Chapter 16
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~ CHAPTER SIXTEEN ~~~
В Корнуолле воздух пахнет по-другому, он насыщен морской солью. Волны, разбивающиеся о скалы за пределами коттеджа, непрерывно грохочут, и этот звук прекрасный, опасный и успокаивающий одновременно. Ветер часто хлещет Луи по щекам, несмотря на приближение лета, делая их румяными и красными. По крайней мере, так утверждает Гарри, целуя нежными губами потрескавшуюся кожу. Томлинсону это нравится. Он любит каждый кусочек этого мира. Прошел месяц после их ночи на крыше, когда Гарри потер костяшками пальцев за ушком Луи и прошептал: «Я думаю, пришло время переехать в наш коттедж.» Тогда они оба плакали, и Луи начинал признавать, что именно так и должно быть. Они поплачут, и все будет хорошо. Потому что, конечно, когда они рассказывали об этом Энн, а затем Лотти, они переживали это снова: влажные глаза и смех с примесью слез. Томми сделал Лотти предложение на следующий вечер. Они поженились две недели спустя, через три дня после того, как Луи продал гараж и их квартиру над ним. Они с Лотти замерли в дверях после того, как Томми и Гарри отнесли последние коробки в свои машины, девушка обняла брата за талию, положив подбородок ему на плечо. Она, наверное, рассматривала комнаты и видела отголоски войны, но для Луи запах этого места другой. Это были мамины подгоревшие яйца по утрам и теплый чай по вечерам, когда они с Лотти думали, что им не выжить. Это было мыло с фруктовым ароматом для девочек, свежее белье, и легкий привкус жира, который всегда прилипал в потайных местах. Это была семья. — Мы сделали это, Лу, — шептала Лотти брату на ухо. У них получилось. Они выжили. — Я очень люблю тебя, — ответил Томлинсон. — Я бы не справился без тебя. Лотти прижалась головой к голове Луи, и он воспринял это как признание. — Теперь ты счастлив? — спросила она. — Больше, чем я когда-либо мог себе представить, — произнес Луи без малейшего колебания. И хотя он знал ответ, он должен был спросить. — А ты? Лотти кивнула, уткнувшись в теплое плечо. — Больше, чем я когда-либо могла себе представить. У Томми была маленькая квартирка в нескольких кварталах, так что Лотти не собиралась уезжать далеко. Она обещала присмотреть за гаражом — наследством Дэна — и за Зейном в том числе. Прощание было болезненным. Чересчур. Но они оба пообещали друг другу видеться, и Лотти пора было начинать новую жизнь. Она заслужила. — Я люблю тебя, сестренка, — Луи поцеловал девушку в лоб. Когда они выезжали из города, Томлинсон свернулся в клубочек на своем сидении, а его рука покоилась в руке Гарри, он почувствовал, как напряжение покинуло его тело. Он думал о них много лет назад, по дороге в Брайтон, о том, как их мизинцы соприкасались, а их секреты пульсировали в пространстве между ними. Многое изменилось. Многое осталось прежним. Они нашли небольшой коттедж, который могли позволить себе на деньги Гарри, выплаченные после войны, и на долю Луи. Ему придется открыть магазин в городе, который находится примерно в четверти мили дальше по шоссе, но он не хотел об этом беспокоиться. А пока они могли просто жить. Жить так, как у них никогда, на самом деле, не было возможности. Без какой-либо ответственности, давления или любопытных глаз. Совместное проживание не было таким уж гладким. Они оба вспыльчивы и абсолютно упрямы до глубины души. Иногда Гарри уходил посреди ссоры, зная, что Луи не мог последовать за ним из-за скал, а потом возвращался и обвинял его в том, что он просто решил все замять. — Как я должен общаться с тобой, когда тебя здесь нет, скажи мне, Гарри, — кричит Луи, раздражение делает его слова резкими. — Ты слишком хорош в этом, когда