Chapter 2
15 апреля 2023 г., 21:20
~~~ CHAPTER TWO ~~~
Лотти провожает Луи до дома Энн и Робина рано утром в понедельник. Гарри ждет на крыльце, Томлинсон понимает это по выкрикам приветствия, но Энн добирается до него первая, заключая Луи в свои объятия. От нее пахнет лавандой и домом, всегда напоминая о том, что они с Джей называли себя общими мамочками. — Привет, малыш, — бормочет она в волосы, и Томлинсон задерживает поцелуй на щеке на секунду дольше, чем обычно. В последние дни он слишком плаксивый. Ему это не нравится. Когда он, наконец, отстраняется, Энн колеблется, поддерживая контакт еще мгновение. «Мама плакала прошлой ночью». Слова Гарри всплывают в памяти, и Луи хватает ее за руки как раз в тот момент, когда она собиралась отпустить их. Если кто-то еще чувствовал эту тень, этот постоянный страх, то точно она. Они оба любили Гарри больше всех на свете. Энн прочищает горло, а Гарри, стоящий рядом, непривычно молчалив. Однако, когда она начинает говорить, ее голос наполняется счастьем и легкостью. — Хорошо, ребятки, позвольте мне сфотографировать вас, прежде чем вы уедете. — Ма-а-ам, — стонет Стайлс, но Луи хочет этого. Боже, как он хочет этого. Этот момент. Их. Запечатленный. — Давай, — шепчет он Гарри, его пальцы касаются точки пульса на запястье парня. Стайлс смеется и ворчит, но они двигаются в унисон, пока Гарри не прислоняется к машине Робина, его руки обвиваются вокруг груди Луи, крепко прижимая его к себе. Томлинсон откидывается назад, а Гарри кладет подбородок на плечо. В его дыхании чувствуется привкус мяты и Луи хочется прижаться ближе, запрокинуть голову, и ощутить вкус этих губ. — Улыбнитесь, детки, — кричит Энн с крыльца, разрушая чары. Это своего рода благословение, потому что теряясь в тепле тела Гарри, в его запахе, Томлинсон близок к тому, чтобы забыться. Забыть, где они находятся, и кто они такие. Луи отодвигается, засовывает руки в карманы, чтобы не прикасаться, и улыбается. Возможно, была вспышка, но он остается неподвижным, ожидая сигнал от Гарри, на всякий случай, чтобы не испортить фотографию. После этого не требуется много времени, чтобы сложить их припасы на заднее сиденье машины Робина, и они отправляются в путь, Гарри за рулем, а Луи на пассажирском сидении. — Кем мы будем сегодня, Лу? — спрашивает Гарри некоторое время спустя с улыбкой в голосе при знакомых словах. По свежести воздуха за окном Томлинсон понимает, что они, возможно, покинули Лондон. Этот вопрос так знаком Луи, как и Гарри. Два принца с королевским визитом из какой-то страны с непроизносимым названием. Рыцари в Шотландии, спасающие прекрасных девушек в Средние века. Лорды при дворе регента. Но сегодня. Сегодня Томлинсон хочет быть самим собой. — Можем ли мы сегодня побыть просто Гарри и Луи? — спрашивает он. Если бы это был кто-то другой, а не Гарри, он почувствовал бы себя глупо, но с Гарри он может сказать все, что угодно. — Только мы. Только сегодня. В легком дыхании Гарри что-то сбивается. В момент последующей тишины Луи обдумывает, не сказал ли он на самом деле что-то глупое. Но потом Гарри улыбается. — Да, Лу, — отвечает он. — Конечно. Я думаю, это идеальный вариант. Луи вздрагивает от неожиданности, когда рука Гарри касается его руки, и замирает абсолютно неподвижно, надеясь, что не напугал парня и тот не отстранится. Но Гарри просто смыкает их мизинцы, ничего больше не произнося. Они едут так до тех пор, пока воздух не наполняется ароматом моря, и Луи старается не думать о том, что это значит. Старается не позволить маленькому огоньку надежды в его животе перерасти в дикий пожар. Они не говорят об этом. На самом деле, они вообще не разговаривают большую часть поездки, довольствуясь присутствием друг друга. Или, возможно, дело в том, что Луи был не особо разговорчив по утрам, и Гарри достаточно часто испытывал на себе сварливость