Джины Мараканда

1 ГЛАВА.О бывшем наложнике. Я сижу в тени под навесом на мягких подушках, закутанный с ног до головы в бесчисленные слои шелка и органзы. Рядом на низком столике стоят кувшины со щербетом и водой, ваза с черешней. Но я слишком взволнован, чтобы есть, и не притронулся к ним еще, ни разу. Я жду своей очереди. Благословен был мой господин шах Аббас и его правление наместника бога на земле, но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Так и подошла его жизнь к концу. Мой почивший господин очень был падок на всякие услаждения для плоти и духа, тем самым значительно истощив казну. И теперь его без сомнения мудрые родичи и наследники решили поправить это дело, распродав нас - его гарем. Но я не унываю, ведь вычитал в книгах о том, что каких-то четыреста лет назад, при правлении суровых предков шаха Аббаса, весь гарем надлежало казнить и отправить в усыпальницу вслед за их господином. А теперь, после смерти господина, там останутся только наши статуи, поражать воображение красотой и роскошью. Ко мне приближаются пару чернокожих евнухов, аккуратно ставят на ноги, и мы идем к арке, ведущей из уютного внутреннего дворика прямо на рыночный помост. Глашатай уже расхваливает меня перед достопочтенными покупателями: — Перед вами Ферузе, — жемчужина шахского гарема, его любимец, призываемый пред светлые очи повелителя каждые семь дней, дабы услаждать взор искусными танцами, игрой на сазе, и пением. Чаще других призываемый на ложе, дабы ублажить господина постельными таинствами… Наглая ложь! За все время, прожитое в гареме, господин призвал меня всего лишь несколько десятков раз, а на ложе и того только три. —…За усладу был им осыпан великой милостью… Это немного ближе к истине. Шах, действительно, был доволен моими танцами и игрой на сазе – он даже разрешил мне самому выбрать награду. Я попросил величайшего дозволения научится читать и пользоваться дворцовой библиотекой. Как же сильно я удивил его этой просьбой тогда; он смеялся, качал головой, повторяя «Не выйдет из тебя хорошего наложника, Ферузе», предлагал, лучше, взять колечко, или ожерелье – но в конце все-таки согласился. Выучиться грамоте оказалось сложно, даже под присмотром одного из лучших старейших писарей Ния. Но за полгода я осилил эту науку. С того дня в моей жизни появилось много маленьких радостей, заглядывающих в однообразные дни, со страниц книг и свитков. —…Достопочтенные господа, вы никогда не пожалеете об этом приобретении. Покупатели не спешат расставаться с кровным златом, набивая мне цену; они уже видели за последние недели много гаремных невольников. Каждый был нежным цветком, жемчужиной гарема, любимцем господина, самым искусным танцором, музыкантом и певцом, и много чего еще… Глашатай делает знак, продолжая расхваливать товар, и евнухи аккуратно разворачивают с меня шелковые одежды, словно вскрывают куколку, готовую превратится в бабочку. Желающих приобрести такую бабочку становится немного больше, но по виду глашатая понятно — он все равно недоволен. Могу понять почему. Не выделяясь среди жителей Медаи: ни яркой запоминающейся внешностью, ни особыми талантами, у пресыщенной публики я не вызываю особого интереса — так еще одно симпатичное личико среди прочих. Ни русые волосы, ни хрупкая фигура, ни музыкальные пальцы не могли надолго удовлетворить ценителей яркой красоты. Единственной чертой, отличающей меня, были мои глаза, за которые я и получил свое имя. Они горели ярким внутренним бирюзовым огнем. Но хватит ли этого огня? Меня ужасает мысль о продаже в дом с красными колоннами, в который входит всякий, и берет любого понравившегося наложника. Пусть лучше затеряюсь среди сотен других таких же обитателей гарема. —Ежели вас интересуют возможные наследники от этого юноши — могу заверить в его полном телесном и душевном здравии, кое удостоверяется грамотой с подписью семи дворцовых лекарей