Путь

В нескольких предложениях, что такое Евангелие? Кроваво-скользкие ладони, ноги, скользящие по расколотой сосне, плоть, разорванная терновым узлом. Жизнь, от которой отошли, медленно и мучительно. Освобождение от страха. Жало благодати. Смерть, пережитая и побежденная. Предсказывающая, видящая и говорящая. Работа божественного, что живет в человеке, который страдал жестоко и ужасно только для того, чтобы вопрос был задан. Чтобы знать. (он знает все эти вещи, но все еще не понимает. не полностью) Когда вы были спасены? Руки сцеплены вместе в детской молитве. Ослепительный свет комнаты со слишком большим количеством голосов. Музыка, пульсирующая и возбуждающая биение его сердца в ритме чего-то, выходящего за пределы его самого. На этот вопрос нет ответа. (он не совсем помнит) От чего вы были спасены? Глаза сжаты, колени болят, губы дрожат. (нет) Он убирает руки, и кровь Христа проливается по нему, обжигая его кожу. (он не хочет этого говорить. не заставляйте его говорить это. он до сих пор не понимает. каков ответ?) - Пусть ни один камень не останется нетронутым, ни один уголок нашей жизни не останется недосягаемым, - его рот чувствует сухость и липкость, язык прикован к словам страниц, которые, как он знает, он должен запечатлеть в памяти, - Господь, открой нам всем глаза на величие и достаточность Евангелия. Мы благодарим тебя за твой Дух и за то, что ты позволил нам собраться сегодня вечером, чтобы изучить твое Слово. Во имя Иисуса мы молимся, аминь. - Аминь, - бормочет маленькая группа неровным хором. Чанбин открывает глаза и опускает руки. ты уверен, что тебе не нужна помощь с переездом? словно ты бы поднял хоть палец, чтобы нести что-то лоооол хорошо, повеселись, разбирая десятки своих чемоданов тебе все еще нужно помочь с перевозкой или как все нормально, меня подберет сестра увидимся позже да, увидимся Положив свой телефон в карман, он оглядывается, задаваясь вопросом, должен ли постучать, или позвонить в дверь, или что-то в этом роде. Его новому соседу по квартире было сказано, что он подойдет около одиннадцати и просто войдет, дверь будет открыта – сейчас чуть больше одиннадцати, а Чанбин все еще стоит снаружи в коридоре с двумя сумками и тремя картонными коробками, полными дерьма, ради которого он не хотел совершать вторую поездку домой. Не совсем десять чемоданов, но Хёнджин всегда был склонен к чрезмерному преувеличению, во всяком случае. Чанбин снова осматривает коридор. Ни шагов, ни голосов. Хорошо. Он двигается, чтобы постучать, и именно тогда дверь резко открывается со словами: - Привет! Ты рано! Это первый раз, когда Чанбин увидел своего будущего соседа по квартире. Что-то в том, как он улыбается, широко, ярко и с ямочками, застает его врасплох на внезапное мгновение. - Я вовремя, - говорит Чанбин, быстро приходя в себя, - Ты тот, с кем я переписывался? - Да-да, это я, - он протягивает руку, и Чанбин пожимает ее. Красочные бусины браслета на его запястье стучат друг по другу. - Крис Бан, но ты можешь называть меня Чаном, если так будет проще. О, позволь мне помочь тебе с вещами… - Спасибо, я могу сам… - Не волнуйся, все в порядке, да, я помогу. С помощью Чана коробки сбрасываются в пустой комнате, ближайшей к входной двери. Это маленькая комната, но Чанбин ожидал этого. Это намного приятнее, чем другие места, что он видел, учитывая обстоятельства. Он никогда раньше не жил вдали от семьи, поэтому все кажется ему совершенно новым. Незнакомая кровать, пустой шкаф, подержанный стол, но чистый и незагроможденный. - Спасибо, - говорит Чанбин, опуская свой рюкзак на кровать, - Другой парень еще не приехал? Чан слегка смеется, потирая заднюю часть шеи. - Хм, да, об этом… - говорит он, - Он передумал в последнюю минуту. Мы будем только вдвоем, - Чанбин моргает. - Дерьмо, - говорит он, - Погоди, но арендная плата… - На самом деле, я собирался поднять этот вопрос, но я хотел подождать, пока ты заселишься. Но, поскольку мы сейчас говорим об этом… - Чан прикусывает губу, - Я готов покрыть стоимость третьей комнаты. Я могу себе это позволить. Не то что бы я выпендривался или что-то в этом роде, правда, просто моя семья сейчас не очень беспокоится о деньгах, и у меня довольная приличная работа. Мне просто интересно, не будешь ли ты против отсутствия третьего соседа, как мы первоначально договаривались… и не против ли ты, если я превращу третью комнату в студию. Студия? Брови Чанбина взлетают вверх. - Студия, - вторит он, - для чего? - Для музыки, - говорит Чан, и на его лице появляется маленькая улыбка, - Я учусь в консерватории. Он не помнит, чтобы видел какие-либо инструменты в гостиной, когда входил. Только обычная мебель – полки, заполненные книгами и статуэтками, фотографии в рамках, которые он не разглядел, диван с радужным одеялом поверх него. - Гитара? Фортепиано? - И то, и другое, да. Но я учусь в отделе композиции. Между ними повисает тишина, пока Чанбин осознает его слова, а после говорит: - Раздели арендную плату со мной. - Извини? - голова Чана наклоняется, будто он сомневается в услышанном. - Раздели арендную плату со мной, - повторяет Чанбин, - И позволь мне использовать ее тоже. - Ты тоже занимаешься музыкой? – лицо Чана сверкает от восторга. - Хм, - кашляет Чанбин, внезапно чувствуя себя немного смущенным, - Я… Я хочу, - он смотрит на ближайшую к его ногам коробку, что до краев заполнена учебниками, которые заставляют его чувствовать головокружение от простого взгляда на них, - Но мои родители… они хотели, чтобы я изучал инженерное дело. - Аа, - тихо тянет Чан, понимая его, несмотря на то, что встретился с Чанбином менее десяти минут назад, - Да, я понимаю тебя. - Ага, - Чанбин прочищает горло, - Так что, например, мы могли бы разделить ее, если ты не возражаешь. - Чувак, - говорит Чан, снова улыбаясь, возвращая ямочки, - Мне нравится работать с людьми. Конечно, я не возражаю. Ты играешь на чем-нибудь? Мои клавишные в твоем распоряжении, чувак. Не стесняйся использовать их в любое время. - О, - произносит Чанбин. Это смехотворно щедро с его стороны, - Черт. Ты всегда такой милый? Лицо Чана приобретает розовый оттенок. - Ну, вроде как, - говорит он, прикрывая рот одной рукой, - Это из-за семьи, я думаю. Мы очень простые люди дома, - есть что-то в том, как он говорит последнее предложение, но ему не нужно гадать, потому что Чан добавляет, - Я из Австралии, - он даже делает маленький жест рукой для акцента, сгибая три пальца, оставив торчать большой палец и мизинец. - Круто, - говорит Чанбин искренне. Это многое объясняет, - Ты очень хорошо говоришь по-корейски. А я, эм, просто отсюда. Ничего особенного, на самом деле. - Я так и подумал, - смеется Чан, - И да, спасибо. Я вырос, учась языку у семьи. Они были не очень счастливы, когда узнали, что я хочу приехать сюда учиться, но я все равно это сделал. - Слишком далеко от дома? - Да, - говорит Чан, предлагая Чанбину следовать за ним из комнаты, - Я старший брат. Знаешь, как к нам относятся родители. Чанбин знает. Когда его сестра упомянула, что хочет переехать к своим лучшим друзьям, чтобы быть поближе к школе, их родители закатили скандал. Он считает, что отделался сравнительно легко. Спасибо, что родилась первой, думает он, посылая мысль своей сестре. - Так что да. Твоя комната, моя комната. Это третья комната – студия, - Чан усмехается ему, - Гостиная, кухня – маленький уголок там. Мусорные баки и стиральная машина находятся за дверью, - он проводит Чанбина туда, где есть все, от тарелок до мыла и какой-то случайной каши, которую, по его словам, Чанбин может просто съесть, если проголодается в три часа ночи. Это самый забавный тур по квартире, в основном из-за того, как Чан относится к вещам, забывая правильные названия для половины из них и используя английский язык, определенно пытаясь не облажаться перед Чанбином. - Вот и вся квартира. О, и твой дубликат ключа лежит на столе. - Спасибо, - кивает Чанбин, - Здесь довольно уютно. И кажется просторно, так как нас всего лишь двое. - Здесь определенно может поместиться человек восемь, - улыбка Чана внезапно падает, брови медленно нахмуриваются, - Эй, хм. Ты не против, если я как-нибудь приведу сюда чуваков? Когда тебя здесь не будет, разумеется. - Да, - пожимает плечами Чанбин, - Приводи своих друзей когда захочешь. - Я имею в виду не друзей, - Чан прикусывает губу, - Я имею в виду, например, свидания? Но на самом деле, это происходит не так часто, если честно. Ход мыслей Чанбина полностью останавливается. Чуваки услужливо повторяет его разум, и маленькие кусочки начинают складываться вместе. Радужное одеяло. Браслет на запястье с английскими буквами P-R-I-D-E поперек бусин. Он говорит о том, чтобы привести других парней. Парней, которых он- - Оу, - говорит он, - ты гей? Чан выглядит немного смущенным. Его взгляд падает на крестик, висящий на шее Чанбина. - Да. Я гей. Ты… тебя это напрягает? - Нет-нет, то есть, - Чанбин сглатывает, - Это нормально. Ты – это ты. Просто я христианин, - говорит он, и вроде бы это все объясняет. Так и есть, но, вероятно, только для него. Чанбин просто никогда не встречал никого, кто открыто признавался бы в этом раньше. - Да, - произносит Чан, - Я вижу, - он заметно расслабляется, напряжение сходит с его плеч, так как Чанбин сказал, что все в порядке. Это нормально, так и есть. Его это устраивает. У него нет причин напрягаться из-за жизни с парнем-геем. Это совершенно нормально, - Верно, так. Займешься распаковкой? - Конечно, - говорит Чанбин, - Спасибо за то, что показал мне все вокруг. Я почти уверен, что мы поладим. - Разумеется, - улыбается Чан, исчезая в своей комнате. Его вещи все еще там, где он их оставил. Чанбин срывает упаковочную ленту с коробок, начинает вытаскивать одежду из чемодана, чтобы переложить ее в ящики комода рядом с кроватью, и расстегивает рюкзак, чтобы достать ноутбук. Он кладет его на стол, затем смотрит на Библию, расположенную между его бутылкой с водой и зарядным устройством. Он осторожно ставит ее на свой стол рядом с ноутбуком, затем возвращается за зарядкой. Он не думает об этом. Не сейчас. - Грех приводит к смерти, - тон лидера их группы тверд, не оставляет места для споров, - Кровь тех жертв, которые были принесены в древние времена, напоминает нам о тяжести греха, верно? Но подумайте об этом. О том, что кровь текла от этих жертвоприношений, а не от самих грешников. Бог