Искусство лжи

song: clouds by paper idol

      Университет встречает, как обычно, недружелюбно. Массивно возвышаясь, смотрит свысока, когда Чан останавливается у самых дверей. Проходя внутрь, чувствует себя неуютно. Радужки со зрачками приклеиваются со всех сторон, будто перед ними не очередной студент, отсутствовавший по причине «чуть не сдох на одной вечеринке», а житель другой планеты, если не галактики. Пальцы нервно поправляют сережку в ухе, а после еще само ухо. Неловкость дает подзатыльник, она никуда не денется, будет сидеть на плече, как бы активно не пытались ее стряхнуть.       Чану бы хотелось, чтобы никто его не знал, в лучшем случае. В случае ну пойдет хватило бы и того, чтобы никто не знал, что там такого произошло в доме Ян Чонина. Однако знали практически все и практически всё. Даже если бы падение Чана с лестницы в доме Чонина было большим секретом, все вокруг об этом все равно бы знали, во всех правильных и неправильных подробностях. Так уж было заведено, информация расползалась по паутине моментально.       Радовало то, что никто не осмеливался подойти и спросить что-то ужасно глупое. Возможно, Хенджин успел запугать всех в группе и в целом на курсе, сверкнуть массивными ботинками и проехаться по чужим щекам подошвой. Чан усмехается своим мыслям и почти улыбается со впрыском смеха. Почти, потому что одна реальность сокрушительно накладывается на вторую, пронзая затылок. Две почти идентичные картинки. Найди десять отличий! Чертова хрень.       Когда его выписали, от больницы до дома Чан рассказывал про тот далекий и неведомый никому, кроме него, мир, в котором ему пришлось побывать. Рассказывал с задором и ощутимой привязанностью, пытался зацепиться за него сильнее. Все же настоящая реальность его немного пугала и заводила в тупик, особенно когда на каждую мелочь в рассказе находился перевертыш. Благо рядом был Хенджин, тянущий в правильном направлении. Он аккуратно подсказывал, как же на самом деле. Чан хлопал глазами в попытке это принять как можно быстрее. Видеть расстройство на чужом лице и текучую усталость было больно. Глубоко под кожей трещало, и усталость его захватывала тоже.       Одному в университете было сложновато, если не страшновато. Чан двигался по знакомому коридору, совершенно не понимая, каким образом будут относиться к нему его знакомые, одногруппники и преподаватели — вдруг все совсем не так, как помнит он, а Хенджина рядом нет… Боязливо тянет пальцы к шее и пугается, когда кончиками чувствует кожу. Кадык дергается. Бондаж-то сняли, а глупая привычка гладить его осталась.       Чан чувствует себя откровенно растерянно, когда садится на то самое место у окна. На соседнем стуле фантом синеволосого стервозного парня в красных штанах с гартерами прожигает его пустым взглядом, а после достает ноутбук из рюкзака. Чан вздыхает — у Хенджина не синие волосы. Синие волосы у него, и пальцы, будто не доверяя, проводят по челке. Синева меж них проскальзывает. Чан смотрит в экран телефона с открытой фронтальной камерой и грустнеет, кажется, сильнее.       Он знает, что у его Хенджина блондинистые пряди, обрамляющие лицо, и что они встречаются по-настоящему, и что там еще успел рассказать Хенджин. Чану думается, что он безнадежен, раз потерялся в собственной фантазии, родившейся в тот самый миг, когда его сердце прекратилось биться на короткое мгновение. А еще думается, что ему слишком повезло с Хенджином. Ну это так…       Ручка недовольно стучит по парте, когда преподаватель, прекрасно осведомленный о том, что пара закончилась добрую минуту назад, продолжает лекцию. Хенджин поглядывает на часы, будто это поможет заткнуть у проектора женщину, которая живет в совершенно другом пространстве и времени. Быстро клацая по клавиатуре, отправляет Чану пару сообщений, пронизанных беспокойством и липким переживанием… Все же ребенок первый раз пошел в университет… Один… Спустя долгое время…              Скрывает окно мессенджера, сохраняет файл с лекцией и захлопывает ноутбук, а женский голос лишь выбрасывает: «Таков наш сегодняшний вывод». Вылетает самым первым из аудитории и спешит к другой, крепко удерживая ноутбук в руках. Хенджин какой-то разумной частью понимает, что так носиться со взрослым парнем не круто, но отчего-то по-другому не может. Точнее может, но не особо хочет.              Хенджин бы хотел, чтобы все было, как раньше… Чтобы Чан не смотрел на него моментами глупо и потерянно. В такие неловкие гляделки Хенджин вспоминает их первые свидания, когда оба так смотрели друг на друга в попытке понять, как же подступиться и пробиться, выйти на новый уровень близости.              Откровенно, по-детски радовало то, что Чан по-настоящему был в него влюблен и не пытался это скрыть. Хенджин словил себя на ощущении, что они проходят игру заново. При таком перезапуске игры все ваши ранее сохраненные достижения и прогресс будут утеряны. И если он помнит ее отчетливо хорошо, знает, что будет за тем или иным поворотом, то Чан все эмоции и переживания проживает по новой, громко радуясь полученной ачивке — Хенджин меня поцеловал!              Чан иногда подвисал и выглядел так, будто все тайны вселенной ему были поведаны, а мир стал абсолютно понятен. Хенджин с надеждой ждал чуда, сжимая свои пальцы до хруста.       — Так круто! Скажи! — Хенджин смотрит на свое плечо в зеркале, трансфер сияет. — Я прям не ожидал, что будет смотреться настолько круто!              Воодушевленный Хенджин перед Чаном слишком прекрасен с его истинными эмоциями и чистой радостью; видно, как из последних сил сдерживается, чтобы не запрыгать от переполняющих чувств. Крутится у зеркала в чановой черной майке, которую одолжил специально для сеанса, и не может оторваться от новой татуировки в отражении. У Чана внутри все трепещет от того, что трепещет у Хенджина.              — Мне очень нравится, — он улыбается, когда чужое плечо оказывается прямо перед его лицом. Чан собирает глаза в кучу и рассматривает тонкие пока что синие линии, аккуратно касаясь кожи рядом с эскизом. — Ты мне так и не сказал, почему Икар? Почему именно такой эскиз?              Серьезность вмиг подтягивается, и Хенджин садится на диван рядом.              — Иногда я себя тоже чувствую Икаром, — вдумчиво начинает, — чувствую крылья за спиной. И я боюсь, что когда-нибудь я тоже взлечу под самое небо, к палящим лучам, что растопят воск. Взмахну руками, а крыльев на них не окажется.              — Я тебя поймаю, — мягко пихает и за талию обхватывает рукой. Чан нежно целует в висок.              Чудо их посещало. Чан с волнением пересказывал абсолютно все, как только память выдавала ему отрывок чего-то родного, и лез с таким трепетом обниматься, когда Хенджин довольно кивал головой, подтверждая — да, так и было! Чан понимал, это было с ним всегда, будто он это знал всю свою жизнь. Чувствовал, что это просто так и есть. И это придавало им двоим уверенности — ничего не потеряно.       — Ну как ты? — зевает Джисон, присаживаясь рядом. Вторая мамочка в деле, волнуется в равной степени, что Хенджин, только больше бегает за вторым ребенком, у которого горе похуже — неразделенная любовь и всепоглощающая вина.              — В порядке, — Чан улыбается не так, кривовато. Выдает свое волнение с потрохами. Джисон стреляет взглядом. Косоватым, но не менее грозным. — Волнуюсь конечно… Страшно сказать что-то не то.              — Ну никто не осудит, — оглядывает присутствующих, разгоняя изучающие их щелочки глаз. — Все в курсе, что ты головой нехило так приложился.       — Это раздражает. Все в курсе, а я нет, — откидывается на стул устало. Утро подкидывает сонливость, и Чан совершенно не в состоянии с этим справиться. — А еще я чувствую, что Хенджин мне что-то недоговаривает.       — Что именно? — Джисон придвигается ближе, хватаясь за эту тонкую ниточку, невзначай выкинутую Чан-хёном.       — Про падение. Он сказал, что это несчастный случай.       — Так и есть… — растягивает гласные, так еще и хмурится. Джисону хочется нажать тревожную кнопку, чтобы Хенджин прибежал сюда как можно скорее.       — Я так не думаю, — Чан склоняет голову и замечает чужой испуг на лице.       Чьи-то губы тычутся в щеку, перегар лезет в нос настырно и чересчур. Собственная тошнота с трудом держится, чтобы не начать атаку. Лезет и чье-то тело, падает, наваливается. Чан со своей реакцией действует моментально, может, даже по привычке — Хенджин спотыкается обо все, что лежит и не лежит на земле — хватает руками тело. Чувствует, как его собственные ноги теряются, твердая поверхность издевается и уходит из-под кроссовок. Сердце подскакивает вместе с осознанием — мы, блять, падаем. Чан лишь сильнее цепляется за тело рядом, сжимается сам.       Голову прошибает в нескольких местах. Словно зубастые молнии, запущенные со всей дури; они проходят сквозь по горизонтали, вертикали и пару раз по диагонали. Чану думается, что он Икар на хенджиновом плече.       — Чан-хён... Выпил — споткнулся, с кем не бывает… — Джисон расчесывает шею до красноты. И Чану это служит сигналом. Морщится от осознания, что и Джисон скрывает тоже.       Хенджин проклинает первокурсников, вставших плотным роем в коридоре. Пытается протиснуться, крепко прижимая к боку ноутбук. Пихает кого-то случайно, не извиняется, двигается дальше с нарастающим недовольством и пихает уже специально. Слева его хватают за локоть и вытягивают из толпы. Дышать становится намного легче.              — Чонин? — Хенджин брезгливо его оглядывает. — Что ты тут делаешь?       — Тебя спасаю, — вскидывает брови с усмешкой. Не сказать, что и он рад видеть Хенджина. — Надо поговорить.              — О чем? Я спешу, — демонстративно смотрит на время.              — Я тебя провожу до аудитории Чана, — Чонин делает несмелый шаг вперед. Хенджин кивает. — Хотел сказать… Если я могу как-то помочь, то я готов.              — Что? — Хенджин прыскает со смеха. — Это то, что ты хотел сказать? И все? — смеется даже глазами, действительно удивленный. — Мне не нужна твоя помощь. Я вообще не хочу с тобой как-либо контактировать, — слова вылетают без злобы — сверкают на солнце, чистая правда. — Но я не запрещаю вам с Чаном общаться, только ему решать это. Так что можешь с этим предложением обратиться к нему.              — Разве тебе не тяжело? — сжимает лямку рюкзака не плече и угрюмо смотрит себе под ноги. — В его голове вы встречаетесь фиктивно, потому что он поспорил со мной.              — Тебе понравился его рассказ, я смотрю, — Хенджин бы хотел сказать другое, но приходится орудовать тем, что не ударит насмерть, а лишь поцарапает.

