Джины Мараканда

Его сильные руки подняли и понесли над полом. Оказавшись на мягком ложе, на шелковом покрывале, в плену у сильных рук и горячих губ, всем существом тянусь за ним. Отвечаю лаской на ласку, сплетаю из своих рук клеть, в которую заключаю его сильное тело. Чувствую под кончиками пальцев игру мускул, поглаживаю могучую спину моего любовника начиная от лопаток до поясницы. Он начинает таять, растворяясь, как дым в воздухе. Отчаянно тянусь за ним, пытаясь вернуть ускользающее удовольствие и…. сваливаюсь с дивана на прохладный пол. — Хозяин, поменьше читай Насреддина[1] на ночь глядя, спать будешь крепче, — проснувшийся Парвиз опять свернулся клубком и зевнув закрыл глаза. «Да не читал я Насреддина» - хотелось сказать в ответ, но я промолчал. Во всем виноват подлый Тадж, он три дня назад поцеловал меня и с тех пор я лишился покоя. Я думал о нем целыми днями, а он даже весточки не прислал. А теперь вот этот сон. Мысленно послав все к шайтану, накинул на плечи кафтан, решив проветрить голову от ненужных мыслей в саду. Время уже перевалило за полночь, и последняя сирень обволокла своим ароматом все кругом. Совсем недолго осталось любоваться ее пышными гроздьями цветов — отцветает, уступая место жасмину. Издали доносятся ритмичные поскрипывания и постукивания, будто ветка о ветку трется, шелесты качающейся на сильном ветру кроны. Странно это — ведь ветра нет. Иду в ту сторону. Под тихое стрекотание кузнечиков и песнь лягушек из пруда, темные плотные тени с азартом обтрясали созревшую черешню. — Эй, вы! — крикнул им и запустил в них камнем. — Бежим, — раздалось с их стороны. Они поспрыгивали на землю, и похватав за концы платки с опавшими ягодами, пустились наутек. Ну вот и стало ясно, что старейшина был прав; черешню действительно трясли и воровали. Надо будет ему сказать при случае. * * * Вернулся из военного лагеря шехзаде и меня больше не отправляли к Тадж ун Мулуку. Дни вновь стали заполнены занятиями с атабеком Хадием, книгами, верховыми прогулками и играми. А еще попаданием в неприятности, как в том случае с новой картой Мараканда. Усама уже давно хотел взглянуть на подарок картографов Нисы отцу. Но карта лежала в кабинете шаха, который был обычно заперт на ключ, и шехзаде не разрешалось туда заходить. Но в один из дней мы проходили мимо и дверь оказалась открыта. Усама развернулся ко мне и сказал: — Ферузе, постой на страже. Я быстренько гляну на новую папину карту. Если кто будет идти… — Я мяукну по-кошачьи. Усама заговорщицки улыбнулся. Так я стал возле двери, просматривая в щелку галерею с балконами и нишами, а мой господин развернул на столе карту. Честно, мне и самому хотелось на нее взглянуть. Говорили, она нарисована золотыми и серебряными красками, а на полях украшена изображением тридцати трех джиннов из легенд, которые служили древним правителям Мараканда. Может, после того как Усама налюбуется, и я смогу одним глазом взглянуть? — Мяу! Сзади раздался звук чего-то разбивающегося на осколки. Я обернулся. Шехзаде в растерянности стоял над разбитой вазой. С укором посмотрев на так некстати появившегося Парвиза, я прижал палец к губам. Издали послышался голос шаха. Надо было все делать быстро. Схватив в охапку кота–джинна и прошептав ему на ухо «прости», я поставил его на место вазы и, выскользнув наружу с господином, прикрыл кабинет. Мы успели вовремя. Отец Усамы прошел мимо, не заметив, как мы затаившие дыхание, наблюдаем за ним из-за резной машрабии на балкон. Вот он отпускает визиря Сабура ун Яхья с поручениями, вот открывает дверь и входит в кабинет…вот закрывает ее с той стороны… — Кто пустил сюда кота? — раздается по дворцу его громкий крик. В тот раз нас не то, что не наказали, а даже не заподозрили, что это были мы. Парвиз тоже вышел сухим из воды – он же кот. Но еще долго он показывал мне, как презирает меня за тот поступок. Он даже некоторое время вообще со мной не разговаривал и не приходил спать в нашу комнату. Именно благодаря его обиде я и пропустил момент, когда дабир Тадж ун Мулук познакомился