Джины Мараканда

Утреннее солнце разгоняло туманную дымку, стлавшуюся по траве и цветочных клумбах. Соловьи и ласточки заливались в предвестии новому дню. Одинокий светловолосый воин брел по саду мимо дворцовых покоев с гулянки в казармы. Догмар шел, покачивая остатки вина в бутылке и напевая веселую песенку. Вчера был праздник во дворце Ираклия в честь каире его дочери Фарангис и все повеселились на славу. Дымчато-серый кот с сиреневой лентой сверкнул на него бирюзовыми глазами из травы и продолжил идти по своим делам. Когда кот подошел к дворцу, то подпрыгнув, пронесся по воздуху как какой-то джинн из сказки. Встряхнув головой, Догмар с сомнением, посмотрел на бутыль в руках; уж не подмешали ли туда опий? Кот же, приземлившись на четыре лапы и напоследок оглядев сад, поспешил внутрь, туда, где его ждал хозяин. Ферузе сидел за столом, и вместо дабира разбирая письма к шехзаде. Он раскладывал их по стопкам: письма на уплату в одну, прошение о милости шехзаде в другую и приглашения на празднества в третью. — Как прошел каире сиятельной Фарангис? — спросил он, не поднимая головы от писем. - Замечательно! Хозяин, а ты знаком с хазнедар-уста гарема, великой Хадидже ос Фереште? Юноша отрицательно покачал головой. — Эта милая ханум угостила меня рыбой и цыпленком с праздничного стола. Она одним своим присутствием утишила сору между икбаль шаха. — Слава всевышнему, на этих гарпий нашлась управа! — Эй, настоящие гарпии обиделись бы, услышав подобное сравнение. — Так их здесь нет, — он весело подмигнул Парвизу. — Казначей Фафур и наш славный шах шептались в саду. Господин Ираклия предлагал Фарангис в кадины[1] для наследника. — Этого следовало ожидать; какой отец не позаботится о будущем своего ребенка? — Невероятно много шума было из-за того, что эмира Атба впервые за восемь лет появилась в платье. Она даже затмила виновницу праздника. Потянувшись, Парвиз подошел к хозяину близко-близко. — А еще я наблюдал, как некий молодой дабир, кажется, его звали Тадж ун Мулук, увиливал от сватовства. Ферузе был рад это услышать, хоть и старался не показывать вида. — Ну, вроде это все, а теперь дорогой хозяин, почеши меня за ушком — я ведь заслужил, — Парвиз нахально забрался ему на колени, и удобно свернувшись клубком, заурчал, стоило начать исполнять его просьбу. * * * Принц Юкимура имел обыкновение вставать с первыми лучами солнца и совершать конные прогулки пока не начало ощутимо припекать. Сейчас он скакал на вороном коне по саду апельсиновых деревьев. Вездесущий морской ветер, игравший в волосах, тысячи лет приносил соль вглубь прибрежных земель, поэтому утренняя роса была с запахом моря. Смешиваясь с ароматом нероли[2] и полевых трав насыщенный воздух переполнял грудь при дыхании. Юкимура, перейдя на шаг, протянул руку и сорвал один из первых апельсинов этого года. Из-за соли все плоды в долинах вокруг Нисы имели особый, неповторимый вкус. Она стояла и ждала его, держа в руках апельсин. Энтари и платок, выпускающий на волю лишь несколько упрямых прядок, цвета сосновой хвои очень шли темноглазой деве. В двух шагах щипала траву ее серая в яблоках кобыла. Ширин обрадовалась, увидев молодого посла. Остановившись, он спешился и отпустил скакуна пастись. Молодой жеребец стал ходить кругами и принюхиваться к кобылке Ширин. — Что я вижу? Прекрасная пери явилась пред моим взором. Девушка улыбнулась хитрой лисицей: — Уж не шехзаде ли из далекой страны явился сделать меня своей невестой. — Возможно, — Юкимура сделал вид, что готовится ее схватить. — А может я разбойник, и собираюсь тебя похитить? Ширин со смехом взвизгнула и побежала от него. Они носились вокруг деревьев, перемежая искренний смех шутками и возгласами радости пока Юкимура не упал на траву, сделав вид, что выдохся. — Быстрая лань, ты все время ускользаешь от меня. Ширин, раскрасневшаяся и очаровательно живая после бега, подошла и присела около посла. Она робко коснулась его ладони. Встретилась с ним взглядом. И в смущении не нашла ничего лучше, как заговорить о пустяках. — А правда, что женщины Кио не прячут лица от чужих мужчин? Он поразился какая же она смелая и неопытная. — Да, правда. — И