парня, чтобы уяснить урок и оставить его в покое до того, как тот получит свою чашку чая. Это их первая остановка после того, как они припарковались в Брайтоне. Чай для Луи, кофе для Гарри. Поиски не занимают много времени, но в новых условиях все немного сложнее, и шаги Луи из уверенных превращаются в нерешительные и осторожные. Все ему незнакомо, так что это занимает больше времени. Однако Гарри находится рядом. Он не опекает, но наблюдает. Он готов помочь, если потребуется. Его рука кажется уверенной, когда он поддерживает Луи после того, как тот спотыкается о расшатанную доску, но затем легко отпускает, как только Луи выпрямляется. Его голос ведет Томлинсона мимо толп дам, громко смеющихся по пустякам, и истерящих малышей, чьи силы уже иссякли. С Гарри Луи чувствует себя в безопасности, а не сломленным. Они не стали задерживаться в закусочной, потому что Гарри буквально дрожит от возбуждения по поводу поездки. Вперед, вперед. — Ты — ребенок-переросток, — Луи толкает парня в плечо, и Гарри просто смеется, а затем внезапно Томлинсон оказывается зажатым в руках, прижатый к груди. Они кружатся, и кружатся, и кружатся, и Луи визжит очень не по-мужски, его пальцы впиваются в плечи Гарри. — Гарольд, — кричит он, но его собственный смех превращает предупреждение в поощрение. — Га-а-аро-о-о-ольд. — Лу-у-у-у-у-у-у, — кричит Стайлс в ответ, и они, должно быть, привлекают взгляды, но Гарри все равно не отпускает парня. Только когда Луи перестает сопротивляться и беспомощно хихикает, утыкаясь головой в шею Гарри, тот замедляется. — Все подумают, что мы сошли с ума, — произносит Томлинсон, когда Гарри наконец ставит его на ноги. — А вдруг они ошибаются? — большой палец Гарри касается скулы, и голова Луи затуманивается, что не имеет ничего общего с головокружением от шалости. Нежное прикосновение исчезает так же быстро, как и появляется. — Говори за себя, приятель, — толкает Луи парня, желая увеличить расстояние между их телами. Гарри позволяет ему это, но затем хватает за руку и тянет за собой, а Луи охотно идет, готовый следовать за Гарри, куда бы тот ни захотел. Стайлс все утро ведет постоянный — в основном односторонний — разговор. О магазинах, о людях, о чайках, которые кричат и дерутся из-за оброненной еды. Когда они добираются до Королевского павильона, Гарри замолкает, и на мгновение Луи оказывается дезориентированным. Он тянется к Гарри, нуждаясь в контакте, чтобы заземлиться. И Гарри немедленно оказывается рядом, его пальцы переплетаются с пальцами Луи, сжимая их один раз, после чего соединенные руки опускаются в пространство между телами. — Расскажи мне, — требует Луи, потому что, что бы это ни было, оно полностью привлекло внимание Гарри. — Это великолепно, Лу, — выдыхает Гарри, благоговейный трепет в его голосе замедляет и без того осторожную интонацию. — Все белое и резкое, но в то же время… мягкое? Как облака. Крыша округлая, и по всей ее длине тянутся веретенообразные колонны. Такое чувство, словно нахожусь в Индии. Луи улыбается, пытаясь представить себе здание, сделанное из облаков. Он не возражает, если это даже близко не соответствует реальности, предстающей перед ними. Он смотрит на это глазами Гарри, и это то, что действительно имеет значение. Он наклоняется к своему мальчику, пока тот продолжает рассказывать о цветах и отражающемся пруде, и представлять это становится легче. В любом случае, их аромат доносится до него первым; аромат летних роз, свежесть воды в пруду, витающая в воздухе над океаном. Они прогуливаются по территории, их руки все еще сцеплены, ладони лишь немного вспотели. Луи не хочет привлекать к этому внимание, а Гарри, похоже, не собирается отпускать. Но затем Стайлс застывает, его рука напрягается там, где прижата к руке Луи. Мимо только что прошла группа парней, Луи может судить об этом по болтовне