с шехзаде. Это меня не удивило. Ведь господин дабир обладал талантом нравится людям. Он затрагивал в беседе струны души человека, узнавал его нужды и устремления. А затем умело использовал эти знания для выгоды обеих сторон. Улыбаясь самой очаровательной улыбкой, он быстро становился всем другом. И нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный день я вновь стал под начало Тадж ун Мулука. А произошло это так. Одним вечером господин дабир поведал новому другу, что из-за нехватки времени не сможет дальше находиться в обществе так горячо любимого им шехзаде. Назавтра меня отправили в канцелярию к Тадж ун Мулуку. А там он велел мне собираться к выходу в город. Мне надо было спрятать косу под тюрбан и взять в комнате сумку с письменными принадлежностями. Проходя через сад, только-только высушенный от росы солнцем, я увидел в тени одного из абрикосовых деревьев старейшину мандахов и выразил ему свое почтение. Услышав, куда я собираюсь, эфенди Сиямак сказал: — Подождите меня — я тоже пойду. Стало любопытно, какой магией он будет отводить глаза людям; он же зеленый, как лягушка из пруда. Но по тому, как уверенно он направился к беседке, в которой принимал нас с Парвизом ночью, я уверился, он делал это много раз. Войдя внутрь, мандах вытянул на середину, еле тлеющую жаровню. Залез в подпол и перебрал там щербатые горшки с непонятным содержимым. Когда вернулся, он высыпал пару пригоршней черного порошка на жаровню, и из нее повалил черный густой дым, как ни странно, совсем не пахнущий гарью, а пахнущий петрушкой. Почтенный мандах вошел в это облако и, покрутившись там, внутри него, распределяя дым по всему телу, вышел черный, как эбеновая статуя. — Вот, это да! — восхитился я. Густая чёрная борода лежала волосок к волоску, даже глаза сверкали как два черных обсидиана. Только одежда осталась безукоризненно зеленой, без единого пятнышка копоти. — Ферузе, ты ничего не забыл? — вернул меня на землю преобразившийся старейшина. — Ах да… — и я опрометью бросился в свою комнату, так что пятки засверкали. Господин дабир был недоволен пополнением нашей компании. Весь день между посещениями лавок ювелиров, портных и ковроткачей Тадж неодобрительно косился на старейшину. Самого же почтенного мандаха это мало волновало; он азартно торговался за серьги с ювелиром, общался с людьми на улице и в лавках, и всюду у него были знакомые, казалось, его знает весь город от простого водоноса до начальника стражи. После того, как мы обошли всех на сегодня, старейшина Анбарийя попросил Таджа ун Мулука, припомнив ему старый должок, оставить меня с ним. И господину дабиру скрипя зубами и ворча: «Я отвечаю за этого невольника перед его хозяином…» пришлось меня оставить. Мы распрощались под старой оливой, и старейшина повел меня показывать другую — магическую Нису. Прежде всего, мы зашли в чайхану, которая ничем не отличалась от остальных подобных на улице. — Хозяин этой чайханы из рода джиннов? — в предвкушении не смог сдержать я любопытство. — Да нет, он обычный человек. — Тогда зачем мы здесь? — Я подумал, было бы неплохо перекусить – время то обеденное. Лепешки здесь просто чудо как вкусны, а халва, что они подают к чаю, чисто мед, а не халва. «Ладно, — подумал я, — немного передохнуть не помешает». Тем более что халва здесь оказалась и правду просто пальчики оближешь. — Давненько не виделись, Смямак ос Анбарийя, — поздоровался подошедший огромный черно–белый котище. От неожиданности я закашлялся, хлебнув не в то горло чай. — И тебе добрый день, Маликшер ос Фаррухан. Познакомься, этот юноша по имени Ферузе первый за четыре сотни лет хозяин джинна. Котище обошел меня по кругу, принюхиваясь и присматриваясь. Сделав свои выводы, он сел на подушку обвив хвостом лапы и сказал: — Вот оно как. Очень необычно. Юноша сколько столетий вашему джинну? — Я не знаю. Он сел с опешившим видом: — Как не знаешь? Наши обычно этим в первую очередь хвастаются. — Парвиз мне не рассказывал; ни сколько ему лет, ни о своем прошлом. — Но, он же пользовался магией, когда ты