любит своих детей, Бог хочет, чтобы все они пришли к покаянию. Мы заслуживаем Его гнева, но Он отказывается дать нам то, что мы заслуживаем. Так ли это? Ну. Чанбин до сих пор не совсем понимает это. Он держит большой палец в углу своего блокнота, ручка заправлена в спиральный переплет, неиспользованная и забытая на последние двадцать минут. Насилие, злость, праведный гнев. Не кулак в живот или повышенные голоса, а истинное, изобличающее, вечное наказание за то, что ты сделал что-то неправильное, настолько неправильное в глазах Бога, что должна пролиться кровь (но что плохого в том, что-) - Итак, - говорит лидер. Чанбин моргает, глядя вниз на часы. Время подходит к концу, они заканчивают. Он даже не заметил, что все погрузились в это тихое медитативное настроение, которое всегда предшествует окончанию сеанса изучения Библии. В голове лишь мысли, которых там быть не должно. - Давайте закончим молитвой. Хёнджин? Рядом с ним Хёнджин прочищает горло и аккуратно складывает руки. Чанбин наблюдает, как его волосы падают на лицо, когда он наклоняет голову вниз, закрывая глаза. Они становятся слишком длинными. Он задается вопросом, будет ли Хёнджин стричь их, как говорят ему все остальные в церкви. Сделает ли так, чтобы выглядеть немного менее похожим на ге- Чанбин тоже зажмуривается. Голос Хёнджина течет над ним, натренированный и легкий. Когда он говорит «Аминь» вместе с остальными членами группы, он не помнит ничего из молитвы Хёнджина. - Увидимся в воскресенье, - эхом разносится по комнате. Чанбин машет рукой, похлопывает друга по плечу с другой стороны, а затем толкает Хёнджина. - Эй, когда ты собирался упомянуть, что знаешь его? Бан Чана. На самом деле он выяснил это случайно. Чанбин заинтересовался и поискал имя Чана в Instagram, обнаружив, что у них есть пара общих друзей. Хёнджин является одним из них. Парень пожимает плечами. - У нас есть общие друзья, - говорит он, - Ты знаешь Феликса? Тот, что из моей группы? Они из одного города вроде. Знали друг друга с детства. И есть Минхо – мой друг по танцам, не думаю, что ты его знаешь – они из одного кампуса или что-то в этом роде. - Ага, - тянет Чанбин, - Было бы неплохо иметь общих знакомых. - Для чего? – Хёнджин издает презрительный звук, - Это Чан. Он самый безобидный человек из ныне живущих. Он прав. Прошло всего две недели, и Чан был более дружелюбным, чем ожидал Чанбин. Не то что бы они уже лучшие друзья или что-то подобное, но Чан желает ему доброе утро каждый раз, когда Чанбин вываливался из комнаты, сонно потирая глаза. Он начинает разговоры и быстро отвечает на вопросы, когда у Чанбина такие имеются, будь то о жизни в кампусе, музыке или чем-то еще. Так выглядит жизнь с кем-то другим? (может быть, это просто жизнь с Чаном) Они машут на прощание своим друзьям по группе, когда те уходят, направляясь на ужин. Чанбин и Хёнджин обычно присоединялись к ним, но прошло много времени с тех пор, когда они смогли побыть вдвоем. - Так, - начинает Чанбин, когда они идут по кварталу, - тогда ты знаешь? Что он… - Кто, Чан? – Хёнджин стреляет в него взглядом, который он не может расшифровать, - Что он гей? Конечно, я знаю. - Да-да, он довольно открыто говорит об этом, не так ли, - взгляд Чанбина следует за толпой подростков, идущих в магазин, пока они стоят у дороги, ожидая переключения светофора, - И ты в порядке с этим? - Почему бы мне быть не в порядке? Свет меняется. Они переходят дорогу. - Я имею в виду, - говорит Чанбин, - Он гей. - И, - медленно тянет Хёнджина, - почему бы мне быть не в порядке, Чанбин? Иногда погода в Сеуле становится настолько жаркой, что тротуар начинает шипеть. Когда он был маленьким ребенком, Чанбин прикоснулся своими голыми, открытыми ладонями к земле из любопытства и закричал, когда они начали гореть, так громко, что даже прибежали прохожие. Грех приводит к смерти. Вечное проклятие. Миллион обжигающих тротуаров. - Ничего такого, - качает головой Чанбин. Хёнджин должен понимать. Он должен. Все это они учили в воскресной школе, - Ничего. Забей. Его руки грубо трутся о джинсы. Жжется. Приспособиться к жизни в кампусе не сложно. Чанбин всегда был общительным. Он заводит дружбу с большинством своих одногруппников в кратчайшие сроки. Записывается в пару клубов, просто чтобы занять себя. Лекторы приличные, а репетиторы доступные. Материал сложный, но выполнимый. Это занятия, задания, церковь и случайные перерывы для общения с друзьями. И, вплетенный во все это, Чан. Хёнджин был прав. С Чаном легко ладить. Он яркий и простой, и, кажется, знает всех (и все знают его). Вскоре Чанбин забывает о своей первоначальной реакции (опасении?) при встрече с ним. Вскоре он становится просто еще одним парнем. - Хэй, - говорит Чан однажды утром, поймав Чанбина, когда тот выходит из своей комнаты, потягиваясь, - Ты тренируешься? - Эм, - моргает Чанбин, - А? Лицо Чана покрывается краской, - Я не подразумеваю ничего такого, - начинает он, - я просто хотел спросить. Если да, то не хочешь сходить сегодня со мной в спортзал? Мне нужно, чтобы меня кто-нибудь подстраховал. - О, - Чанбин совершенно не в силах собрать мысли в кучу, - Да, я тренируюсь, да… Да, минуту. Я соберу вещи. Чан показывает большой палец вверх, все еще немного красный. Чанбин хватает свою спортивную сумку, начинает бросать в нее одежду и очень старается не думать о том, что Чан заметил его. Заметил, что он занимается. Дело было в сумке? Одежде? Его руках? Дрожь тормозит его движения. Не надо, думает он. Он бы этого не сделал. Он не будет смотреть на тебя в таком смысле. Ты не хочешь, чтобы он это делал. Он стряхивает эту мысль и перекидывает свою сумку через плечо, направляясь к двери, чтобы встретиться с Чаном. В тренажерном зале Чанбин начинает свою обычную тренировку, в то время как Чан делает то же самое напротив него. Он только собирается выбрать несколько дисков для штанги, когда оглядывается, чтобы посмотреть, что делает Чан, который легко протягивает руки над головой, наклоняясь из стороны в сторону. Его рубашка каждый раз поднимается вверх, демонстрируя подтянутые мышцы. Взгляд Чанбина следует за разрезом на шортах парня. Чан ловит его взгляд, и Чанбин резко отворачивается с горящими от стыда щеками. Прекрати это, он делает себе выговор, это пиздецки странно. Не смотри на парней в спортзале. Чанбин делает вдох и выталкивает мысли из головы, как делает это всегда. Скоро это становится рутиной, будь то совместная тренировка или утренняя пробежка. Они быстро попадают в комфортный ритм, за которым следует Чанбин. Нет ничего лучше, чем сталь в руках или тротуар под подошвой. Иметь кого-то, кто составит ему компанию, еще лучше. И вот однажды ночью Чан спрашивает, когда они ставят звукоизоляцию на стены студии: - Ты пойдешь на вечеринку в пятницу? - Ты сделал это, чувак! Чанбин протягивает руку к Хёнджину и похлопывает его по плечу. - Эй, я больше удивлен, что ты сделал это, честно говоря. - Алкоголь на кухне, - усмехается Хёнджин, - Обещаю, что не расскажу об этом твоим родителям. - Ты ужасен, - отвечает Чанбин. Ему уже нужно пиво, - Ты знаешь кого-нибудь здесь? - Я знаю, что Чан где-то здесь. Я думал, что вы придете вместе. - Он был в кампусе, а я дома, - Чанбин поднимает голову, чтобы осмотреть комнату, полную людей. Он понятия не имеет, кто является хозяином этой вечеринки, и не думает, что узнает об этом в ближайшее время. Дом огромный, расположенный в шикарной части города, в которой Чанбин был всего пару раз, - Хэй, это друг Чана – Джисон, верно? - Да. Вы виделись? - Несколько раз, - однажды вечером Чан представил его как человека со своих занятий. Джисон громкий, взбудораженный и скачущий по стенам, но его рот создан для читки текстов, - Он крутой. - «Крутой» - это не то слово, которое я бы использовал для описания Джисона, но конечно, - фыркает Хёнджин. Они наблюдают, как Джисон подходит к девушке со своего потока и пытается спросить ее о чем-то. Танец, ее номер или домашнее задание. В любом случае, они наблюдают, как его отшивают почти мгновенно, и Хёнджин хмыкает в свою бутылку. - Часто бывает? – спрашивает Чанбин. - Я бы сказал все время. - Эй, - возникает Джисон, появляясь рядом с ними, - Я все слышал. - Хорошо, - говорит Хёнджин, и Джисон начинает фыркать, - Хочешь испытать удачу следующим? - Что? Я? – моргает Чанбин. - Да, чувак, разве ты не жаловался на днях на то, что не встретил ни одной девчонки? Здесь много девушек. - Да, - говорит Чанбин, но в тот момент, когда он думает о том, чтобы подойти к девушке и попытаться завязать разговор, он внезапно устает от этой идеи. Может быть не сейчас. Может быть ему нужно привыкнуть ко всему немного больше для начала, - Может быть, позже. - Соберись. Хэй, - меняет тему Хёнджин, - Я слышал, что вы двое начали сочинять музыку вместе? - Мы втроем, на самом деле, - говорит Джисон, оживляясь, - Чан тоже, у него есть много действительно ахуенных треков, которые просто нуждаются в тексте, и мы встречались только дважды, но я думаю, все идет действительно хорошо. Разговор продолжается, Чанбин погружается в пересказ некоторых своих идей Хёнджину, затем Джисон переходит к теме названий групп, выпивая свое третье пиво, и они привлекают совершенно незнакомых людей, чтобы поговорить с ними о музыке. Все хорошо, все действительно хорошо. Чанбин оживает во время социальных взаимодействий, он любит слышать, как люди смеются, любит знакомиться с людьми и тем, чем они занимаются. Но в какой-то момент он начинает отвлекаться, бессознательно ища что-то по комнате, пока не понимает что. Ох. Он до сих пор нигде не видел Чана сегодня вечером. Может быть, он общается с другой группой друзей. Может быть, он уже ушел домой. Может быть, он даже не появлялся. Но в любом случае, это не дело Чанбина. Три кружки пива превращаются в четыре и стакан воды, и через полчаса Чанбин извиняется и отходит в туалет. Он поднимается по лестнице, проходя мимо нескольких пьяных пар и групп людей, которые определенно выглядят слишком молодыми, чтобы быть здесь, и случайно заходит в кладовую, прежде чем успевает найти нужную дверь. В ванной комнате он обливает лицо водой и проверяет время на телефоне. Еще только ранняя ночь. Может быть, он все-таки сделает то, что предложил Хёнджин. Поговорит с девушкой, попросит ее номер. Возможно, это приведет к чему-нибудь стоящему. (он должен. так и должно быть. никаких «возможно») Когда он