про тысячу озер тоже, правда? — Да, это тоже чистая правда. Даже больше. Многие рыбацкие деревеньки империи стоят на воде, и люди, живущие в них, могут годами не ступать на сушу. — Разве возможно жить на воде? А не сказку ли ты мне тут рассказываешь? — Сказку? Вроде истории о лесе, выросшем за одну ночь? Нет. Просто в их домах есть одна хитрость — они стоят на сваях. Во время отлива сваи становятся видны и дома стоят как будто… — Как будто на птичьих ножках. —Да. Как будто на птичьих ножках. Засмеявшись Ширин захлопала в ладоши, представляя как на множестве ножек-палочек стоят маленькие, аккуратные домики и к каждому привязано по рыбацкой лодке. А гость из Кио все продолжал рассказывать и рассказывать, чередуя невероятную правду с правдоподобными выдумками. — Еще наши горы задевают вершинами облака… А на севере зимой ходят по рекам и озерам как по улицам… Сон нашего отца императора сторожит соловьиный пол, всякий ступающий по нему вызывает скрип похожий на пение соловья. С каждым словом Ширин удивлялась все больше, как девочка которой отец рассказывает сказки. А Юкимура, желая ее порадовать, все доставал и доставал из глубин памяти новые диковины подстегивая ее воображение. Взглянув на небо, Ширин вдруг прекратила смеяться. На ее лицо набежала печаль. — Мне пора. Нужно вернуться, пока меня не хватились, — сказала она слегка испуганным голосом. Дева отвернулась, высматривая свою лошадь. Тогда Юкимура и увидел, как из-под платка в темных косах мелькнули хрустальные капли на лепестке цветка. Нежный пион из розового кварца в хрустальной росе — одна из заколок, принесенных в дар посольством. От дворцовых сплетников он знал — весь набор был подарен единственной сестре правителя. Перед ним шахиня — Ширин ос Салтане. * * * Красный, синий, золотой, зеленый. Сколько же цветов использовал художник на потолке? Ферузе повернулся на бок. Он давно уже проснулся, но вставать не хотелось. Тело после вчерашнего приятно ныло. Прикоснувшись к припухшим от поцелуев губам, Ферузе вспомнил о вечере. Дабир Тадж ун Мулук неожиданно пригласил шехзаде посмотреть на новых скакунов, купленных им накануне, а потом, когда Усама вдоволь налюбовался ими, предложил остаться и на ужин. Нас провели к столу, на котором стояло множество превосходных яств. Искусные музыканты услаждали наш слух играя на сазе, сетаре и нее. Хозяин все старался подкладывать вкусные лакомства шехзаде еще и еще. Вскоре Усама начал клевать носом. Заметив это, Тадж предложил: — Я не знал, останетесь ли вы на ночь, и велел слугам постелить постель в самом роскошном из покоев моего дома. Простите мою дерзость, шехзаде. Усама кивнул и поплелся за одним из учтивых слуг спать. По кивку головы удалились и музыканты. Мы остались одни. Сидели друг напротив друга и прожигали друг друга взглядом. Но через миг мы уже сплелись в объятьях и осыпали поцелуями, попутно пытаясь скинуть, так вдруг начавшую мешать одежду. — О-ох, да, — прошептал Тадж, когда я добрался руками до его копья страсти. Оно уже стояло готовое в бой, но под моими пальцами еще увеличилось в размере и отвердело. Он нетерпеливо сгреб меня и развязав пояс приспустил мои шаровары соединив наши копья страсти. Весь мир померк, заслоненный пеленой удовольствия. После, когда я отдышался и немного пришел в себя, то увидел, как мой любовник наклоняется надо мной с кувшином масла. Тадж был очень нежен, растягивая и проникая внутрь. Все слилось в переплетении наших тел, и уже не было важно, кто кого ласкал, дарил и получал наслаждения. Он помнил, как Тадж отнес его на руках в свою комнату. А там они продолжили… Ферузе перевернулся на другой бок, смакуя воспоминания, словно лучшую сладость. Тело отозвалось на искру юношеской страсти, и он почувствовал желание повторить хоть малую толику происходившего между ними ночью. Но Таджа рядом не было. Как жаль! В покой вошел слуга, и пригласил спуститься в личный хамам хозяина дворца. Он располагался в пристройке, и входили туда по террасе с видом на сад. Сам хаммам был покрыт изнутри плитами белого в синюю прожилку мрамора и светлой мозаикой. Ароматный пар травяных настоев вербены, розы и сандала манил окунуться