я здесь, — выкрикивает Гарри в ответ. Так что они работали над этим. Гарри пообещал не уходить посреди ссоры, а Луи пообещал прислушиваться к словам, которые парень на самом деле произносил, не пытаясь найти скрытый смысл, которого Томлинсон боялся. Но, в основном? Это был рай. Даже несмотря на их ссоры. Это было все, чего Луи когда-либо хотел, все, что он считал невозможным, и что у него никогда не будет шанса получить. Они купили свой чертов коттедж. Они завтракали за маленьким столиком, который Стайлс купил для сада, в котором ничего не росло из-за ветра. Иногда заходила одна трехлапая собака, и Луи ценил ее. Они прогуливались по тропинке к галечному пляжу во время отлива, рука Гарри крепко держала руку Луи. Лотти и Томми навещали их, и Энн тоже. Может, это и не сказка, но они были чем-то большим. Прошло три месяца с тех пор, как они переехали в Корнуолл. Томлинсон сидит у открытой двери, вдыхая запах моря. Это приносит покой, о необходимости которого он даже не подозревал. Когда взрывы бомб снова становятся слишком громкими, волны заглушают их, и все снова возвращается на место. Гарри отправился в город за продуктами, пообещав, что на обратном пути не будет торопиться, чтобы насладиться пейзажем. Через некоторое время Луи слышит его, ботинки парня стучат по камням дорожки, ведущей к их коттеджу. Он улыбается, радуясь, что его мальчик рядом, хотя с тех пор, как он уехал, прошло не более двух часов. Он думает, что это роскошь, от которой он никогда не устанет. Затем он чувствует запах цветов. Смесь запахов, которые он не может узнать по отдельности. Его сердцебиение учащается. — Гарри? — зовет Томлинсон, чувствуя себя выбитым из колеи без веской на то причины. — Привет, любовь моя, — Стайлс подходит ближе, прижимаясь губами к губам Луи в знак приветствия. — Что у тебя там? — Ах, это? — непринужденно отвечает Гарри. — Просто собрал по пути немного полевых цветов. — Ты собрал их для меня? — спрашивает Луи, ненавидя то, что его голос звучит так нетерпеливо. Гарри вкладывает стебли в руки Томлинсона и устраивается в кресле напротив. Луи прижимает букет к груди, утыкаясь носом в их сладкий, ошеломляющий аромат. — Он соперничает с моим букетом, который я собрал для тебя? — Томлинсон прячет улыбку за лепестками. — Эм, ну, — Гарри пододвигается ближе, так что их колени соприкасаются. — Что ж, оказывается, в этих краях намного сложнее купить цветы, которые тебе нужны, чем в Лондоне. Луи хихикает, и они оба вздрагивают от этого звука. Они так счастливы в эти дни, но веселье всегда их немного удивляет. — А так и не скажешь. — Итак, тебе придется подключить свое воображение, — произносит Гарри, и в его голосе звучит легкая застенчивость. Томлинсон запросто может представить себе Гарри, стоящего посреди города с грандиозным романтическим поступком, запланированным в его голове, только для того, чтобы ему не помешал тот факт, что они живут в Корнуолле. — Э-э-эм, — отвечает Луи, проводя кончиком пальца по влажным стеблям. Должно быть, он нарвал цветов, которые росли вдоль дороги, ведущей в город. Парень улыбается, представляя, как его любимый Гарри сжимает в мозолистых руках суккуленты. — Я думаю, это тебе придется задействовать свое воображение. Что бы ты купил мне? — Скупил бы весь магазин, — произносит Стайлс. — Каждый цветок в мире, который означает любовь, честность, доверие, дружбу, терпение, доброту, силу и надежду. — Хм, прекрасное начало, — ухмыляется Луи, обхватывая Гарри за лодыжку. Тот в ответ берет руку Луи и кладет ее себе на колени, лениво поглаживая костяшки большим пальцем. — Честно, Лу, — признается Гарри. — Я бы отдал тебе все на свете, чтобы показать, что ты значишь для