уходит и пытается закрыть дверь, он слышит мягкий смех за углом. Он оглядывается, чтобы увидеть, кто это, чисто инстинктивно, и… Подождите, это Чан, прямо там, около стены, одной рукой держащийся за рубашку парня, которого Чанбин видел на аккаунте Хёнджина. Он улыбается, подтягивает парня поближе и наклоняется вплотную. Парень говорит что-то, что Чанбин не улавливает, и Чан целует его. Что-то в Чанбине закручивается, уродливо и туго. Он не может отвести взгляд, чтобы спасти свою жизнь. Чан прижал парня к стене. Между их телами почти не осталось места, он может видеть, как их языки соприкасаются, скользя между их влажными ртами, может слышать хлюпающий звук этого. Звук, который издает Чан, когда парень дергает зубами за нижнюю губу, отпускает и облизывает место, которое укусил. Он никогда раньше не слышал, чтобы Чан звучал так. Никогда, не так. Не так. Рука Чана скользит по рубашке, прежде чем надавить на его штаны, пока запястье не исчезнет под подолом, а бедра парня не дернутся вверх в хватку Чана. Его сердцебиение звенит в ушах, заглушая каждый второй стук. Чанбин, наконец, разворачивается на пятках и убегает. Ключ скребет замок тошнотворно громко. Дверь открывается, и Чанбин проталкивается внутрь, спотыкаясь. Его кроссовки стучат по полу, когда он снимает их, направляясь прямо к дивану. Чанбин плюхается на него, наклоняет голову назад и смотрит в потолок. Он все еще стоит перед глазами. Врезается в его память. Руки, рты и Чан. Он прижимает ладони к глазам и трет их до слез. Стоп. Не думай об этом. Это не то, о чем ты должен думать. Что-то сжимается в животе. Он чувствует себя липким. Чанбин встает, чтобы взять стакан воды с кухни. Наблюдает, как его заполняет фильтр, выпивает и ставит на стол. Наполняет еще один, снова пьет. Его ладони потные. Он трет их о рубашку, наполняет еще один стакан, прежде чем передумать и вылить воду в раковину. Не думай об этом. Он не знает, как долго остается на диване, бездумно листая свой телефон в попытке отвлечься, прежде чем слышит шаги снаружи. Чанбин моментально выключает телефон, поднимая взгляд. Дверь открывается, и Чан делает паузу, когда видит Чанбина на диване. - Хэй, - говорит он, - кто-то упомянул, что ты ушел рано. - Да, хм, - пожимает плечами Чанбин, - Просто захотел уйти. - А, - Чан закрывает дверь, швыряя кроссовки в угол, - Ты хорошо себя чувствуешь? - Да-да, все хорошо. - Ладно, - говорит Чан, подходя к дивану, - У меня что-то на лице? - Что? - Ты продолжаешь смотреть на меня, - Чан осматривает себя, - У меня что-то на лице или… - Нет-нет, я просто… - Чанбин качает головой и выпаливает, - Я видел тебя, - когда Чан не понимает, он добавляет, - Наверху. С тем парнем. - О, - отвечает Чан любопытно, - Надеюсь, это тебя не побеспокоило или что-то в этом роде. - Это не так, - живот Чанбина скручивает, - Я собираюсь лечь спать. - Хорошо, - говорит Чан, тихий, нечитаемый, - Спокойной ночи, Чанбин. - Ночи. Увидимся утром. И, во второй раз за эту ночь, он совершает свой побег, на этот раз горя меньше от смущения и больше от того, что кажется странной, бурлящей лихорадкой, которая внезапно пронеслась по его телу, заставляя чувствовать себя неловко. Почти как болезнь. Он сворачивается калачиком на своей постели, хватается за простыни и делает глубокий вдох. Вдох, выдох. И еще, и еще. Это не работает. Он все еще чувствует себя немного больным. Он задается вопросом, он ли это. Задается вопросом, не чувствует ли он себя плохо каждый раз, когда думает о том, что Чан находится с другим мужчиной. Каждый раз, когда думает о руках Чана, опускающихся в штаны другого парня, а его рот опускается на чл- (стоп. не говори этого) Чанбин складывает руки вместе, закрывая глаза. Но он не молится. Он избегает воспоминаний с той ночи, позволяя дням течь, как временам года, а учебе продвигаться, и его первоначальное беспокойство начинает исчезать. Он чувствует себя смешным, просто вспоминая ту ночь. Может быть, это был алкоголь, думает он. Возможно, это был шок, когда он увидел Чана, своего друга, в такой компрометирующей позиции. Друг. Теперь они друзья, не так ли, он и Чан? Они больше не просто соседи по квартире. Прошло три месяца, и они все еще ходят на пробежки, тренируются вместе, работают за одним столом тихими ночами, где нет звука, кроме стука дождя и едва слышимого голоса Чана, напевающего песню, над которой работает. Иногда Чанбин думает, что, возможно, ему не нужно ходить на головокружительно переполненные вечеринки, где он не знает шестьдесят процентов присутствующих людей, или встречаться с друзьями только ради встречи, проводя с ними целый день и чувствуя себя истощенным к концу дня. Он любит это, он любит то, как он заряжается каждый раз, встречаясь с новыми людьми, но… Но иногда Чанбин думает, что, возможно, достаточно просто быть таким. Чан в наушниках постукивает по ноутбуку, рядом с ним расстилаются ноты. Он потягивается и спрашивает, не хочет ли Чанбин заказать чаджанмен. Чан сказал, что они должны попросить Джисона прийти, чтобы поработать над некоторыми песнями вместе. И каждый раз Чанбин с удовольствием отвечает, забывая о собственном творчестве: - Конечно. Это волнующе. Он никогда ни с кем не сходился так хорошо, когда дело доходило до сочинения или написания текстов. Все трое часами могли обмениваться идеями, проводя целые ночи, растянувшись на диване, ковре и креслах, слушая плейлисты на YouTube, составленные для исследования. Даже когда их только двое, он и Чан, это так же хорошо. Чан, который сидит рядом с ним и показывает ему, как расположить пальцы на черно-белой клавиатуре. Их плечи соприкасаются. Легкий смех Чана звенит в ушах, его улыбка очевидна, даже когда он говорит. Чанбин смотрит на Чана, и их взгляды встречаются. В глазах Чана есть что-то серьезное. Что-то, что заставляет грудь Чанбина сжиматься, что-то, что не имеет значения, кроме близости их лиц, задержки дыхания Чана, паузы, которая висит между ними, напряженной и понимающей. Его пульс грохочет в горле и запястьях. Чанбин отворачивается. Они сидят за обеденным столом. Но Чан не сидит напротив него – он сидит рядом. На столе нет ни книг, ни ноутбуков. Все туманно, но Чан прямо там, его рука на его колене, и Чан наклоняется, с теплым взглядом произнося его имя. Чанбин, говорит он, Чанбин, Чанбин, иди сюда, Чанбин. Его рука скользит вверх по бедру Чанбина, и тот закрывает глаза… … и открывает их, чтобы обнаружить, что он лежит на своей постели, а Чан сидит на его бедрах, нависнув над ним. Он чувствует себя горячим. Чан – это прохладный воздух на его коже, вода на губах. Чан гладит ладонями грудь Чанбина и кладет их на живот, а Чанбин моргает… … и Чан между его ног, снова произносит его имя. Чанбин, говорит он, звуча так, словно он далеко. Чанбин, говорит он, проводя губами по линии его члена, твердого и голого. И твердого, и Чан между его ног, и его губы на Чанбине. Чанбин, Чанбин, пожалуйста, Чанбин… Он просыпается со сбившимся дыханием, хватаясь за простыни. Солнечный свет проникает через полуоткрытые шторы. Простыни перекручены вокруг его талии. На передней части его боксеров липкая влажность, которую он не хочет признавать. Ему тяжело. Сон начинает исчезать, но безошибочно понятно, что это было. Кто это был. Он плетется в ванную, умывается и долго-долго стоит у раковины, надеясь, что его возбуждение пропадет. Он старается думать обо всем подряд. Это почти получается. Но затем, снаружи, он слышит звук открывающейся двери и веселый голос Чана. Чанбин, слышит он в своей голове и отчаянно бьет рукой по стене, желая, чтобы эти мысли тоже исчезли. Он чувствует себя больным из-за этого, больным страхом, что мысли будут только продолжать появляться. Больным идеей, что, возможно, он действительно может быть таким, что они все узнают. - Господь, - шепчет Чанбин, - пожалуйста, убери эти мысли, пожалуйста, я не хочу их. Нет. Пожалуйста, - он чувствует сухость во рту, - Это не я. Это не так. Его голос эхом отзывается от плиток. Ответа нет. В один прекрасный день снег падает на город, как одеяло. Наступает зима, и Чанбин погружается в учебу и церковную работу в попытке отвлечься от собственного разума. Задания и служения по воскресеньям, наблюдение за церковными руководителями и составление планов с друзьями. Это слишком много и недостаточно одновременно. Он все еще хочет знать почему. Его Библия стоит на столе, постоянная и вездесущая. И издеваясь, и утешая его каждый раз, когда он входит в комнату и видит ее. Каждый раз, когда он начинает чувствовать, что его мысли скользят туда, куда не должны. Прошли годы. Годы и годы. Он думал, что их больше не будет. Он думал, что его больше не будут так тестировать. На его столе лежит открытая тетрадь, которую он берет с собой на сеансы. Сейчас они на третьей неделе обучения. В этой битве благодатных усилий, читает он свой неопрятный почерк, мы атакуем корни нашего греха, а не только ветви. И, прямо под этим, если мы не убьем корень греха, мы будем продолжать видеть его ветви. (но что делать, когда семя посажено с самого начала, когда корни глубже, чем вы думаете? когда вы не можете сказать, где начинается корень и где заканчивается?) Чанбин закрывает блокнот и запихивает его в ящик, чтобы проверить свой телефон на наличие сообщений из семейного группового чата. Он не ожидал, что будет так сильно скучать по дому, если честно. Он рад недельным каникулам в честь Рождества и Нового года. Будет хорошо снова провести некоторое время с родителями и старшей сестрой. - Повеселись, - говорит ему Чан за несколько дней до поездки, - Вы, ребята, отдохнете в каком-нибудь хорошем месте? - Да, - сияет Чанбин, - Это рядом с лыжным домиком, мы не ходим туда кататься на лыжах, но там чертовски красивый вид и вкусная еда. - Звучит круто, - немного задумчиво говорит Чан, - Может быть я потрачусь на рождественский ужин в этом году. Поем что-то, что не является раменом. - Ты никуда не поедешь? - Я не могу, - говорит Чан, и осознание сбивает Чанбина, как товарный поезд, - Каникулы слишком короткие, и я не хочу, чтобы моей семье пришлось так сильно тратиться, чтобы приехать сюда. - Дерьмово, - сочувствует Чанбин, и Чан смеется, - Ты не должен проводить Рождество в одиночестве. Это отстой. - Все нормально, - голос Чана мягкий, - Я привык к этому. Чанбин оглядывается на свой телефон, где открыт мессенджер. Последнее сообщение было от его