Don’t act so tough to hide your blush (Those rose cheeks are what get me so weak in the knees)

Сейчас, в доме Тинна, пока не в их с Ганом квартире, в которой они будут жить вместе только со второго курса университета, в его просторной комнате, на его большой и мягкой кровати очень тепло. Их любящие прикосновения, долгие поцелуи и тихие слова. Переплетённые ноги и руки. Ган касался носом шеи Тинна и изредка, дразнясь, целовал в шею. Тихо посмеивался, когда чувствовал, что Тинн немного сжимается и приподнимает плечи в смущении, и видел, как пальцы с силой обхватывали руль велосипеда. Обнимал лишь сильнее, скользил руками по его талии и шептал: — Хорошо следи за дорогой, Ай’Тинн.   После поездки на велосипеде, палящего яркого солнца, духоты и жары, отдыха на пляже, короткого поцелуя на кухни Тинна, чьи родители планировали отсутствовать ещё два дня, отъехавши в другой город, вспотевшие и раскрасневшиеся они стояли и прижимались друг к другу, держась за немного влажные ладони и просто улыбаясь. Тинн потянул Гана: — Пойдёшь в душ? Ган опустил глаза на рубашку Тинна, приоткрывающую его грудь, посмотрел на скользящий от шеи к ней пот и на его широкие плечи. — Сходим вместе? Тинн сглотнул. В душе Тинн, весь нервный и смущённый, взглянул на Гана из-за лезущих в глаза волос. Отчего-то это было так неловко. Ган стоял к нему боком, его лицо было влажным и покрасневшим, глаза прикрытые, и сам он был расслаблен и спокоен. Пена стекала по его шее, скользила ближе к груди, потом к пупку, к бёдрам, а потом ещё ниже и ниже. Тинн опустил голову, и мыльная пена вместе с водой поползла вниз, к его ногам. Ему стало вдруг стыдно, что он так внимательно рассматривал Гана, без спроса и… и он поспешно отвернулся. Но вода резко выключилась и, когда Тинн поднял глаза, он увидел перед собой Гана, его румяные щёки и покрасневшие уши. Он улыбался. — Ты на меня так смотришь каждый раз, — прошептал Ган. — Могу я тебя поцеловать? Ган приблизился к лицу Тинна и посмотрел в его глаза. Тинн нервно сглотнул и, когда он быстро кивнул, Ган положил руку на его щеку и, быстро приблизившись, поцеловал прямо в губы. Влажная рука на мокрой щеке соскальзывала, было слегка липко, а губы с силой сталкивались, и было страшно, смущённо, но тепло и приятно. Тинн не пытался приблизиться ближе, он крепко сжал глаза и только лишь слегка-слегка пододвинул лицо к лицу Гана, чтобы их губы соприкоснулись ещё сильнее. Он не мог положить руки на его лицо, на плечи, куда так хотелось, на талию или бёдра; они были голые, и свежий запах от их помытых волос и чистых тел так приятно щекотал нос, что Тинн почти смог расцепить руки, которые сжимал, и дотронуться до его плеч, его шеи, его живота, но смущение и какое-то новое, горячее, разжигающее чувство горели внутри, и он стоял на месте, шевеля только губами. Но Ган схватил его за бёдра, потянул на себя, и они столкнулись бёдрами и местом там, ниже. Он держал его, и Тинн тянулся ему навстречу. Он не мог ни о чём думать, лишь о том удовольствии, которое горячило сейчас тело и о том глубоком чувстве, из-за которого Тинн так глубоко целовал Гана. Когда Ган разъединил их губы, он был ещё красивее, чем раньше. Губы припухшие и красные как и его щеки, дыхание глубокое и быстрое, из-за которого грудь поднималась и опускалась, и его взгляд, его взгляд был нежным, полным любви и обожания. — Я тебя люблю, — говорили они в унисон. — Так тебя люблю. Когда же они просто целовались, касались ладонями только лиц и шеи, Тинн делал это нежно, совсем аккуратно. Он легко касался его плеч, и Ган, раскрывший губы и принимающий другой поцелуй, чувствовал только мягкое тепло на губах, которое не разжигало, а просто успокаивало. После медленного поцелуя Тинн смотрел на него с такой нежностью, что Ган целовал его ещё и ещё. — Я тебя люблю. — И я тебя люблю. ***   — Ты же так замёрзнешь, — бормотал Тинн, — а потом ещё заболеешь. Заболеешь, придётся пропустить учёбу, выступления в баре, репетиции…А вдруг и горло заболеет? Тогда точно никаких репетиций. А концерт на следующей неделе? Прослушивание? Тогда всё придется переносить. А если придётся переносить, они подумают, что ты некомпетентный. Но это же неправда! Конечно же неправда, — Тинн всё говорил и говорил. — А как же я? Я же не смогу услышать, как ты поёшь… Больное горло же будет… Ган широко улыбался, «как мило» — думал он, «мило, мило», приподнялся на носочках, потянул лицо Тинна на себя, охватив его щёку ладонью, и поцеловал нежно и сладко, не сдерживая улыбку. Потянулся рукой к его шее, затылку, коснулся его волос, немного сжимая их между пальцами. — Так мило, — всё думал он. — очень мило. Он любил, когда Тинн так бормотал. Тинн от удивления и от застывших на языке слов, слегка выдохнул и приоткрыл губы. Притянул к себе Гана за талию, совершенно забыв о чём был разговор и о том, что он хотел сказать. Мягко касался его и продолжал целовать, придерживать, целовать… И когда Ган отстранился, отводя лицо, Тинн с ещё прикрытыми глазами снова потянулся к нему, потянулся к его губам, продолжая целовать, держать за бедра, проскальзывать пальцами под футболку, осторожно касаться живота и желать большего. Подхватить под бёдра, всё целуя, облокотиться о стену, усадить на стол, вставая между разведёнными ногами, касаться его спины руками, касаться поцелуями его шеи, а потом, глубоко дыша, соприкоснуться лбами. Так нежно. Ган с приоткрытыми, распухшими от поцелуев, покрасневшими губами, резко притянет Тинна к себе, приподнимет бёдра, и они соприкоснутся, прижмутся друг к другу, и Ган, прикрыв глаза, сжимая волосы Тинна между пальцев, громко застонет, снова потянется за поцелуем. Тинн снова подхватит его, приподнимет, прижмёт к себе и всё будет шептать между поцелуями его имя: «Ган… Ган…». Понесёт в сторону спальни, к кровати, где Ган будет его дразнить, прикусывать мочку уха, целовать и, игриво улыбаясь, заводить его руки над головой, садясь ему на бёдра. — Ган… Сейчас, в их квартире, пока не в доме с бассейном, который купит для них с Ганом Тинн через много лет, в не очень большой комнате, на их мягкой кровати очень тепло. Их любящие прикосновения, долгие поцелуи и тихие слова. Переплетённые ноги и руки. И от этого всего, от тихо сопящего на груди Гана, от его расслабленного, красивого лица, от этой сбывшейся, казавшейся когда-то невозможной мечты, слёзы медленно потекут из глаз Тинна. Он лежал на спине, молча, и только губы у него слегка дрожали, когда слёзы продолжали стекать по вискам и падать на подушку. Ган немного поёрзал и прижался щекой к его груди, где сильно стучало сердце. — Спокойной ночи, Ган, — прошептал Тинн, убирая волосы Гана с его глаз. — Хороших тебе снов, — он немного помолчал, а потом добавил: — любовь моя.