меня. Не думаю, что у меня получится говорить это так же хорошо, как у тебя. Луи наконец откладывает букет в сторону, делая пометку не забыть поставить их в воду. — Это совсем не так. — Можно я просто… — Гарри молчит, и у Томлинсона перехватывает дыхание. — Я хочу тебе кое-что сказать. Ты не против прогуляться? Трудно подавить волну беспокойства, но Луи просто кивает. — Конечно. Они ступают на дорожку, их пальцы переплетены. Путь к скалам всегда свободен, и сегодня ситуация не изменилась. Нет ни коряг, о которые Луи мог бы споткнуться, ни камней, прибившихся не туда. Всего лишь одна из миллионов мелочей, которые Гарри сделал, чтобы Томлинсон чувствовал себя в безопасности. Воздух становится жалящим, когда они приближаются к краю, но Луи рад этому ощущению. В груди у него все сжимается, и концентрация на ветре помогает ослабить давящее чувство. Он врезается в плечо Гарри, когда мальчик резко останавливается, отчего Томлинсону приходится делать шаг в сторону, чтобы сохранить равновесие. Затем Гарри тащит парня к узкой тропинке, которая зигзагами спускается по скалам до самого пляжа. Ближе к подножию находится место, защищенное от ветра и рева волн, но все же позволяющее им находиться на открытом воздухе, где эмоции выплеснуть легче. Они не разговаривают, пока не устраиваются у валуна, усаживаясь так, чтобы сидеть скорее на песке, чем на гальке. — Хорошо, дорогой, — наконец выдавливает Луи, убедившись, что его большой палец прижимается к ладони Гарри. Контакт. Они на одной волне. Тихий вздох Стайлса почти теряется в шуме прибоя, разбивающегося о берег. — Я должен был сделать это так же, как делал ты. Знаешь, с бумагой легче разговаривать? Луи посмеивается, совсем чуть-чуть, откидываясь на холодный камень. — Тебе все равно пришлось бы прочитать это мне. — Я мог бы притвориться, что это просто еще одно стихотворение, — бормочет Гарри, как будто всерьез подумывает сбегать обратно в коттедж за ручкой и своим дневником. — Это всего лишь я, Гарри, — произносит Томлинсон, наклоняя голову к мальчику. Он хочет положить руку на сердце, но не хочет пугать его еще больше. — Я знаю. Я знаю, я веду себя глупо, — отвечает Стайлс, и его плечо касается щеки Луи, когда он делает глубокий, успокаивающий вдох. — Ты всегда был для меня солнышком. Когда мы были молоды, ты предлагал все эти идеи. Ты превращал самый скучный день в приключение, а потом ты смеялся, и у тебя на глазах появлялись морщинки, и ты был похож на настоящее солнце. Все в тебе светилось. Ты попадал в неприятности, втягивая нас обоих, но это всегда, всегда стоило наказания. Чтобы иметь возможность быть частью этого вместе с тобой. Они вдвоем бежали по узким переулкам и пробирались к докам, не в силах сдержать хохот. Луи вспоминает, как зеленые глаза вспыхивали радостью. — А потом ты заболел и потерял зрение, — продолжает Гарри. — И все равно ты сиял. Я никогда не видел кого-то настолько сильного. Ты не позволял ничему остановить тебя. Ты не сдался и не позволил одному несчастью определить тебя. Я плакал по ночам. Много в те первые месяцы. Луи мурлычет, немного обеспокоенный сказанными словами. Гарри никогда не говорил ему об этом. — Но это было не потому, что я боялся за тебя, — спешит продолжить Стайлс. — Это было потому, что я очень, очень гордился тобой. Мой Лу был таким сильным, что я все время говорил об этом маме. Она гладила меня по голове и отвечала: «Да, дорогой, я знаю.» И я чувствовал себя таким счастливым. «Кем мы будем сегодня, Лу?» Эхо счастливого голоса Гарри всегда будет звучать в голове Томлинсона. Это был выбор, такой же очевидный, как каждый день выбирать любить Гарри. Выбор между сдаться и продолжать. — Я думал, что