сестры, напоминающее о том, чтобы он взял с собой две куртки на всякий случай. До этого отец говорил о том, что в этом году там почему-то будет не так много людей. - Хэй, - говорит Чанбин, не поднимая глаз, - Хочешь провести со мной Рождество? - В Канвондо? – Чан звучит ошеломленно, - Правда? - На самом деле, - говорит Чанбин, уже печатая: «Может ли Бан Чан (сосед по квартире) поехать с нами? Он не может поехать домой в Австралию. Не хочу, чтобы он был один», - Мои родители были бы рады. - Вау, - Чан выглядит ошеломленным, когда Чанбин, наконец, смотрит в его сторону, - Я бы… Мне бы хотелось. Если твоя семья не против. бедняжка! конечно, он может поехать. - Пакуй чемоданы, - усмехается Чанбин, - Мы уезжаем в пятницу. И, конечно же, Чан – идеальный гость. Он вежлив, легко общается с родителями Чанбина, хорошо ладит с его старшей сестрой и всем предлагает помочь. Наверное, хорошо, что никто из них не понимает, что Чан – гей. Это избавляет от множества сложных вопросов. Кроме вопросов об университете Чанбина. Он до сих пор не знает, как сказать им, что он заботится о музыке больше, чем о чем-либо другом в своей жизни. Честно говоря, он не знает, сможет ли когда-нибудь рассказать им. Они проводят три дня, ничего не делая, только гуляя по паркам, заснеженным пешеходным тропам и полностью наслаждаясь отдыхом. Чанбин вытаскивает Чана посмотреть на лыжный домик издалека, разговаривает с ним до ночи в общей комнате, пока не засыпает под музыку с телефона Чанбина. Это его лучший праздник за долгое время, и наличие Чана совсем не кажется неуместным. В последнюю ночь они выходят на веранду, жаря мясо на ужин, когда Чан подходит ближе и говорит: - Спасибо. - Это ничего, - говорит Чанбин, - Серьезно. - Люди обычно не так милы с теми, кого едва знают, - улыбается Чан, освещенный свечением углей под грилем и огнями пансионата. - Я не едва знаю тебя, - отмечает Чанбин, - Мы знаем друг друга. Мы прожили вместе почти четыре месяца. Он знает, откуда Чан, чем занимается, сколько ему лет. Он знает, что у него есть братья и сестры, он любит спорт и любит большие компании. Но также он знает, что Чан пьет чай по утрам, какую музыку включает в три часа ночи, когда думает, что никто не слышит, как его голова наклоняется, когда он задумывается, как он по-разному смеется с разными людьми, как смотрит на звезды ночью, словно в них можно что-то найти. - Да, - бормочет Чан, опираясь на плечо Чанбина, - Думаю, так и есть, да? Идет снег, но Чанбин не чувствует ничего, кроме тепла, исходящего от Чана, сильного и устойчивого. Он настолько крепкий, что Чанбин чувствует себя маленьким, хотя они примерно одного роста. - Думаю, да, - Чанбин наклоняет голову, чтобы посмотреть на него, и Чан делает то же самое, почти касаясь кончиком носа щеки Чанбина. Но тот не отстраняется, задерживая взгляд на снежинке, что лежит на ресницах Чана. - Это много значит для меня, - шепчет Чан, - Чанбин. (отведи взгляд. отведи взгляд сейчас же) Он не может отвести взгляд. Затем под грилем разжигается огонь, и Чанбин спешит спасти горящее мясо и грибы, выхватывая щипцы из-под скамейки и ругаясь под нос. Когда ему удается вернуть контроль над собой, Чан встает, держа руки в карманах и смотря вдаль. Он выглядит немного покрасневшим. Чанбин ничего не говорит. Он не знает, что это было. (он не знает, хочет ли знать) В тот вечер Чан желает ему спокойной ночи, когда они проскальзывают в свои койки. Чанбин сворачивается калачиком на боку, прислушиваясь к движениям Чана, а после к его тихому храпу. Чанбин не может уснуть часами. Он знает, что Чан время от времени встречается с парнями. Он знает это с самого начала, с ночи вечеринки. Он думал, что привыкнет к этому, наблюдая, как Чан натягивает свою кожаную куртку и уходит плавной походкой, или подслушивая, как Чан спрашивает по телефону, в какое время может прийти. Это случается не часто, и Чанбин знает, что обычно это один и тот же друг с привилегиями, о котором Чан небрежно упомянул раз или дважды, но все же… Он думал, что привыкнет к этому, но это не так. В груди все еще есть это странное чувство, когда он видит или думает об этом. Это усугубляется приходящими во сне воспоминаниями о той ночи вечеринки, когда он видел Чана, о той ночи во время рождественских каникул, когда они сидели так близко, что Чанбин мог наклониться и поце- Разочарование скребет глубоко под кожей. Он чувствовал себя так всю неделю, неуклюжим, грубым, раздраженным. Тренировки не помогали так сильно, как ему хотелось, и он был слишком отвлечен, чтобы работать над музыкой. (это все твоя вина. ты не отвел взгляд) Чанбин вонзает ногти в колени, качая головой. Он хотел. Клянется, что хотел. Дверь открывается, и Чанбин опускает руки, когда входит Чан, наклоняясь, чтобы развязать шнурки на ботинках. - Хэй, - зовет Чан, - Ты уже ел? - Пока нет, - отвечает Чанбин, - Ты хочешь… - слова застревают в горле, когда Чан выпрямляется и поворачивается к нему лицом. Его волосы растрепаны, будто кто-то проводил по ним пальцами. Его рот краснее, чем обычно, и немного распух. Высоко на шее есть след, красный и очевидный. Две пуговицы рубашки расстегнуты. Чанбин проводит взглядом по бледной коже вниз к груди и резко поднимает глаза, когда понимает, что делает, - Я… ээ… Хочешь поужинать? - Думал об этом, - говорит Чан, стягивая куртку. На нем безрукавка, мышцы его рук перекатываются, когда он складывает куртку и кладет ее на стул, на котором всегда сидит, - Хочешь чего-нибудь? Вода. Он хочет воды. Чанбин резко и безумно жаждет ее без всякой уважительной причины. Разочарование вернулось под кожу, будто умоляя освободиться. - Нет, - наконец говорит Чанбин, - Я в порядке. Поем позже. - Хорошо, - Чан возвращается в свою комнату, и Чанбин следует его примеру, но сворачивает прямо в ванную, как только тот запирает за собой дверь. Включается душ. Максимальный напор воды. Чанбин заходит под него и поднимает голову, позволяя воде течь по лицу, закрыв глаза. Он все еще чувствует жар, все еще необоснованно заведен. Заметил ли Чан, стоя там? Заметил ли, когда смотрел на него? Чан. Чан в этой одежде. Чан с этими отметинами на шее. Чанбин задерживает дыхание. Вода плещется вокруг его ног. Сон снова мелькает перед его глазами. Чан оседлал его бедра, наклонившись вплотную. Чанбин, тепло сказал он. Точно так же, как произносит его имя каждый день. Точно так же, как произнес его имя, наклонив лицо, когда они сидели во внутреннем дворике заснеженного пансионата. Вопреки здравому смыслу, он берет свой член в руку, выталкивая каждую вторую мысль из головы. Он задается вопросом, кто оставил этот засос на нем сегодня вечером. Использовали ли они рот, пальцы. Просил ли об этом Чан. Чан, покусанные красные губы, губы на чьих-то чужих губах, губы на нем. Рот Чана на нем, руки Чана на нем. Руки, теплые, большие и твердые. Прикасающиеся к нему вот так. Чанбин упирается лбом в стену, ускоряя движение руки, его глаза все еще закрыты, пока он тяжело дышит, думая о Чане между его ног. Думая о Чане, снова и снова, пока не издает стон, кончая. Вода течет по его голой спине и спускается по рукам и бедрам. Она омывает его, будто ничего не произошло. Смывает его грехи. Он опускается на холодный пол, закрывая лицо руками. Он не хочет избегать Чана. Просто так получается. Они покидают свои комнаты в разное время по утрам. Возвращаются домой в разное время. Чанбин учится в своей комнате чаще, чем за их столом. Он отказывается от музыкальных вечеров под предлогом учебы и вместо этого пишет Джисону, чтобы поработать над чем-нибудь. Он тусуется с Хёнджином, который начинает задаваться вопросом, случилось ли с ним что-нибудь, потому что, несмотря на то, что Чанбин выглядит и ведет себя как обычно перед другими людьми, его всегда было слишком легко читать близкому старому другу. И он знает, что не должен избегать Чана. Он знает, что это вызовет только больше вопросов, но каждый раз, когда он думает о том, чтобы побыть в одной комнате с Чаном, его кожа начинает чесаться из-за чего-то, чего он все еще не может признать. Так что Чанбин просто продолжает делать это. Уходить с тусовок, выходить ужинать в одиночестве, закрываться в своей комнате. Он не хочет знать, что Чан думает о нем. (боится) Но Чан так же настойчив, как и он, и не сдается легко. Однажды вечером он ждет Чанбина и загоняет в угол до того, как тот успевает проскользнуть в свою комнату, скрестив руки на груди. - Итак, - начинает Чан с явной болью в голосе, - Скажи мне, что я сделал не так. Потому что прошло две недели, и я изо всех сил пытаюсь понять в чем дело. Ты изо всех сил пытаешься понять это, потому что дело не в тебе. - Ты ничего не сделал, - пожимает плечами Чанбин, не поднимая глаз. - Чанбин, - раздраженно говорит Чан, - Я знаю, что ты избегаешь меня. - Нет, - крошечная часть Чанбина искренне верит, что Чан отпустит его, если он постарается достаточно сильно, - Клянусь. Это не работает. Чан просто выглядит более решительным, чтобы узнать правду, зажимая переносицу между пальцами, прежде чем сказать: - Камон, чувак. Я постоянно спрашиваю, хочешь ли ты поработать над чем-нибудь, и ты просто продолжаешь говорить, что позже. - Да, может быть, я занят, - ложь, - Может быть, мне просто не хочется над чем-либо прямо сейчас. - Тем не менее, ты работаешь с Джисоном, - голос Чана низкий и обвиняющий. Удивление проносится через Чанбина. Он не думал, не понимал, что Чан узнает. Конечно, он узнал. Джисон был его другом дольше, чем Чанбин. Конечно, он бы сказал ему. - Это не… Это не так, - Чанбин вздыхает, - Дело не в тебе. - Конечно во мне. Если ты говоришь со всеми кроме меня, то дело во мне, Чанбин. Что, черт возьми, еще может быть причиной? - Я сказал, что это не из-за тебя! Это не твоя, блять, проблема. - Тогда почему ты просто не поговоришь со мной? - Мы говорим прямо сейчас. - Это не разговор- ты сейчас серьезно? – из Чана вырывается смешок, полный неверия, - Если бы я знал, что у тебя до сих пор будут проблемы со мной из-за того, что я сказал- - У меня нет проблем с тобой, какого черта? - Что это тогда, а? Скажи мне, что? - его голос наполнен гневом, - Ты говоришь мне прямо сейчас, что дело не в том, что я сплю с мужчинами? - Я сказал, что это не из-за тебя! – Чанбин откидывает стул назад с громким скрежетом, шагая к Чану, гнев превращается в безумие, - Дело не в том, с кем ты спишь, потому что это обо