процветающей по воле всевышнего Медаи. Немногочисленные отцы семейств, разыскивающие наложников наследницам дочерям, даже не обратили внимания. Ну да, в благословенной и прославленной своей справедливостью стране Мараканд, есть и такой обычай, вот уже четыреста лет, возведенный в ранг закона. Уважаемые семейства, дабы сохранить свой род, нередко даже при наличии бестолковых сыновей, выбирают в наследники дочерей, приравнивая их в правах к мужам. — Именем правителя великого Мараканда и города Медаи, — громко провозглашают свое прибытие новые лица, местные сборщики налогов, — несравненного и найсправедливейшего Юсуфа ос Салтане, великого и милостивого. Они въезжают, разрезая толпу, на рыночную площадь с телегой, запряженной тройкой здоровенных, флегматичных мулов. Сразу же к ним выходит и низко кланяется купец, явно приходящийся родичем продающему меня глашатаю. Рассыпаясь в любезностях, он подводит переписчика прямо к помосту, оживленно жестикулируя, и указывая на меня. Случайно замечаю, как во время разговора, небольшой толстенький кошель, переходит из рук в руки. Переписчик помечает нечто в свитке, а купец взбегает на помост: —Достопочтенные господа, мы заканчиваем на сегодня торги. Этого наложника, — кивок в мою сторону, — как уплату налога, забирают в гарем великого и справедливейшего правителя, благословенного и процветающего Мараканда, и его столицы Медаи. — Дядя, мы могли бы получить за него неплохие деньги, — эти торговцы живым товаром все еще стоят рядом, и им нет никакого дела до того, слышу я их или нет. — Почему вы отдали его им? — Не в ближайшие месяцы, племянник, — хитро улыбается дядюшка-торговец. — Они видели слишком много хороших невольников. К тому-же, когда еще выпадет такой шанс похвастаться тем, что наш товар в гареме у шаха. Ну, а теперь, нам стоит поторопиться к каравану… и да, не забыть зайти в ту маленькую лавочку, купить того замечательного черного перца. В Басре на него всегда большой спрос. По знаку купца, меня снова облачают и проводят до телеги. Ехать предстоит на мешках с монетами – это будет самое жесткое сидение в моей недолгой жизни. Моя судьба снова сделала оборот колеса. Каков он – мой новый господин? Удастся ли мне снискать его расположение? Или найти тех, кто будет мне сочувствовать в его гареме, и продолжить тихую жизнь под новой дланью? Все эти мысли кружатся в голове, пока телега, поскрипывая колесами по мостовой, медленно подъезжаем к дворцу повелителя.Она вливается в строй других, таких же, у небольшой, укрепленной железными скобами и решеткой, двери. Оказывается, я не единственное живое приобретение за этот день: на одной из телег лежат свернутые ковры, к другой привязаны клетки с райскими и домашними птицами, за третьей идет пара красивых лошадей. Внутри хозяйственного двора очень суетно: повсюду стража, снуют слуги заведующие этими небольшим муравейником, эконом зычным голосом командует, как расставить телеги. Наконец, когда уже все сделано, и установлен относительный порядок, появляется тот, кого все ждали – главный казначей. Он вплывает во двор важно, не торопясь, оглаживая свой большой живот с болтающейся на золотой цепи печатью. Со знанием дела сверяет свитки с содержимым телег, после чего, благосклонно кивает и наносит оттиск печатью. Помощники казначея разгружают подсчитанное и описанное добро в недра дворца. От его внимательного взора не ускользала ни одна мелочь: вот казначей распинает нерадивых слуг «…аккуратней с хрупкой вазой…»; одобрительно похлопывает по холке мышастую в яблоках лошадь; улыбается, увидев птиц, просит позвать грумов, которые должны отнести их в зверинец шахини, а лошадей в конюшни; важно кивает головой, разглядывая и проверяя плетение узлов ковра; и только дойдя до меня он нахмурился. Сердце кольнуло страхом. Не отправят ли меня назад на рынок, или обслуживать стражников, что еще хуже. —Абдула, кто это? — строго