если пойду на войну, то буду таким же сильным, как ты, — улыбается Гарри, его голос становится тихим. — Это так глупо. Но… — Что? — Луи выдавливает вопрос сквозь потрескавшиеся губы. — Я думал, это заставит тебя гордиться мной, — бормочет Гарри, зарываясь лицом в волосы Луи. Сердце Томлинсона замирает в груди. — Ох, малыш, — отвечает Луи, а затем не может остановиться. Он тянет Гарри, пока мальчик не оказывается у него на коленях, кладя голову на теплый изгиб шеи. Тот в ответ успокаивающе проводит руками по спине, зная, что это всегда помогает ему не расклеиться. — Ты все еще для меня золото, — бормочет Гарри, касаясь влажными губами кожи Луи. — Воспоминания о той ночи были золотыми. А потом началась война. Твои письма помогли. Так сильно. Твой дневник. Наша фотография. Все это сверкало, даже когда сгущалась тьма. Но годы шли, а я даже толком не мог раздумывать, понимаешь? Луи кивает. Он понимает. — Я подмечал лишь время, когда шел дождь, а когда было сухо. Холодные руки или потные ноги. Вот как мы жили. И все же нам нужно было продолжать бороться, всегда, — голос Гарри хриплый, его сердце учащенно бьется там, где оно прижимается к Луи. Сколько бы они ни говорили обо всем остальном, они никогда не говорили о войне. Ничего, кроме расплывчатых метафор и загадочного языка. — Хорошие люди умирали, Лу. Но знаешь что? Другие парни тоже умирали. Те, о которых я не знал, хорошие они или плохие, или ждал ли их дома мальчик, солнечный и умный, и думал, что мы сильные и храбрые, но на самом деле чаще всего мы были напуганы до усрачки. Гарри замолкает, тяжело дыша, и Луи решил промолчать. — Это то, что задевало меня больше всего, — продолжает Стайлс. — Мы перестали быть людьми и стали просто солдатами. Это был единственный способ выжить. Но так много людей не смогли вернуться домой к своим золотым мальчикам. Или девочкам, — Гарри всхлипывает. И Луи наконец улыбается, всего лишь подергивание уголка, которое является скорее ухмылкой, чем радостью. — Итак, когда я вернулся домой, ты оказался рядом, и ты все еще был золотым, однако, что-то внутри меня просто разбилось вдребезги, Лу, — продолжает Гарри. — Я так долго держал себя в руках, что когда я расслабился, миллионы осколков разлетелись повсюду. Холод того дня все еще морозит кожу Луи, когда он думает об этом. Тишина. Это чертово молчание. — Прикасаться к тебе было тяжело, потому что ты был ярким, сияющим и прекрасным, а я был. Разрушен. — Гарри, — произносит Луи, не в силах подобрать других слов. Только имя своего мальчика, произнесенное шепотом на вдохе. — Но ты не позволил мне оттолкнуть тебя, — снова продолжает Гарри, и в его голосе появляется намек на улыбку. Улавливая это, Луи становится легче дышать. — Те письма. Господи. Эти письма, Луи. — Они были глупыми, — возражает Томлинсон, хотя они оба знают, что это не так. — Сначала я возненавидел тебя за них, — признается Гарри и немного отстраняется. После проводит пальцем по линии подбородка Луи. — Я плакал, проклинал и перечитывал их снова, и снова, и снова. Каждое из них. И когда я ложился спать по ночам, иногда, иногда я думал о них, а не о мертвецах, оплакивающих своих любимых, когда они умирали в одиночестве на поле боя. — Однако я все же добился своего, — Луи тянет за одну из кудряшек Гарри, которые снова отрастают теперь, когда ему не нужна короткая стрижка. — Я подумал, может быть, если мы поговорим, ты поймешь. Я смог бы вразумить тебя, — признается Гарри, немного ерзая, чтобы удобнее устроиться на коленях Луи. — И когда это не сработало, я подумал, если позволю тебе ухаживать за мной, тогда ты поймешь. — Этого никогда не произойдет, Гарри. — Иногда я все еще думаю, что однажды, когда