и непристойным разговорам в голосах, которые еще не совсем утихли. — Что случилось? — спрашивает Томлинсон. Должно быть, он что-то упустил. Гарри сжимает руку крепче. — Ничего. — Хаз, я знаю, что что-то случилось, — в голосе Гарри ощущается гнев, но не паника, поэтому, что бы это ни было, это не угроза. И все же Луи не из тех, кто пускает все на самотек. — Знаешь, ты видишь слишком много для слепого человека, — отвечает Гарри, и губы Луи расплываются в улыбке. — Э-э. Луи размышляет о том, почему Гарри крепче сжал его пальцев. — Они сказали кое что о нас, верно? Стайлс вздыхает. — Эм. Да. — Мы держимся за руки, — продолжает Луи и хочет тут же отстраниться, но Гарри не позволяет ему этого. — Пошли они к черту, Лу, — Гарри притягивает парня еще ближе, дергая до тех пор, пока голова Луи не оказывается у него на груди. — Они ничего о нас не знают. Люди в их районе никогда не думали о них в таком ключе. Гарри может прикоснуться к пояснице, или обнять, или держать за руку. Луи может прикоснуться к лицу Гарри, прижаться к нему всем телом, ухватиться за его бицепс. И никому нет до этого дела. Но здесь. Здесь, где люди не знают, что Луи слеп, а Гарри — его лучший друг, эти легкие прикосновения становятся опасными. Томлинсон слишком долго молчит. Гарри утыкается носом в мягкое местечко за ухом. — Не позволяй им все испортить. Пожалуйста. Всего один день. Луи до боли сжимает руку в кулак и мечтает, чтобы жизнь сложилась по-другому. Забавно то, что ночью он грезит не о том, чтобы увидеть Гарри во сне. Нет, если бы у него была эта возможность — тогда все, что он когда-либо хотел — это принадлежать Гарри, и чтобы Гарри принадлежал ему. — Да пошли они к черту, Хаз, — повторяет Луи и напряжение покидает Гарри. Он ждет, пока все это не исчезнет, после чего отстраняется. — Но давай будем осторожнее, ладно? Просто потому, что мы знаем, кто мы друг для друга, это не значит, что все остальные не сделают неправильных выводов. Следует долгая пауза, и Луи чуть было снова не протягивает руку. Он настолько освоился в их повседневной жизни, в их районе, гараже, заброшенном здании, что забыл как тяжело быть в новом месте. На этот раз Гарри не протягивает руку, чтобы успокоить. — Да, конечно, — соглашается Стайлс, но в словах присутствует какая-то резкость, которая не нравится Луи. Он хочет успокоить, но не знает как. Не знает, что он такого сделал, чтобы Гарри так напрягся. Поэтому он меняет тему. — Пошли, время мороженого, да? Гарри легонько касается плеча Луи, чтобы направить, но больше не пытается взять за руку. — Я хочу с посыпкой, Лу. Не пытайся отговорить меня от этого. Томлинсон улыбается. Как будто он когда-нибудь будет против.~~~
Они располагаются на пляже несколько часов спустя, когда энергия Гарри иссякла под лучами послеполуденного солнца. Хотя называть это пляжем — преувеличение. На самом деле это насыпь из гальки, которая давит на все уязвимые места на ногах Луи. Проклятия Гарри свидетельствуют о том, что у него дела идут не намного лучше. Гарри и его длинные неуправляемые конечности в беспорядке даже при самых благоприятных обстоятельствах, так что он может только представить, как тот сейчас выглядит. — Заткнись, — Гарри всегда умел читать его мысли. Луи смеется еще громче, но следом он поплатился за это, оступаясь и подворачивая лодыжку. Гарри оказывается рядом еще до того, как Томлинсон спотыкается, не говоря уже о том, чтобы упасть. Его теплая рука обхватывает локоть Луи, другая прижимается к спине. — Вау. — Я заслужил это, — произносит Луи, и Гарри бормочет согласие. Но потом они оба помогают друг другу, пока не находят свободное место среди давки тел. Гарри захватил с собой толстое одеяло, и галька становится почти сносной. Они растягиваются под солнцем, прижимаясь плечами друг к другу. Луи глубоко вдыхает, запахи пляжа, моря, потных тел, чипсов