ему приказывал? Может, хоть обличье менял? — Нет, он ничего такого не умеет, и никогда не менял при мне свое обличье. — Юноша, тебя могли надуть. Мелкие шайтаны втираются в доверие к людям, выдавая себя за благородных джиннов и мандахов. Немедленно избавься от этого лжеца. — Друг мой Фаррухан, — обратился к нему старейшина, — Парвиз действительно принадлежит к роду джиннов, но он еще слишком молод, и не достиг и первой сотни лет. С каждым ответом растерянность на кошачьей морде Маликшера Фаррухана росла все больше и больше. — Но такие молодые они не покидают семью. Только если случилась беда. Где вы встретились с ним? — Я подобрал его на улице в Медаи. И мне, кажется, он не хочет пока раскрывать свое прошлое. Котище вздохнул и, как нормальный кот принялся задумчиво вылизывать лапу. Старейшина Анбарийя тоже выглядел серьезным и задумчивым. Я почувствовал необходимость хоть на словах встать на защиту своего джинна: — Неважно полезный Парвиз джинн или нет. Я стал его хозяином не потому, что искал выгоды. По крайней мере, из него получился хороший друг и шикарный кот. Котище, обхватив себя лапами, скрутился в клубок, и начал издавать странные булькающие звуки, в которых я не сразу разобрал приглушенный смех. Отсмеявшись, он вполне добродушно замурчал: — Сколько столетий живу, а ты только четвертый человек на моей памяти, кому не важно, насколько могущественный его джинн. — Никогда не думал, что чем-то отличаюсь от других людей. — Однако остальным всегда от джиннов что-то надо: богатство, власть, могущество, некоторые даже пытались с нашей помощью влюбить в себя, что довольно большая глупость, джинны не обладают подобной властью над чувствами. — И слава всевышнему, не хватало еще боятся приворотов от вашего племени. — А ты мне все больше нравишься, Ферузе, — мурлыкнул Маликшер ос Фаррухан и потерся о меня мордочкой. В знак доверия я почесал его за ушком, как неоднократно делал с Парвизом, и господин Маликшер приятно заурчал. «Я все больше осваиваюсь в их мире» — стоило поймать эту мысль за хвост, как одолели противоречивые чувства. Мы ведь живем с племенем джиннов хоть и на одной улице, но мы не знаем об их делах и не имеем, ни откровенной дружбы, ни понятия о том, с кем говорим каждый день. Осознав эту пропасть, я был одновременно в смятении и испытывал удовольствие, как приобщенный к тайне недоступной другим. — Вот ты где Мурлыка, — маленький сын хозяина чайханы без стеснения сгреб в охапку почтенного джинна, — пойдем, я покажу тебе, какую игрушку подарил мне папа. И мы стали свидетелями, как благородного джинна Маликшера ос Фаррухана непочтительно называя Мурлыкой уносит, жмякая как любимую игрушку, обычный малыш. Думаю, ему было очень неловко. Старейшина Анбарийя вздохнул, как тяжело уставший крестьянин, оглядывающий очередное невспаханное поле: — Ферузе, надеюсь, ты понимаешь, в каком положении оказался? Общество джиннов изменяется не так быстро, как людское и им будет трудно принять тебя и Парвиза. Что же касается людей… — Я понял — тайна джиннов должна оставаться тайной. — Хорошо, очень хорошо, — чернокожий старик отечески погладил меня по плечу. — Будь осторожен Ферузе, мы переходим пропасть по волоску. * * * Время ссыпалось вниз песчинками в песочных часах. Настал день каире ясноокой Фарангис и шехзаде Усама с отцом шахом во главе небольшой, но очень пышной процессии отправились по улицам Нисы к дворцу главного казначея, носившему имя «Сад для соловьев». Шах в лазурном кафтане, расшитом жемчугом и серебряной нитью, обозревал с высоты серого в яблоках жеребца, как выстраивается колонна из четырех совершенно одинаковых карет икбаль и главной дамы гарема хазнедар-уста. За ними следовали верхом многие эмиры и визири, не имевшие счастья обзавестись домом в Нисе. По бокам колонны встали конные воины алаи и они двинулись в путь. Я провожал их, стоя среди приближенных слуг на крыльце дневной части дворца. Исполненные достоинства и веселые они проезжали мимо нас, улыбаясь, и шутя друг с другом. Когда мимо проезжали кареты, я заметил, как