтобы оправдать то, что чувствует. — Ты не можешь уйти, Хаз. Не оставляй меня.       — Все, что угодно, — всхлипывает Гарри. — Попроси меня о чем угодно, только не об этом.       Они зашли в тупик, и Луи жалеет, что настолько слаб, что заговорил об этом. То, что Гарри собирается сделать, — героический поступок. Ради Бога и страны. Несправедливо просить его отказаться от этого только ради него.       Они снова погружаются в тишину, воздух наполняется невысказанными словами, обещаниями и мыслями. Гарри водит маленькие круги по лопатке Луи, а тот позволяет умелым рукам парня снять с него эмоциональный накал.       — Лу, — наконец отваживается произнести Гарри по прошествии некоторого времени. Луи больше не испытывает острого желания разрыдаться. — Когда мы сможем поехать в Брайтон?       Томлинсон не забыл об этой поездке, но отодвинул ее на задний план. Теперь он задумался об этом. — По понедельникам обычно не так много людей, — подумав, отвечает он. — Думаю, Зейн справится.       Это будет через четыре дня. Лотти присмотрит за мастерской, и, возможно, даже Физзи сможет помочь, теперь, когда она стала старше. Малик как всегда нахмурит брови, пожмет плечами, но обо всем позаботится.       — Правда? — и вдруг голос Гарри становится похож на голос маленького ребенка, которому пообещали угощение.       — Конечно, милый, — отвечает Томлинсон. — Я бы ни за что на свете не пропустил это.       Гарри улыбается и кажется, что сильные эмоции, которые господствовали несколько мгновений назад, растворились в забытых обрывках, унесенных легким ветерком, коснувшимся их кожи. — Я хочу увидеть море.       — И мы купим мороженое, — добавляет Луи.       — И пойдем на концерт?       — Без сомнений.       — Потанцуем на пирсе, — голос Гарри приобретает мечтательный оттенок, и Луи воображает себе это. Представляет себя в объятиях Гарри, запах океанского воздуха, огни торгового зала и нежную музыку, превращающую эту сцену в поэзию. Он не сможет увидеть это, но сможет почувствовать. Ощутить вибрацию досок под ногами, вдохнуть соленую свежесть моря, услышать звон колокольчиков и смех, когда другие туристы выигрывают призы в играх.       Хотя, конечно, Гарри имеет в виду совсем не это. Он не подразумевает, что они будут танцевать так, как пары. Должно быть, он предполагает что-то другое. Луи все равно улыбается и надеется, что Гарри почувствует это там, где его лицо прижимается к груди парня. — Я буду драться с любым, кто попытается остановить нас.       Гарри хихикает, и Луи понимает, что это не насмешка над пустой угрозой. Это радость, это предвкушение, это счастье.       Только один день. Томлинсон может дать ему это.