и ванили окутывают его. Экзотично и знакомо одновременно. Волны, разбивающиеся о берег, словно колыбельная, тепло на их лицах — ласка, убаюкивающая их. Когда Луи просыпается, он понимает, что его рука перекинута через живот Гарри. Пах Луи прижат к теплому бедру, и все это слишком, когда он чувствует себя таким сонным, мягким и счастливым. Он тут же откатывается в сторону. — Лу, — голос Гарри скрипучий и хриплый после сна. Это не то, к чему Луи привык, не зная, как переварить, несмотря на то, что миллионы раз он слышал его по утрам. Он прижимает сжатую в кулак руку к собственной груди, чтобы удержаться и не потянуться к Гарри. Прошли годы, этот постоянный гул все еще в его крови, эта потребность обнимать, любить и прикасаться. Но не всегда было так трудно не позволить всему этому выскользнуть наружу. Однако Гарри скоро уйдет служить. На сколько — никто из них не знает. Луи отказывается впускать в свой разум мысль о том, что это навсегда. Это делает все срочным, грубым и острым. Если раньше это желание было нежной пульсацией без какого-либо намерения, то сейчас это отчаянный царапающийся зверь, который боится, что у него больше никогда не будет такого шанса. Если раньше эта любовь была уверенной, сладковатой и мечтательной, то сейчас это жестокая вещь, края которой стали неровными и болезненными. — Мы заснули, — бормочет Луи. Гарри смеется, вдыхая соленый воздух. — Да. Теплый металл прижимается к его руке, и Луи понимает, что это маленькая фляжка с водой, которую они принесли. Он делает глоток, отчаянно пытаясь унять внезапную сухость в горле. — Я бы хотел жить у моря, — нерешительно произносит Гарри. Луи немного наклоняется к нему чтобы проверить его позу. Гарри садится рядом с Луи и подтягивает колени к груди, обхватывая руками колени. Луи передает воду обратно, а затем садится так же, утыкаясь лицом в приподнятые коленные чашечки. — Ты бы хотел уехать из Лондона? — М-м-м-м-м, — мычит Гарри. — Я представляю себе маленький коттедж. Например, в красивом пастельном цвете. Сад, где ничего не растет из-за ветра с моря. Может быть, в Корнуолле или на западном побережье. На окраине маленькой деревушки. Достаточно близко, чтобы можно было легко купить молоко, но достаточно далеко, чтобы у нас было собственное пространство. Луи тяжело сглатывает. — У нас? В такие моменты он проклинает свою слепоту. Он бы все отдал, чтобы увидеть лицо Гарри. Потому что Гарри не может иметь в виду то, что, по-видимому, он имеет в виду. Он не может. Жизнь, в которой они с Луи были одним целым. Это для влюбленных. Не для лучших друзей. Между ними повисает молчание, и с каждой проходящей секундой пальцы Луи все сильнее чешутся от необходимости проследить выражение лица Гарри. Вместо этого он прикусывает и без того обгрызенный ноготь, пытаясь держать руки при себе. Наконец-то, наконец-то, Гарри шевелится. Глубокий вдох. — Для меня никогда не наступит время, когда мы с тобой перестанем быть «мы», Луи, — отвечает он. И все… останавливается. Все накреняется — солнце, океан, мир, реальность, которую Луи знал всю свою жизнь — а затем, в следующее мгновение, все снова встает на свои места. Возможно, он может отмахнуться от этих слов — они загадочные, и Луи смог бы неправильно их истолковать, если бы захотел. Они всегда были лучшими друзьями. Всегда. Но это прозвучало не так, как будто Гарри подразумевал именно это. И надежда, возможно, опасна, но она так ярко горит в животе Луи. Это больше, чем он когда-либо рассчитывал получить. Даже эта клятва, он может жить с ней всю оставшуюся жизнь. — Звучит заманчиво, — отвечает Томлинсон, как только убеждается, что его голос будет невозмутимым. Его тело ноет от этого, от едва произнесенных слов между ними, от этого хрупкого признания в общих мечтах и совместном воображении будущего. — Расскажи мне еще. Пожалуйста. Так Гарри и