мне! – он не понимает насколько близко подошел, пока Чан не толкнул его в плечо. - Тогда просто скажи мне, что это не так! - Не трогай, блять, меня, - говорит Чанбин, толкая его в ответ, прежде чем понимает, что делает, - Иди нахуй. Спина Чана ударилась о стену, но он схватил Чанбина за руку за долю секунды до того, как Чанбин толкнул его, и они столкнулись. Его хватка плотно облегает запястье Чанбина, рука которого держит рубашку Чана. Он не знает, как она туда попала. - Отпусти меня, - медленно, опасно говорит Чан, - Сейчас же. - Ты первый, - шепчет Чанбин. Его сердце – молоток в груди. Он чувствует себя застывшим на месте, неспособным двигаться. Ни один из них этого не делает. Ни один из них не отпускает. Затем Чан смещает ногу, прижимая колено к промежности Чанбина. Чанбин задерживает дыхание, и их рты прижимаются друг к другу, отчаянно и бездумно. Это больно. Зубы грубо дергают кожу, руки хватаются друг за друга, напряженные и неумолимые. Рот Чана мягче, чем он думал, но эта мысль исчезает в тот момент, когда язык касается его, горячий, влажный и желанный. Он никогда никого не целовал так, пока не становится больно, пока не исчезают все мысли, пока ноги не перестают держать. Руки Чана поднимаются, чтобы схватиться за его лицо, и Чанбин не может дышать, Чанбин нуждается, Чанбин хочет, чтобы Чан прикоснулся к нему… Чан, который мужчина. Он целует Чана. (ты не можешь) Ужас закрадывается в голову, и Чанбин отталкивает Чана. - Блять, - Чанбин трясет головой, паника растет в его груди, - Я не хотел… Я не хотел делать это. Чан все еще здесь, около стены, тяжело дышит. - Ты сделал это, - говорит он красными и блестящими от слюны губами, вкус которых Чанбин все еще ощущает на своем языке, - Ты хотел этого. Ты ответил на поцелуй. - Я не… - Ты да, - подчеркивает Чан, - и продолжаешь говорить, что это не так, но… - Я не такой, - выплевывает он, его слова резкие и непохожие на него, слетающие с его губ и неспособные когда-либо вернуться, - Я не такой, как ты, я не… - Скажи это, - требует Чан, - Просто скажи это, Чанбин, ты не что? - Пидор! – вырывается из Чанбина, и лицо Чана полностью меняется. Нет-нет-нет. Чанбин отходит назад и проглатывает ужасное, тошнотворное дыхание, которое застревает в горле. - Хорошо, - приглушенно говорит Чан, его губы стали тонкими и бледными, а брови застыли в шоке, - Хорошо, да. Нет, он не имел в виду… Он не имел в виду это, он не имел в виду… Слышен мягкий стук, когда Чан возвращается на диван, почти спотыкаясь, уходя прочь от Чанбина, словно он последний человек, которого он хочет видеть, словно он боится его. - Сегодня я останусь у Джисона, - говорит он, - Ты можешь притвориться, что этого никогда не было, если хочешь. Чувство вины съедает Чанбина изнутри. Он открывает рот. Но ничего не говорит. Чан перекидывает свою сумку через плечо, возясь с замком двери, не попадая ключом из-за того, как сильно трясутся его руки. - Блять, - шепчет он под нос, так тихо, что Чанбин едва слышит его, - Блять, какой же я глупый… Он все еще стоит на месте. Он все еще не может заставить себя двигаться. Пожалуйста, нет. - Мне жаль тебя, - произносит Чан, прежде чем уйти. Дверь за ним закрывается. Наступает тишина. Ему жаль его. Ему, блять, жаль его. Чанбина, который проебался так много раз. Который проебался сейчас. Кто-то плачет. Горячими, злыми, тихими слезами. Это он. Они жалят его кожу, скатываются по щекам и впитываются в ворот его рубашки, но он едва замечает это из-за острой боли в костяшках, когда поворачивается, чтобы врезать кулаком по ближайшему объекту, отправив его в полет. Он вытирает лицо, делая вдох, затем еще один, пока пелена перед глазами не рассеивается. Квартира пуста. Стул лежит на полу, неловко наклоненный под углом. Его пальцы пульсируют. Чанбин поднимает стул обратно и садится. Онемение начало охватывать его вместе с болью в груди и плотно сжатыми ладонями. Они трясутся. Руки Чана тоже тряслись. Прямо там, когда он стоял у двери, в пяти футах от него. Он раскрывает руки. Кровь размазана по его ладони от ссадины на костяшках пальцев. Кровь Христа пролилась на него, обжигая кожу. - Пожалуйста, - умоляет Чанбин, - Пожалуйста, скажи мне, почему. На этот вопрос нет ответа. Милосердие, сострадание. Поднятые руки, хриплые голоса и благодать затмеваются громким стуком его сердца в груди, когда он думает о чувстве вины, отягощающем его ладони, пока смотрит вверх в поиске утешения и осуждения одновременно. Все кажется приглушенным и размытым. Он тонет, задыхается от сожаления. Хуже всего то, что он не знает, о чем сожалеет больше: о том, что он сделал, или о том, что мог бы. Он хорошо это скрывает. Он всегда так делает. Когда через несколько дней наступает воскресенье, его родители не замечают, как и его сестра, что он держит в себе. Тихо, неустойчиво. Начинается музыка, он стоит в заднем проходе, закрыв глаза, чтобы никто не видел, насколько они красные. Он передвигается на автопилоте, делает все, что от него ожидают. Здоровается с другими членами собрания, когда это нужно, наклоняет голову, чтобы помолиться, когда ему говорят, пытается делать заметки, как он всегда делает, как он делает каждую неделю своей жизни. Проповедь в тот день влетает в одно ухо и вылетает через другое. Он едва может сосредоточиться, ловя только конец одного стиха, когда он выставляется на экран. Смирил себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Чанбин не знает, сможет ли он соответствовать этому. Как он может? Он разочаровал всех. Бога. Свою семью, даже если они все еще не знают об этом. Чана- Чана, который заслуживает лучшего. (заслуживает ли Чанбин чего-либо в свою очередь?) - Хэй, - раздается голос Хёнджина, и Чанбин смаргивает свою задумчивость, поднимая голову, чтобы увидеть друга, стоящего перед ним, - Проповедь была такой хорошей или ты просто засыпаешь под собственные мысли? Не то что бы это было трудно. Я делаю это каждый раз, когда ты говоришь. - Ха-ха, - отвечает Чанбин, сбрасывая свои вещи в рюкзак, - Ты еще не едешь домой? - Скоро поеду, - Хёнджин проверяет свой телефон, - Хочешь, подождем снаружи? Они сидят бок о бок на ступеньках за пределами здания церкви, ожидая, когда их заберут. - Сегодня ты молчал, - Хёнджин смотрит на него, наклонив голову, - На самом деле ты был тихим весь месяц. - Это называется быть студентом с навалившимся дерьмом. - Нет, - говорит Хёнджин, будучи слишком проницательным, - Это не так, - Чанбин смотрит на него, чувствуя себя прижатым. - Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал. Я плохой друг, я знаю. Вот и все, - когда он не получает ответа, Чанбин поворачивается, чтобы посмотреть на задумчивого Хёнджина. - Мы близки, не так ли? - Да, - немного озадаченно говорит Чанбин, - Да, чувак, ты мой самый близкий друг. - И ты знаешь меня вечность, верно? Когда они были детьми, они жили по соседству. Они гонялись друг за другом по дворам, вместе ходили в библейскую школу и ночевали друг у друга столько раз, что Чанбин и не вспомнит. Он не помнит ни секунды без Хёнджина в своей жизни. - И, - продолжает парень, - я всегда был просто собой, так? Я всегда был просто Хёнджином? - Конечно, - говорит Чанбин, - Конечно был. - Тогда ничего не изменится, - медленно бормочет Хёнджин, - если я скажу тебе, что у меня был парень два года назад? Его грудь сжимается, наполняясь смятением. Паникой. - Нет, у тебя не было. - Был. Мы встречались пять месяцев. Но ему не нравилось, что я хожу в церковь, поэтому я бросил его. - Тебе нравятся девушки, - отмечает Чанбин. Это невозможно. Нет абсолютно никакого смысла в том, что говорит ему прямо сейчас Хёнджин, - Ты гетеро, ты встречался с девушками раньше, с девушками, которых мы оба знаем, ты никогда не говорил- ты никогда не говорил мне- - Мне нравятся девушки, - пожимает плечами Хёнджин. Его волосы завиваются над ухом, когда он наклоняет голову, - Но мне также нравятся парни, - его голос становится более нетерпеливым, когда он говорит, - И абсолютно ничего не меняется, зная это, не так ли? Чанбин собирается протестовать, когда мысль, наконец, улавливается должным образом. Хёнджин всегда был одним и тем же, даже если Чанбин никогда не знал об этом. - Но, - бормочет Чанбин, отчаянно пытаясь разобраться, - как? Когда ты знаешь, что это неправильно? Когда все говорят, что мы- что ты не можешь? - Ты не знаешь, что это неправильно. - Они все так говорят! Так сказано в- - Кто говорит? Послушай, - твердо говорит Хёнджин, - это я. Это то, кто я есть. Я знаю свою жизнь, и ничто из нее не подлежит обсуждению. Никто не скажет мне измениться. Это между мной и Богом. Какой-то душный пастор, который не знает меня, ничего для меня не значит, - Чанбин фыркает, но замолкает. - Ты действительно так думаешь? – в конце концов выдавливает он, - Что это просто между тобой и… Что все в порядке, просто так? - Может быть, так думают не все, - тихо говорит Хёнджин, - но для меня этого достаточно. - Хорошо, - говорит Чанбин. Ему еще нужно подумать об этом, - Хорошо. Моя сестра здесь. - Напиши мне, как будешь дома, - Хёнджин хлопает его по спине, - И… Поговори с Чаном. - Как ты...? - Ты не единственный, кто в последнее время выглядит дерьмово, - вздрагивает Хёнджин, - Поверь мне. Просто поговори с ним. Или что-то в этом роде. Что угодно. - Я попробую, - отвечает Чанбин, поднимая сумку, - До встречи. - Пока. Поездка домой тихая, за исключением плейлиста Melon его сестры. Она подпевает и время от времени бросает на него взгляды. - У тебя все хорошо, малыш? Чанбин угукает, не отрываясь от окна. - Слова большого мальчика, ага, - говорит она, поворачивая за угол, - Ты знаешь, что я рядом, если ты захочешь поговорить о чем-нибудь? - Знаю, - отвечает Чанбин. Не сейчас. Может быть, никогда. Но то, что сказал Хёнджин… Может быть, однажды. Дни проходят, сливаясь друг с другом. Чанбин по-прежнему переполнен сомнениями, но, прежде всего, он не хочет оставлять все между ними с Чаном таким образом. Не тогда, когда у них было что-то хорошее раньше. Не тогда, когда Чанбин все еще пытается понять, что он чувствует. Слова даются нелегко. Каждый раз, когда он думает о том, чтобы просто постучать в дверь Чана и извиниться, слова застревают в его горле, незаконченные, отмененные и несогласованные. Он всегда был слишком волевым, слишком упрямым, чтобы извиняться. Однако, есть один способ. Это занимает неделю, но он делает