нахмурив черные брови, спрашивает он писца, сопроводившего мою подводу с налогом. —Ферузе, господин казначей, — кланяется Абдула, — новый наложник для гарема. Казначей нахмурился еще сильнее, хотя, казалось, он и так чернее тучи: —Почему ты привозишь наложниц, если должен привезти золото? — Но почтенный, многоуважаемый, справедливейший господин казначей, у них не было достаточно золота. Дела их сейчас идут из рук вон плохо. Распродают гаремы, привезенные из Халиджи, торговцы не могут получить хорошую цену за невольников. — Это не отменяет твоей провинности. Десять плетей, — бросил он стражникам. Бедный Абдула упал к его ногам, моля о снисхождении к себе ничтожному, у которого ума не больше, чем у осла. Но на его стенания никто не обратил внимания. Вместо этого его обратили на меня. После беглого осмотра, из-под все-еще нахмуренных бровей, меня все же сочли годным и решили показать господину, дабы он окончательно определил мою судьбу. Проверив весь остальной собранный налог и оставшись довольным, казначей сам повел меня к правителю. Я шел следом, опустив глаза, созерцая только пол и роскошные ковры в господских покоях. Не могу сказать, сколько мы так плутали по внутренним залам дворца, — мне этот путь показался вечностью. Будучи во власти тревог о своем будущем, вряд ли нашел бы путь назад, несмотря на то, что вырос в подобных лабиринтах и всегда хорошо в них находил дорогу. Наконец, меня остановили над ярко-красной розой на бирюзовом ковре. Там я и застыл, молчаливым комком тревоги. — Благородный наш господин, великий шах Юсуф ос Салтане, разреши твоему ничтожному слуге обратится к тебе, — расшаркался почтенный казначей перед шахом Мараканда. — Фагфур, можешь говорить свободнее, — милостиво разрешил стоящий около окна мужчина. Его глубокий, немного басистый голос звучал, будто он улыбается самым краешком губ. — Да благословит всевышний твою милость. Один из моих глупых писцов, вместо золота, доставил во дворец новое приобретение для гарема. Виновного я уже наказал сообразно его ослиной глупости, а наложницу привел сюда, пред ваши очи о мудрейший и справедливейший. — Хм. Вот как. Что ж, я не откажусь поглядеть, кого всевышний привел ко мне. Оставь нас ненадолго. После того, как казначей удалился, мой будущий повелитель подошел ко мне, скромно стоящему в углу ковра, и велел: — Подними голову и сними платок. Едва я несмело поднял взгляд, по телу побежали мурашки. Ни один наложник не отказался бы служить такому господину. Юсуф ос Салтане был: статен, высок, красив, черноволос и кареглаз, тяжелая богатая одежда не могла скрыть в нем сильного воина, а его проницательный взгляд выдавал умного человека. Захотелось податься вперед в объятья этого сильного мужчины, но вместо этого, едва подрагивающими руками, медленно снимаю платок. Он удовлетворенно улыбается, подбадривая меня на продолжение. Поэтому, вслед за платком идет очередь накидки, затем кафтана. Под ним только топ, скорее разжигающий желания, чем способный что-то прикрыть. Но его улыбка медленно гаснет, будто ее и не было, и на меня смотрят уже другим — очень неуютным взглядом. — Фагфур, каким было наказание доставившему наложника во дворец? —Десять плетей, повелитель, —отозвался стоящий за дверями казначей. —За столь явную глупость, прибавь ему еще десять. — После, этот невероятный человек обратился уже ко мне. — Не бойся, я потом решу, что с тобой делать. Но обещаю – обижать тебя не будут. Джафар! Приготовь ему место в общем зале младших евнухов. Расторопный слуга откликнулся, и тут-же убежал, спеша выполнить поручение. Я же предался невеселым мыслям. Обижать не будут — это хорошо, но оказаться в зале младших евнухов, это уже плохо само по себе. Неужели мной пополнят их ряды? При этой мысли я внутренне похолодел. Еще чего не хватало, я нравлюсь себе такой какой есть. А может у несравненного великого Юсуфа ос Салтане только