делает, в свойственной ему непринужденной манере. Как будто вечность была данностью, которая не требовала двусмысленностей, колебаний или полуправды. Его красивый, открытый мальчик. — У тебя, конечно, будет автомастерская в деревне. И все будут знать, что ты лучший механик в округе, и приезжать за много миль, чтобы убедить тебя отремонтировать их машины. Я бы обустроил небольшой кабинет в углу коттеджа, в комнате с большим окном, открывающим вид на море. Я бы писал стихи и публиковал их в дерьмовых журнальчиках, которые никто не читает, но ты бы вставлял каждый в красивую рамку. — Несомненно, — спокойно перебивает Луи. Когда Гарри улыбается, Луи протягивает руку и прижимает большой палец к ямочке на щеке. Его костяшки пальцев касаются губ Гарри, когда он опускает руку, и Гарри на мгновение гонится за этим ощущением. — Зверьки в деревне любили бы нас, потому что, приходя к нам в гости на завтрак, мы тайком угощали бы их сосисками. У нас был бы столик на улице, так что, когда мы пили бы кофе, мы могли слышать шум волн. А потом животные следовали бы за тобой по пятам. — Животные? — Луи мягко улыбается, представляя себя в образе Белоснежки с небольшим зверинцем, плетущимся позади. — Маленькие птички помогали бы тебе одеваться по утрам, — отвечает Гарри, и Луи может сказать, что он пытается говорить серьезно. Потом он не выдерживает и начинает смеяться. Веселье между ними постепенно угасает, и Луи задается вопросом, что отражается на его лице. Он едва контролирует свое дыхание, поэтому предполагает, что у него плохо получается контролировать что-либо еще. Просто Луи ненавидит то, как легко он может это представить. Эта тихая маленькая жизнь, которой он хотел больше, чем кислорода. — Девочки могли бы навещать нас, — Гарри слегка наклоняется. — Но у них будет своя жизнь, понимаешь? Томлинсон кивает. — Но они приводили бы в гости своих детей. И Джемма тоже, — продолжает Гарри. — И мы стали бы их любимыми дядюшками, потому что мы бросали бы их в волны, угощали конфетами и позволяли им допоздна любоваться звездами. И это становится просто… слишком. Слишком болезненно, и слишком красиво, и слишком идеально, и слишком невозможно. Волна отчаяния обрушивается на него, вдавливаясь во все синяки и уязвимые места. Прерывистый вздох, слишком похожий на рыдание, срывается с губ Луи, и он крепко сжимает их, пытаясь сдержать что-нибудь еще. Однако уже слишком поздно. Гарри услышал. — Лу, — руки Гарри обхватывают парня, прижимая к одеялу. Они становятся одним целым. Всегда, всегда, всегда ищущие прикосновения друг друга. Всегда мало. Ладонь Гарри покоится на ребрах Луи, рисуя успокаивающие круги, пытаясь унять беспорядочные подъемы и опускания грудной клетки. Тем временем Луи прижимается лицом к шее Гарри, рот прильнул к шелковистой коже. Они лежат так очень долго. И все, на чем Луи может сосредоточиться — это биение сердца Гарри, ощущение его мягких волос, касающихся лица, твердость его бедра и нежный ритм руки на своей спине. Запоминание каждой ласки, каждого ощущения, каждого мгновения — единственное, что сдерживает его слезы. «Для меня никогда не наступит время, когда мы с тобой перестанем быть «мы».» Теперь болит все. И Луи почти захотелось вернуться назад, в то время, когда этого не было. Когда не было коттеджа, прекрасной жизни, детей, зверей и завтраков на берегу моря. Так сильно жаждать мечту, так яро надеяться, когда нет никаких шансов на исполнение — болезненно. Но знать, что он мог бы получить это и, вероятно, никогда не получит — пытка. — Гарри, — наконец произносит Луи, его голос стал скрипучим от всех эмоций, которые жили в нем раньше или когда-либо будут жить. Ему нужно, чтобы Гарри знал, что, несмотря на то, что это очень больно, это все, чего он когда-либо хочет, это все, чего он боится желать. — Да, Лу? — Я думаю, мне бы это понравилось.