ты заговоришь со мной, до тебя наконец все дойдет, — произносит Гарри. — Но как только мы начали все сначала, я понял, что не смогу тебя отпустить. Ты — свет в моей жизни, Луи. Ты делаешь меня счастливым, хотя я думал, что этого больше никогда не случится. Ты заставляешь меня смеяться, хотя я и забыл, как это делается. Ты прогоняешь мои ночные кошмары. И, боже. Иногда Луи кажется, что больше некуда падать. Они уже дважды оступались, видели уродливые, и не только, стороны душ друг друга. Но с каждым днем он все больше влюбляется в своего мальчика. Гарри прижимается губами к губам Луи. — Ты мой свет. — Блять, — бормочет Луи в рот Гарри. — Значит, ничья? Вопрос разрушает напряжение, которое сплелось в шелковистую, густую паутину, повисшую между ними. Гарри смеется и толкает Томлинсона в плечо. — Эй, мой букет довольно хорош. Я буквально излил свою душу. — Да, Гарольд, — отвечает Луи со всем притворным терпением и снисходительностью, которые, как он знает, бесят Гарри. — Но ты на самом деле не получал цветы. — Хорошо, ничья, — соглашается Стайлс, счастливо вздыхая и устраиваясь поудобнее на груди Луи. — Гарри? — зовет Томлинсон, зарываясь пальцами в кудри Гарри. — Да, любимый? — бубнит Стайлс, но его голос звучит опустошенно, как будто он собирается погрузиться в глубокий сон без сновидений после всего, что он излил. — Ты помнишь то стихотворение, которое ты мне читал? О том, что ты все еще молод? — Луи не знает, почему он подумал об этом. Но теперь, когда он это сделал, он не может выбросить его из головы. — Перед твоим уходом. — Хммм, — мычит Стайлс, и Луи воспринимает это как согласие. — Оно было написано о нас? — Конечно, — теперь голос Гарри звучит чуть более бодро. Но не намного. — Они все. О нас. Или о тебе. Томлинсон вспоминает, как лежал под звездами и размышлял. Теперь кажется, что это было так давно. — Ты его закончил? — глупо хотеть большего, когда он уже получил так много. Однако, он не отрицает, что жаден. Гарри кладет руку на сердце Луи, и он тут же задается вопросом, когда же Гарри выучит его так же хорошо. — Да. — Не мог бы ты… — Томлинсон облизнул пересохшие губы. — Не мог бы ты прочитать мне его? — Конечно, — задумчиво отвечает Гарри. Затем наступает тишина. Как раз в тот момент, когда Луи собирается нарушить момент, солгать и сказать, что это не важно, что он не думает об этом каждый день с тех пор, как впервые услышал его, Гарри выпрямляется. Он берет пальцы Луи и поднимает их так, что его ладонь ложится ему на грудь. Его сердцебиение. Медленное, сильное и ровное. Гарри. — Мы опять говорим о том, что мы сделали не так. Но у нас впереди целая жизнь. И мы не знаем, куда занесет нас судьба, но мы знаем, где наше место, — голос Гарри превращает слова в теплый мед, и Луи позволяет скользить им по его коже, проникая в кости. — Ох, все началось. С двух сердец под одной крышей. Когда мы ссоримся, становится трудно, мы оба так упрямы, я знаю. Милое создание, ох милое создание. Где бы я ни был, ты вернешь меня домой. Милое создание. Ох, милое создание. Когда я собьюсь с пути, ты вернешь меня домой. Томлинсон выдыхает, резко и прерывисто, не осознавая, что задерживал дыхание. А потом они выпрямляются, прижимая руки к сердцам друг друга. На их пляже. Под их чертовым коттеджем. Живут той жизнью, которую они сами для себя создали, несмотря на все, что говорило им, что это невозможно. Навсегда. Всегда. — Эй, Гарри, — наконец произносит Томлинсон. По его щекам текут слезы, и Стайлс осторожно вытирает их пальцем. — Да, Лу? — Ты был прав. Тогда. Гарри шмыгает носом, снова прижимаясь к груди Луи, где ему и место. — Ох да? В чем же? — Ты и я? Мы — то, что правильно в этом мире.