это. Работает, когда Чана нет дома, когда Чан не знает, что он в студии. Работает до поздней ночи в своей комнате, с наушниками в ушах, под щелчки мышки снова и снова. Это единственное, что он умеет делать. Это единственный способ, которым он знает, как сказать то, что хочет. Он оставляет ее на столе в студии, чтобы Чан нашел ее утром. Этого недостаточно, но это начало. придешь в студию? хорошо Трепет покоится в основании горла, когда он поднимает кулак, чтобы постучать в дверь. Он открывает ее и входит, видя Чана, сидящего за столом, за которым они провели бесчисленные ночи за написанием и прослушиванием музыки, или просто дурачась. Чан не поднимает глаз, но он держит флешку, крутя ее в пальцах снова и снова, проводя подушечкой большого пальца по своему имени, что беспорядочно написано черным маркером на ее передней части. Чанбин закрывает за собой дверь и садится в пустое кресло рядом с Чаном. Ни один из них не произносит ни слова, пока Чан, наконец, не говорит: - Это хорошая песня. - Спасибо, - выдыхает Чанбин, - Это… Ты можешь делать с ней все, что захочешь. Она твоя. Чан смотрит на него, в его взгляде виднеется что-то нечитаемое. - Полностью? Она достаточно хороша для собственной песни. Текст, признание, извинения и просьба – все в одном. Он отдаст все это ему, если это улучшит ситуацию. - Да, - говорит Чанбин. Слова снова застревают у него в горле. Он надеется, что Чан поймет, что он пытается сказать. Что он пытается сделать, - Полностью. - Я был так зол, - тихо говорит Чан, словно ему стыдно, сжимая флешку. Ему не должно быть стыдно ни в малейшей степени, - Я не мог перестать думать о том, что ты сказал. - Я никогда не должен был это говорить, - Чанбин прячет руки под ногами, не в силах смотреть в лицо Чану, - Я не понимал, что происходит. Это все еще так… по-новому. Все это. Ты. - Хорошо, - Чан слегка смеется, - Это первый раз, когда я превратил гетеро-мальчика в гея, - шутливо говорит он. Чанбин качает головой, улыбаясь, но злясь на себя. Даже когда они выясняют отношения, он все еще ведет себя как придурок, - Это достаточно ново и для меня. - Я не думаю… - дыхание Чанбина затруднено, - Я не думаю, что я гетеро. - Я знаю, - говорит Чан, отрезвляясь, - Я знаю, что это ново. Я знаю, что ты изо всех сил пытаешься выяснить это. И я понимаю это. Я был на твоем месте. Это заняло некоторое время и для меня, но, в конце концов, я тот, кто я есть. Но ты не одинок, обещаю. - Я думаю, это займет у меня больше времени, - недели, месяца, годы, - Все мои друзья из церкви. Моя семья… я никогда не мог сказать им. Никогда. Я даже не могу понять, что я хочу делать с остальной частью моей чертовой жизни. - Еще слишком рано, - Чан подталкивает свое вращающееся кресло ближе, ударяясь коленями с Чанбином, - У тебя есть Хёнджин, у тебя есть Джисон. У тебя есть я. Я знаю, что впереди довольно долгий путь. Но ты все еще идешь. Ты не собираешься останавливаться. Ни для кого. Теперь я знаю тебя достаточно, чтобы знать, что это правда. - Ты называешь меня упрямым? - Да, - тут же говорит Чан, и Чанбин фыркает, - И я говорю, что все будет хорошо, - Чан замолкает на мгновение, прежде чем продолжить, - Обычно я не встречаюсь с мальчиками в шкафу, - он кладет руку на колено Чанбина, теплую и легкую, - Но ты мне очень нравишься. - Даже после того, что я сказал? – Чанбин встречается с ним взглядом. - Наверное я понял, что ты говорил это больше себе, чем мне, на самом деле, - Чан улыбается, - Люди совершают ошибки. Люди учатся. Люди меняются, люди растут. Я не собираюсь ненавидеть тебя за то, что ты однажды поскользнулся, пытаясь разобраться в себе. - Ты не настоящий, - говорит Чанбин, и Чан смеется, - Серьезно. Ты должен был выгнать меня из квартиры или что-то в этом роде. Заставлять меня пресмыкаться. - Я хотел, - говорит Чан, слегка ухмыляясь, - О, чувак, я хотел. Все мои друзья угрожали сделать это за меня, если я не сделаю это сам. Беспокойство сосет под ложечкой Чанбина. - Я… - начинает он, чувствуя, как скручивает живот, - Я имею в виду, если так будет лучше… - Но, - продолжает Чан, улыбаясь, - я не собираюсь этого делать. До тех пор, пока ты обещаешь компенсировать мне это. - Я буду продолжать компенсировать это, - твердо говорит Чанбин, - до тех пор, пока ты позволяешь мне. Он не заслуживает второго шанса, но надеется, что он все равно его получит. Чан протягивает руку, и Чанбин берет ее. Время идет, перетекает в следующий сезон. Весна проходит, наступает лето, яркое и новое, и смывает неопределенность предыдущих месяцев. Жизнь продолжается, и Чанбин выполняет свое обещание. Все более или менее вернулось на круги своя. Они снова проводят время вместе, будь то учеба или просто просмотр фильма и совместные ужины. Чанбин не осознавал, как сильно скучал по их дружбе, пока почти не разрушил ее своими собственными действиями. Только... Они уже не просто друзья, верно? Теперь во всех их взаимодействиях есть грань. Шутка та же, но бывают моменты, когда один из них просто говорит что-то, что слегка пересекает границу обычных друзей. Моменты, когда Чан сидит к нему ближе, чем раньше, когда они болтают. Моменты, когда Чан ловит Чанбина, пока тот пялится на него, моменты, когда Чанбин не отводит взгляд, даже когда знает, что его поймали. Чан флиртует с ним. И Чанбин продолжает флиртовать в ответ. Он не знает, хорошая это или плохая идея. Все, что он знает, это то, что ему нравится, как глаза Чана задерживаются на нем, как Чан влияет на него, когда кладет подбородок на его плечо, как сердце Чанбина пропускает несколько ударов, когда глаза Чана превращаются в полумесяцы, если Чанбин глупо шутит. И иногда Чанбин просто хочет большего. Он все еще пытается справиться со всем этим, все еще пытается смириться с этим, все еще пытается признать тот факт, что он не изменился, несмотря на то что только недавно обнаружил эту чрезвычайно важную часть себя, но иногда это все, о чем он может думать. Поцеловать Чана. Прикоснуться к Чану. Делать с ним вещи, которые он никогда не позволял себе делать раньше. Он до сих пор не знает, будет ли это хорошо. Даже если все это просто ошибка, если он на самом деле просто думает, что ему понравится, а на самом деле нет. Может быть, ему пора это узнать. Они лежат на кровати Чанбина, просто смотрят фильм на ноутбуке Чана. Он прижат к нему вплотную, голова почти лежит на плече Чанбина. Близость помогает. Чанбин не чувствует готовность выпрыгнуть из собственной кожи, когда он с Чаном, который заземляет его. И это хорошо. Чан теплый. - Спишь? – слышится голос Чана, и Чанбин качает головой. - Просто… думаю, - говорит он. - О чем? - О тебе, - отвечает Чанбин, не успев обдумать это, - Стой. Блять. Эм. - Оу, - тянет Чан, опираясь щекой на плечо Чанбина и поднимая большие, сверкающие, щенячьи глаза на него, - Думаю, что я в итоге нравлюсь тебе. - Заткнись нахуй, - говорит Чанбин мягко, и Чан усмехается, - Я имел в виду то, что мы делаем. - Смотрим фильм? - дразнит Чан. - Ты знаешь, о чем я. Чан садится и скидывает ноги с кровати, чтобы аккуратно положить свой ноутбук на пол. - Я знаю, что ты имеешь в виду, - говорит он, - и это… ничего страшного, верно? - Да, - Чанбин рассеянно облизывает губы, тоже выпрямляясь, - но я все еще, хм, на самом деле не знаю, как я себя чувствую. Насчет парней. Наверное, я знаю, что они мне нравятся – я знаю, что ты мне нравишься, - но на самом деле я этого не… знаю? Не уверен? Что если я хочу чем-то заняться с ними? - Ты не узнаешь, если не попробуешь. Их взгляды встречаются. - Я мог бы… - медленно говорит Чан, - помочь тебе выяснить. Если хочешь. - Да? – Чанбин не сдвигается ни на сантиметр, - Ты бы… ты бы хотел? - Да. Кроме того, ты уже целовал меня однажды. Чанбин стонет. Он ненавидит вспоминать ту ночь. - Это не считается. Это запрещено. Я хочу переделать. Чан хихикает и смещается ближе к центру кровати, прикасаясь пальцами к Чанбину, - Я могу справиться с этим, - говорит он, наклоняясь, чтобы прижаться к щеке Чанбина. Чанбин дрожит и слегка поворачивает голову, позволяя Чану рисовать кончиком носа на его щеке узоры. Пусть Чан сам сократит расстояние между ними. Он закрывает глаза. Чанбин целовал девушек раньше, но это- Это просто по-другому. Угол отличается, ему не нужно наклоняться. Губы Чана мягкие, но более агрессивные, он тот, кто берет поцелуй под контроль, кладя руку на заднюю часть шеи Чанбина, наклоняя голову и прижимаясь ближе. Сладко, твердо. Чан сосет нижнюю губу, и он дрожит, раскрывая рот, чтобы Чан мог лизнуть его. Он быстро нагревается, поцелуй углубляется и углубляется, и все, что чувствует Чанбин, это тепло, колющееся под его кожей, желание прикоснуться к Чану, потребность Чана прикоснуться к нему. Они отстраняются, Чанбин выдыхает: - Ты… Ты можешь- Хочешь- - Да, - бормочет Чан, наклоняясь для очередного поцелуя, кладя руки на бедра Чанбина, поглаживая их, - Да, я хочу, ты уверен? - Да, - страх усиливается, но острые ощущения от того, что он делает что-то запрещенное в первый раз, переполняют его, выбивая из головы все мысли, как только Чан скользит рукой по спортивным штанам Чанбина. Чан обхватывает рукой его член, и все встает для него на свои места. Его ладонь теплая, немного сухая, но Чанбин не возражает, бредя от мысли, что Чан на самом деле прикасается к нему после нескольких недель размышлений об этом (после нескольких недель, когда он говорил себе не думать об этом и потерпел неудачу). Чан целует его и спрашивает: - Хорошо? - Более чем хорошо, - признается Чанбин, и Чан улыбается ему и говорит: - Могу я отсосать тебе? Чанбин издает самый неловкий звук, бедра дергаются в тисках Чана. Срань господня. Чан хочет взять у него в рот. - Блять. Пожалуйста. - Правда? – Чан выглядит взволнованным, соскальзывая с кровати, чтобы встать на колени. Его руки все еще на ногах Чанбина. Его руки двигаются вверх, чтобы стянуть спортивные штаны Чанбина вниз. Чанбин больше не помнит, как дышать, - Я… думал об этом в течение нескольких месяцев, - говорит он, звуча немного застенчиво, и Чанбину приходится отвести взгляд, чувствуя, как покраснело лицо. Он не может в это поверить. Он не может ему поверить. И вот они. Полутвердый Чанбин. Чан, слегка скребущий ногтями по животу Чанбина, когда наклоняется и дает Чанбину небольшой поцелуй, облизывая его губы, и Чанбин теряет рассудок, когда Чан открывает свой влажный рот, чтобы окутать