и полностью расслабится. Я успел искупаться и привести себя в порядок, когда спустился мой господин. Влетев ураганом в купальню, он оглушил меня новостью, что сегодня я наконец познакомлюсь с драгоценной шахиней. Его тетушка, наконец, вернулась в Нису с пригородной виллы. Мы поехали домой. Там шехзаде ждал верный Анко, который и передал по его требованию, что шахиня Ширин сейчас в птичнике. Туда мы и направились. Для птичника в Бирюзовом дворце было отдельное крыло. Заведовали там всем с десяток евнухов бывших некогда воинами. Щебет, свист и трели были слышны задолго до того, как подойдешь ко входу. Нас впустили, приоткрыв дверь, только чтобы мы могли протиснуться, и сразу же ее захлопнули. Яркими разноцветными пятнами носились во внутреннем дворике мелкие и большие попугаи, соловьи, синицы, иволги и другие птицы, названия которых я не припомнил. Они не могли улететь сквозь натянутые на четвертом этаже слои ткани из мельчайшей сетки. Но в пределах двора были ничем не ограничены. Хозяйка сего чуда попадала туда по отдельной галерее, соединяющей ее покои и птичник. По всей ее протяженности были расположены просторные вольеры с ее личными ястребами, соколами, орлами и совами. Поэтому мелкие птицы, видя хищников, опасались там летать. Евнух Хаким привел нас к одному из этих вольеров и впустил внутрь. Там была семья северных белых сов, вылупившихся птенцов. Но госпожа уже ушла к разочарованию племянника. Сова протестующе защелкала клювом и встопорщив перья закрывая крыльями совят, не сводила с нас взгляда ярко-желтых, как лимоны глаз. Серые комочки пуха, еще слепые, прижались к большой птице ближе. Сверху захлопала крыльями другая северная сова. Мы увидели большую тень, пролетавшую над нашими головами. — Госпожа заходила проведать вылупившихся совят, — сказал Хаким–ага. — Приходите через пару недель, когда они откроют глаза. — Может и придем, — ответил Усама, — если я не уговорю отца разрешить мне путешествие по островам. Мой господин давно мечтал там побывать, но великий шах пока что запрещал по малолетству. Но зная упорный характер наследника можно было сказать; морское путешествие — это дело времени. Когда-нибудь великий шах Юсуф ос Салтане все равно сдастся. — Фрузе, завтра ты идешь со мной на спуск нового флота на воду. — С радостью повинуюсь, мой господин. Мы присели на корточки и несмотря на негодование совы еще немного полюбовались на мохнатых птенцов. Они, наверное, были очень мягкие, пушистые и тепленькие, но Хаким отказался прогонять взрослую сову, и мы так и не смогли их погладить. Их родительница была такая грозная: вспушила все белые с серыми пятнами перья, щелкала клювом и шипела. Сверху на нас по–совиному ругался ее муж. — Ферузе, как думаешь, может, стоит завести свой птичник или зверинец? — И кого вы там будете содержать, господин? Усама задумчиво чешет нос. Я не тороплю его, пытаясь лучше рассмотреть маленького совенка. Его мать мне мешает, пытаясь заслонить его крылом еще лучше. — Тигра, — наконец изрекает Усама. — За тигром, наверное, трудно ухаживать, — цокает языком за спиной Хаким. — И слона. Да, непременно слона! И льва. А еще… пока не придумал, но скоро придумаю. — Господин, — спрашиваю его, — а совы у вас будут? Усама отрицательно качает головой: — Нет, тогда их обязательно будет выпрашивать тетушка Ширин. Потому что у нее нет этих птиц. А зачем заводить тех птиц, которые есть у нее? Шехзаде сунул палец почти к клюву совы нарвавшись на серию яростных пощелкиваний. Он быстро отдернул руку. — Хаким, тебе не кажется странным, что тетушка слишком много времени проводит на загородной вилле? В прошлые годы она почти не уезжала из Нисы. Евнух пожал плечами: — Не дело простому евнуху рассуждать о привычках благородных ханум. Может она нашла там хорошую подругу? кадина[1] – одна из лавных жен в гареме, выше ее по статусу только экономка гарема и мать мужа. Сами кадины тоже различались по старшинству; вторая и последующие всегда были немного ниже первой. Обычно этот статус присваивался икбаль родившей ребенка, или свободной женщине, вышедшей за господина гарема замуж. нероли[2] – цветы апельсинового дерева или померанца.