с крыши одной из них свисает знакомый кошачий хвост. Джинн тоже решил взглянуть на праздник. Наверняка завтра Парвиз расскажет мне обо всем интересном или том, что ему покажется интересным, даже если я буду просить его молчать. После того как за последним алаем закрыли ворота, все быстро разошлись. Прихватив очередной свиток из тех, что задал прочесть мудрый атабек Хадий, я направился в сад, надеясь отыскать старейшину Анбарийю; ведь все прошлые наши встречи случались именно в саду. Слуги дворца знали его в человеческом обличье как смотрителя садов главного над дворцовыми садовниками. Но, похоже, в этот день старейшина мандахов толи не желал меня видеть, толи был занят где-то в другом месте. После длительных блужданий я так и не смог его найти. Уже совсем разочаровавшись и направив стопы в медресе шахзаде, я столкнулся с ним в личине черного мужчины. И его глаза были полны укора и осуждения: — Ферузе, что я тебе говорил об осторожности? — Но я хотел встретиться с вами, а не искал незнакомых джиннов. — Я один из главнейших мандахов в Нисе и ко мне постоянно обращаются разные джинны, ифриты, дэвы, пери и прочие духи. Неужели ты хочешь подвергнуть свою жизнь и жизнь Парвиза опасности из-за прихоти видеть меня? Я, конечно, польщен таким доверием, но… боюсь, многие не оценят. — А как же господин Маликшер ос Фаррухан? — Он глава общины джиннов, что раскиданы по всей Нисе. Ему я должен был сказать. — Но, если что-нибудь случится с Парвизом я даже не смогу ему помочь. Если он заболеет, я не смогу его сам вылечить и к людским лекарям его не понесешь. Джиннам ведь надо свои, особые лекарства. Или если с ним случится несчастье…. Старейшина поднял руки в успокаивающем жесте ладонями вверх: — Я понял тебя, понял. Есть один специальный навык позволяющий заметить духов. Хотя это может быть сложно для человека, но в древности были люди им овладевшие. Хмм… хоть и не хотелось, но придется тебя научить ему. Этот навык — чтение ауры. Старейшина нахмурился, всем своим видом показывая, как осуждает то, что вынужден делать, и то, как я загорелся, услышав об особом умении. — Его очень непросто освоить, поэтому каждые семь дней мы будем встречаться в дневной час отдыха около пруда. Мы прошли по залитому солнцем полю трав к дальнему хорошо просматриваемому во всех сторон пруду. На его синей поверхности, белыми облачками покачивались, благоухающие кувшинки. Несколько цапель на мелководье вглядывались в воду пытаясь рассмотреть мелкую рыбешку. Старейшина и я уселись на траву и то же сделали наши отражения, покрытые рябью от легкого ветерка. — Все живое обладает особой энергией, — начал объяснять господин Анбарийя. — Эта энергия излучается в мир и обладающие особым зрением могут видеть ее в виде разноцветного ореола – ауры. У духов тоже есть аура, и она, как бы это сказать… на первый взгляд похожа на человеческую, но сильнее и многослойнее. Я не думаю, что смогу научить тебя видеть ауры, но чем шайтан не шутит – вдруг получится. Ферузе, видение ауры кажется простым только тем, кто уже умеет их видеть. Поэтому, прежде всего, запомни — силой ты этого не достигнешь. Чтобы видеть нужно, достичь единения с миром и лучший способ для этого медитация. — Прадедушка, что ты делаешь? — возмутилась длинноногая серая цапля. — Разве хорошо учить этому человека? — Правнучка, зачем ты показалась Ферузе на глаза? Разве я не запрещал с людьми говорить? — Запрещал. Но только он и так уже знает про наше племя. И вообще вам с дядюшкой Фарруханом можно, а остальным значит нельзя? – она топнула ногой, подняв брызги и распугав головастиков. Потом цапля взмахнула крыльями, сделав поклон. — Я Фарах Азамат ос Анбарийя, рада приветствовать первого господина джинна за последние четыре тысячи лет. Надеюсь вы простите подобную дерзость обычной девчонке из мандахов,Ферузе эфенди? [1] Ходжа Насреддин — фольклорный персонаж мусульманского Востока и некоторых народов Средиземноморья и Балкан, герой коротких юмористических и сатирических миниатюр и анекдотов, а иногда и бытовых сказок.