им головку его члена. Его язык прижимается к его уздечке, когда он работает ртом, посасывая и облизывая, будто это все, о чем он может думать. Чан смотрит на него сквозь ресницы, скользит ртом вниз почти до основания, что охватывает его кулак, и издает звуки, словно это он тот, кто получает удовольствие. Это слишком много, это слишком хорошо. Пальцы Чанбина сжимаются в волосах Чана, когда он кончает, затаив дыхание, не думая ни о чем, кроме ощущения губ Чана вокруг него. После этого Чан целует его, спрашивает, было ли это хорошо, спрашивает, понравилось ли ему. Он даже не спрашивает Чанбина, может ли он сделать то же самое для него, хотя Чанбин чувствует, насколько тот возбужден, через тонкую ткань его шорт. Чанбин целует его в ответ, пробует на вкус язык Чана и думает, что да. Ему это нравится. (ему нравится Чан) Ему было тринадцать. В его школе был мальчик. У него была приятная улыбка и красивые пальцы, и он дал Чанбину немного своего обеда однажды, когда тот забыл свой кошелек дома. Они не были в одном классе, но тренировались вместе по четвергам после того, как звучал последний звонок. Этот мальчик был пойман на поцелуе с каким-то другим мальчиком в школьном комплексе в неучебное время. Чанбин услышал об этом только через неделю, когда мальчик перестал появляться на уроках, когда некоторые другие дети говорили о том, как он, по-видимому, плакал, когда его родители узнали об этом, умоляя их посмотреть на него. - Ты можешь себе представить? – сказал его отец, забирая его из школы позже в тот же день, - Как его воспитывали родители? - Не знаю, - сказал Чанбин, чувствуя себя плохо. Он не знал, почему. Он просто помнит, как думал о том, что никогда больше не увидит улыбку этого мальчика, - Он был мил, папа. Его отец издал звук, полный омерзения. - До тех пор, пока ты не станешь таким же. Чанбин погрузился еще глубже в свое место, бессловесно. (в следующий раз, когда он встретил мальчика с приятной улыбкой, он отвернулся. и следующий. и следующий. он отворачивался и молился) Спина Чана очерчена на фоне тусклого света единственной лампочки на их кухне. Слышно, как бежит вода, как стучат столовые приборы о тарелку. Он подходит к Чану, мягко ставя свою кружку на столик позади него, и подбадривает себя. - Хэй, - тихо говорит он, и Чан поворачивается, чтобы посмотреть на него, когда тот протягивает ему руку, и кладет свою в его, - Я думал. - Думать важно, - легко говорит Чан, ставя тарелку обратно на стойку и выключая кран, - О чем? Чанбин наблюдает, как его большой палец поглаживает вену на запястье Чана. - Как думаешь, мы могли бы сделать это снова. Не то, что мы делали. А… кое-что другое, - он не знает, почему он так застенчив по этому поводу. Может быть, это из-за того, что заставляет его чувствовать Чан, когда наклоняется, изгибая губы в улыбке, - Если хочешь. - Хорошо, - говорит Чан, - Если ты готов к этому. Руки Чана все еще мокрые, когда Чанбин ведет их обратно в спальню Чана, медленно и намеренно. На этот раз все по-другому. Чанбин раздевается до боксеров, ложится обратно на слегка помятые простыни и наблюдает, как Чан снимает полотенце, заранее потратив минутку, чтобы умыться. Он чувствует, как стучит сердце, когда Чан подходит к кровати, скользя руками вверх по икрам Чанбина к коленям. Его член мягкий, укрытый в темных локонах. Чанбин никогда раньше не смотрел так на другого человека. Возбуждение кипит под кожей. Чан садится на бедра Чанбина и выдавливает смазку на ладонь, доверчивый и нежный. - Ты когда-нибудь…? - Нет, - во рту Чанбина пересыхает, - Только… одна девушка, может быть, но не совсем. Это не сработало, - она позволила ему подрочить ей в темном шкафу на вечеринке, которую Чанбин едва помнит. Это были неуклюжие поцелуи, странное ощущение в животе и пятнадцать минут ничего, пока он не извинился и не позволил ей натянуть трусики обратно, после чего ушел, смущенный и красный. Чан смеется, но это не в коем случае не издевательство. Просто сочувствие. - Да, - говорит он, - плавали, знаем. Напряжение слегка спадает с плеч Чанбина. - Хорошо, - отвечает он, - Да, хорошо, я рад, что не только у меня были ужасные сексуальные контакты раньше. - Чувак, напомни, чтобы я рассказал тебе все об этом в следующий раз, - улыбается Чан и наклоняется, чтобы прикоснуться губами. Чанбин закрывает глаза и позволяет ему вести, - Но не сейчас, - бормочет Чан, слегка отстраняясь, - Сейчас только мы. Мы, думает он. - Скажи мне, - говорит Чанбин, нерешительно попав в ловушку его слов, - Могу ли я прикоснуться к тебе? Сейчас? - Да, - Чан направляет руку Чанбина к его члену, позволяет ему обхватить его пальцами. Он горячий на ощупь, и Чанбин чувствует его вес на ладони, - Внизу тоже. Рука Чанбина скользит дальше, а Чан опирается ладонями на кровать, подталкивая себя коленями. Поначалу странно, как его любопытство пересекается с неизбежным, унизительным страхом перед тем, что он делает, сжимая чужую мошонку, касаясь его члена. Однако желание увидеть, что заставляет Чана так дышать, побеждает, и он тянет его немного ближе за бедро, потирая его промежность так, как сам любит прикасаться к себе. Чан над ним издает шум, и рука Чанбина замирает. Чан только что издал звук из-за него. - Продолжай, - говорит Чан, наклонив голову, чтобы обнадеживающе поцеловать Чанбина, - Это приятно. Ты делаешь мне приятно. Он делает приятно. Хорошо. Чанбин делает глубокий вдох и проводит пальцами по ободку Чана, просто ощупывая мышцу. Он может почувствовать, как он двигается, сжимается, и дыхание Чанбина навсегда застревает в его груди. Это все так ново. Смазка проливается, когда он случайно роняет бутылку, прежде чем закрыть крышку, но это нормально. Его пальцы скользят, когда он потирает дырочку Чана, дразня ободок. Чан издает ободряющие звуки, неуклонно краснея. - Один палец, - шепчет он, - медленно. Посмотри на мое лицо. Чанбин делает то, что ему говорят, и ощущение Чана вокруг его пальца отличается от того, что было раньше, когда он пытался с той девушкой. Его взгляд прицелен на лицо Чана, как тот сказал ему, и когда он нажимает, брови Чана слегка хмурятся, а нос сжимается. - Это нормально? - Глубже, - и Чанбин слушается, - Прошло много времени с тех пор, как я делал это последний раз, - и когда Чанбин втирает подушечку пальца внутрь Чана, все еще не зная, что он ищет, глаза Чана закрываются, - Да, прям там, согни палец, да. Еще, продолжай. Он наблюдает, очарованный и взволнованный, как член Чана утолщается между его бедрами, поднимаясь до тех пор, пока головка не ударяется о его живот. Его другая рука оказывается на Чане прежде, чем он успевает подумать об этом, пальцы трутся о головку, становясь липкими. Над ним дрожащий Чан втягивает воздух, глядя в потолок. Его руки и бедра дрожат, пока он потирается бедрами о Чанбина. - Больше, - говорит он, звуча удивительно устойчиво, - Давай еще один. Два пальца. Чанбин не может перестать смотреть на то, как они пропадают в Чане, одержимый этим. Чан сжимается вокруг них и бормочет: - То же, что и раньше. Просто… медленно потирай, - его дыхание сбивается, когда Чанбин делает именно это, сгибая пальцы внутри него, не толкая, просто кружа вокруг места, которое, по мнению Чанбина, должно быть правильным, - Мм. Да. Это хорошо, ты делаешь действительно хорошо, - Чан закрывает глаза и кусает губу. - Это хорошо? - Да, - ошеломленно подтверждает Чан, откидывая плечи назад, сжимая пальцами простыни и выгибая спину. Он прекрасен. Чанбин не хочет отводить взгляд ни на секунду. Чанбин чувствует, что находится на грани того, чтобы потерять рассудок из-за мягких звуков, исходящих из горла Чана. Он делает это. Он заставляет Чана чувствовать себя хорошо. Он чувствует, что сгорает от изумления, волнения и шока одновременно. Он заставляет Чана чувствовать себя хорошо, - Чувствуется действительно хорошо. Ты так хорош, Чанбин. - Что еще? Что еще я могу сделать? – собственный голос Чанбина нестабилен, когда он спрашивает. - Прикоснись ко мне снова, - говорит Чан, и Чанбин обхватывает пальцами его член, пытаясь вспомнить, как ему нравится, вспомнить, что заставило ресницы Чана трепетать несколько минут назад. Он двигает рукой медленно, подстраиваясь под ритм пальцев внутри Чана, массируя большим пальцем головку, пока Чан не напрягается, громко выдыхая, - Близко. Я близко, - Чанбин не перестает прикасаться к нему. - Я хочу это увидеть, - быстро шепчет он, глядя, как лицо Чана морщится, а рот приоткрывается от удовольствия, - Хочу, чтобы ты кончил, пожалуйста, Чан, я хочу увидеть, как ты- Предупреждения нет. Чан горячо изливается на костяшки пальцев, прежде чем он успевает закончить предложение, его член пульсирует в его хватке. Чанбин не отпускает, не может отпустить, не может сделать ничего, кроме как смотреть. Его пальцы словно зажаты в тисках, в тугом тепле Чана вокруг них. К тому времени, когда он может освободить пальцы от Чана, он понимает, насколько пропитан потом. Он может чувствовать соль на своем собственном языке, когда облизывает губы и кладет ладонь на свой собственный член через нижнее белье, не заботясь о сперме Чана, что все еще на его руке. Он чувствует головокружение от нужды, головокружение от желания тоже кончить, сходит с ума от мысли о губах Чана, заднице Чана, сперме Чана, о Чане. Чан приближается, опускаясь вниз, чтобы попросить о поцелуе. Его рука скользит под резинку боксеров Чанбина, как только их губы соприкасаются, и на этот раз Чанбин стонет в рот Чану. Чан посасывает его язык, кусает челюсть и быстро двигает рукой, и Чанбин кончает с криком, поднимая бедра и запуская руки в волосы Чана, чтобы подтянуть его ближе. - Чан, - говорит он, и Чан снова целует его, - Чан, - пока у них не заболят рты, - Чан, ты такой- блять, Чан, - пока Чан не отстраняется, его щеки покраснели сильнее, чем Чанбин когда-либо видел, а губы опухли до неприличия. - Да, - отвечает Чан, и Чанбин хватается за него, вдыхая пот и адреналин, и позволяет Чану гладить его волосы, нежно, успокаивая, как умеет только он, - Да, Чанбин. Спасибо. Приближаются экзамены, и Чанбин начинает прятаться дома, чтобы серьезно подготовиться к ним. Ему просто нужно пройти через этот месяц ада, и тогда все будет в порядке. Затем еще три года, и он свободен. Он сможет делать то, что хочет. Быть тем, кем хочет быть. Они учатся дома вместе. Чанбин закапывается в диване со своими заметками на