женщины в гареме, и он сам не знает, что со мной делать? До того, как по всем обычаям стать наложником шаха Аббаса, во время моей учебы у старых бывших наложков, я слышал, бывают такие мужья и жены, которые не возлягут с собой подобными. Если новый господин таков, мне придется очень тяжело в его доме и … —Наверное, потом подарю тебя одному из визирей, — задумчиво произнес шах. Тяжесть, придавившая меня, бесследно испарилась. Слава всевышнему — я подарок. Эту нелепую сцену прервал неожиданно влетевший через небольшой балкон мяч. Я легко поймал его и принялся вертеть в руках. В детстве я любил играть с мечом, но после того, как за мое обучение взялись всерьез, на долгое время про такие забавы пришлось позабыть. Я мимолетно улыбнулся хорошим воспоминаниям — насколько тогда было проще и понятнее. В покой ворвался, буквально влетел отрок младше меня на несколько лет. Хорошенький, темненький, с искрящимися весельем глазами, цвета спелой черной вишни — он не мог не понравится, с такой приветливой и открытой улыбкой. Мальчишка носил короткие волосы, был богато одет, от него веяло беззаботностью — вылитый обласканный наследник. Он, скорее всего, либо сын шаха, либо его племянник. Неловко застыв посреди комнаты, мальчишка перевел взгляд с казначея на шаха: — Простите, что помешал. Отец, можно заберу мячик? Легкая теплая улыбка буквально осветила лицо моего нового хозяина. Я застыл как завороженный, наблюдая превращение строгого повелителя в любящего отца. Нет — если, как повелитель он вызывал трепет, желание склониться пред его величием, быть достойным слугой такого благородного господина, то увидев его любящим отцом, я понял, что пропал. Сердце кольнула непрошенная зависть. Почему одним все, а другим ничего? На меня в жизни не смотрели так тепло, и с такой любовью, как сейчас смотрят на этого мальчика. Захваченный своими переживаниями, я в который раз за день, выпал из действительности, а между тем, почти пропустил нечто важное для себя — судьбоносное, если точнее. — Ну почему Ширин не разрешают больше выходить играть со мной? — вопрошал юный наследник взрослых. — Усама, тетя Ширин выросла — она уже каире[1]. Ей уже не подобает бегать и играть, где хочется — молодым девушкам не место на мужской половине, они должны жить во внутренних покоях. Мальчик насуплено, тяжело вздохнул: —Всюду правила. Мне даже поиграть в мяч сейчас не с кем. Казначей, хитро прищурившись, медленно оглаживая бороду, обратился к шаху: — Мой повелитель, кажется, мы можем помочь беде юного шехзаде. Недавно мы думали, кому подарить невольника – того, что любит играть в мяч. Озадаченно посмотрев на казначея, неоднозначно кивавшего в мою сторону, повелитель, многозначительно улыбаясь, приходит к такому же решению. — Усама. — Да отец. — Скоро ты совсем вырастешь, и тебе надо будет обзаводится собственным гаремом и свитой. Поэтому мы дарим тебе этого невольника. Он любит играть в мяч, и составит тебе компанию. Тогда Усама впервые обратил на меня внимание не как на красивую безделушку, призванную украшать покои. Мы смотрели друг на друга как пара удивленных, незнакомых котов. Меня всю жизнь учили, как служить господину, но…Милостивый всевышний, что мне делать с ребенком? И на все это безобразие взирал с довольным видом старый толстяк Фагфур, пристроивший, наконец, ненужную вещь. После столь непривычно сумбурного дня, меня отвели в будущее пристанище. Это оказались отнюдь не покои младших евнухов, а маленькая коморка, с одним круглым окошком и одним балкончиком, забранным резной решеткой — машрабией. Находился этот закуток за покоями шехзаде. Стоило переступить порог, как навалилась такая усталость, за все последние дни тревог и переживаний, и все, что я успел сделать — это дойти до нового, внесенного прямо передо мной соломенного матраса. Едва коснувшись головой подушки, провалился в глубокий сон — даже не сняв с себя украшения.