коленях, а Чан в ноутбуке, поставленным на обеденный стол. - Я думал пригласить друзей на этой неделе, - говорит Чан. - А? – Чанбин рассеянно листает свои конспекты, - Дерзай, я не против. - Просто… - начинает Чан, и Чанбин поднимает взгляд, слыша нотку неопределенности в его голосе, - Они в основном такие же, как я. И я знаю, что ты все еще выясняешь некоторые вещи, но они могут помочь, я думаю. Если ты захочешь задать вопросы. Или, если ты просто захочешь, чтобы другие люди поговорили об этом. Чанбин чувствует себя застывшим. Другие люди, знающие о нем? О том, что они делали? - Тебе не нужно соглашаться, - говорит Чан, - Но они никому не скажут. Они все были на твоем месте. Мы все были. Они понимают, на что это похоже. На что это похоже. Поцелуй кулака, стекающая с чьего-то виска кровь. Злой смех детей. Мальчик, что плачет, и плачет, и плачет. Пылающие тротуары и чувство вины, что выворачивает наизнанку. Страх, гнев, отвращение и незнание того, кто ты есть. Незнание, действительно ли ты когда-нибудь знал, кем ты являешься. Вот на что это похоже. - Они поймут, - говорит Чан. Чанбин делает глубокий вдох. - Да, - говорит он. Он хочет быть храбрым. Он не знает, может ли он, но он хочет, - Зови их. Я могу купить закуски или что-то в этом роде. Он наблюдает, как смягчается выражение лица Чана, прежде чем он поднимается со своего места, чтобы подойти к Чанбину. Он ничего не говорит, просто наклоняется, чтобы поцеловать Чанбина в лоб, поглаживая его волосы. Ноет, хочет. Его сердце поражает что-то, что ощущается как нечто большее, чем необходимость, это похоже на благодарность. Это похоже на привязанность. Друзья Чана другие. Не плохие. Они просто отличаются от того, что ожидал Чанбин, когда Чан сказал, что они похожи на него. Он понимает, насколько широк спектр «похожести», когда Чан знакомит его с Йеджи и ее девушкой Рюджин, смущается, когда узнает в Минхо парня Чана с ночи вечеринки, и позволяет Феликсу терпеливо объяснить, почему он носит платье, даже если он парень. Последнее сбивает его на мгновение, но Феликс до смешного мил и не возражает, что Чанбин заминается, пытаясь понять это. Он старается изо всех сил. Правда. Но Чан прав. Они понимают. - Кстати, Чонин не сможет присутствовать сегодня, - упоминает Минхо, листая телефон, хватая чипсы из миски, - Переживает из-за заданий. Знаете, как это бывает. Джисон выбирает этот момент, чтобы появиться, практически выбивая дверь, пытаясь не упасть, держа массивный мешок со льдом. - Окей, неудачники! Давайте начнем вечеринку! - Кстати, Джисон гетеро, - говорит Сынмин ради Чанбина, - но мы все еще не можем избавиться от него. - Я гетерофлекс, - небрежно говорит Джисон, - Такое бывает. Я гуглил. - Ты в отрицании. - Мне просто нравится целовать людей! И что с того! Чанбин наблюдает за разговором, чувствуя себя немного не в себе. - Хэй, - говорит Чан, подходя к нему, - Прости, они всегда такие. - Нет-нет, все хорошо. Они мне нравятся, - Чанбин позволяет Чану обнять его за талию, немного беспокоясь о том, что они находятся в поле зрения остальных, но чувствуя себя достаточно непринужденно, чтобы все равно позволить этому случиться. Это хорошо. Это безопасно, когда Чан рядом с ним, - Они хорошие люди. Чан мычит, звуча довольно, и поворачивается, чтобы оставить быстрый поцелуй на щеке Чанбина. Это заставляет чувствовать тепло. И тут появляется Хёнджин, моргая, глядя на Чанбина, стоящего посреди разношерстной группы людей. Чанбина, которого обнимает Чан, что говорит о том, что они гораздо больше, чем просто друзья. (Чанбин до сих пор не совсем уверен, кем они являются сейчас. но они разберутся) - Хэй, - просто говорит Чанбин, - Итак. Я последовал твоему совету. Уголок рта Хёнджина приподнимается, и он идет прямо, чтобы обнять Чанбина. Хёнджин хватается за него, крепко обхватив руками, а Чанбин прячет лицо в его плече, скрывая улыбку. Все по-другому, но при этом все еще такое же. Он и Хёнджин против мира. - Они такие милые, - слышит он комментарий Йеджи, и Чан соглашается, звуча так, словно он улыбается. - Наконец-то, - говорит Хёнджин, понизив голос, хотя Чанбин уверен, что все остальные могут услышать их разговор, - Я действительно просто… так рад, что ты познаешь себя. Честно, - затем добавляет, - Во всяком случае, у меня всегда были подозрения относительно тебя. Мой гейрадар довольно хорош, знаешь ли. - Нет, это не так, - говорит Феликс, - Ты думал, что Джисон был геем в течение целых трех месяцев, пока не увидел, как он зажимается с той девушкой. - Заткнись нахуй, - радостно передразнивает Хёнджин, и Чанбин смеется, когда Феликс говорит что-то, вероятно, безумно оскорбительное на английском языке, что заставляет Чана посмотреть на него как неодобряющий родитель. Ощущается нормально. Все это. Такое чувство, словно это обычная группа друзей, и, наверное, на этом все. Наверное, это то, чего ему не хватало. Наверное, именно в этом и будет заключаться разница между Чанбином прошлым и Чанбином настоящим. Вокруг есть люди, которые его поддерживают. Он нравится людям. Такой человек, как он. Ураган проносится по городу, удерживая их дома на добрые несколько дней. Они строили планы, должны были пойти к кому-нибудь поиграть в настольные игры и выпить, но в тот момент, когда Чан вышел, на него обрушился ливень, и он захлопнул дверь, заливая ковер водой. Чанбин отправляет Чана переодеваться из своей мокрой одежды и начинает рыться в их холодильнике. - У нас осталось, - говорит он, - три бутылки соджу. - Ага? - Но они все грейпфрутовые. - О, - Чан выглядывает в коридор, - Круто. Посмотрим Netflix? Они загружают какое-то старое шоу, которое Чанбин смотрит лишь краем глаза, отвлекаясь на обтягивающую рубашку, в которую переоделся Чан. Она растягивается на его груди и бицепсах и заставляет Чанбина смотреть на нее больше, чем на экран. Он очевиден. Он знает, что это так, особенно когда в нем две бутылки алкоголя, а Чан ловит его на этом минимум дважды, но его это не заботит. И тогда Чан закидывает ногу на его колени и говорит: - Ты должен обратить внимание. Чанбин выдыхает. Он кладет руку на грудь Чана, медленно проводя по ней. - Я обращаю внимание, - бормочет он, упираясь рукой в бедро, - Я больше никуда не смотрю. - Да? – Чан прячет голову, кусая Чанбина под ухом. Он пьяный, скулы окрашены в розовый цвет, красивая улыбка растянута на губах. Чанбин хочет целовать его, пока ни один из них не вспомнит свои имена. Что он и делает. Они целуются, кажется, часами. Чан свернулся калачиком на коленях, Чанбин прижал его невероятно близко к себе, их руки и рты друг на друге. Бедра лениво трутся, Чан издает сладкие, мягкие звуки, когда Чанбин скользит ладонями по спине вниз к его заднице, слегка сжимая. Это так же хорошо, как и в первый раз, во второй раз, во все остальные разы с тех пор. Чан вздыхает, забираясь под рубашку Чанбина, и шепчет: - Трахни меня. Возбуждение пронизывает насквозь, отрезвляя. - Блять, Чан, - беспомощно говорит Чанбин и целует его, дрожа от мысли об этом, - Правда? - Если… - говорит Чан, - Если ты хочешь… Это нормально, если ты хочешь подождать… Раздается визг и смех, когда Чанбин поднимает Чана с дивана. Он не совсем легкий, но Чанбин никогда в жизни так не хотел быть на кровати, и он не собирается тратить ни секунды. Чан обхватывает ногами талию Чанбина, а руками хватается за плечи и говорит, ошеломленно: - Горячо. Они падают на кровать Чана, быстро снимая одежду. К тому моменту, когда Чанбин снимает нижнее белье, Чан уже голый держит смазку и презерватив в руке. Чанбин ползет к Чану, снова прижимается к нему губами и чувствует, как что-то странное и испуганное поднимается в горле, когда он как следует растягивает Чана. Он собирается сделать это. Они собираются сделать это. Чанбин чувствует, как замирает его сердце, когда он, наконец, входит в Чана, настолько скользкого, горячего и узкого, что ему приходит сделать паузу на долгое время, чтобы не кончить слишком рано. Он никогда не чувствовал себя так раньше. Это волнительно. Чанбину кажется, что он в огне, в пламени, которое не погаснет. Неудержимо, бесспорно хорошо. - Чанбин, - выдыхает Чан, потянувшись к ключицам, шее, челюсти. Ко всему, до чего может дотянуться, пока Чанбин двигается, медленно толкаясь бедрами, что заставляет ресницы трепетать, а все тело напрягаться. Каждая линия, каждый угол. Каждый сантиметр кожи. Чанбин хочет все это почувствовать. Когда он кончает, его руки сжимают заднюю часть коленей Чана, а ногти Чана впиваются ему в плечи так сильно, что он думает, что будет истекать кровью. - Чан, - шепчет он, сердце вырывается из груди, поглощенное желанием увидеть, как Чан тоже кончает, пока он дрочит ему, - Чан, Чан, пожалуйста. Чан хватается за него, обнимает и произносит его имя, как молитву. Может быть, он ошибался. Это не может быть плохо, Чан не может быть плохим. Не тогда, когда это ощущается так. Как поклонение. Чанбин подтягивает простыни и поворачивается в объятиях Чана. Он никогда раньше не оставался на ночь в чужой постели, как сейчас. Тем более раздетый, тем более с другим мужчиной. Но кажется абсолютно естественным лежать там и позволять Чану обнимать его талию, когда тепло его голой груди прижимается к спине. Чанбин вдыхает запах подушки Чана и задается вопросом, стоит ли ему молиться. Вина не ушла. На вопросы нет полноценного ответа. Есть еще так много всего, чего он не знает, так много, что ему нужно понять. Он не знает, правильно ли приходить к Богу с этим, даже после всего, что он сделал. Но Чан прижимается к его затылку, губы прикасается к задней части его шеи, когда он шепчет, непредвзято и нежно: - Может быть… Бог может помочь тебе обрести покой. С тем, кто ты есть. Я думаю, что было бы хорошо, если бы ты спросил Его. У Чанбина перехватывает дыхание. Просто спросить, ага. Каков ответ? Кто-нибудь знает? Чанбин, ты хочешь ответить на этот вопрос? Это может быть короткий ответ, это нормально. Это жизнь, это смерть. С самого первого до последнего, бескомпромиссное дыхание. Руки протянуты, чтобы получить незаслуженную благодать – быть в этом самом месте и знать, что это нормально – быть уязвимым, быть потерянным. Просто не знать. Попытаться осознать то, что должно быть и что есть, а иногда просто не быть способным сделать это. Оказывается, иногда ответа нет. И это нормально. (ты – все еще ты) Чанбин закрывает глаза и, наконец, понимает.