«В его голове он все равно влюбился в меня».

      — Но даже там я всего лишь друг, — Чонин дарит нечитаемую полуулыбку и двигается дальше по коридору. Хенджин же останавливается у нужной ему двери и какое-то время еще смотрит вслед. Будто чувствуя этот взгляд, Чонин оборачивается. — Спроси у Джисона про штаны, — разворачивается и шагает быстрее обычного.       Озадаченно моргает, добавляя «спросить про штаны у Джисона» в свой невидимый список дел, и заходит в аудиторию. Там Чан напирает на бедного Джисона. Этим прет даже у входа. Прожигает взглядом, смотрит в душу — а Джисон, бедный, сжался в стул и ищет чем бы прикрыться, чем бы отразить серию ударов. Хенджин принимает огонь на себя, привлекая внимание. Атака завершается — Чан лицом глупое эмоджи делает.

***

song: metamorphosis by interworld

      Дома Чану лучше во всех смыслах. Никто на него не глазеет, будто он редкий экспонат, не ошивается рядом в попытке зацепиться за шею и разглядеть шрамы или швы или еще что-то такое послебольничное. Никто не заставляет его нервничать. Чан расслабляется в постели, вытягиваясь и довольно постанывая, когда заполняет собой все пространство, покрытое одеялом. В блаженной неге не замечает, как заходит Хенджин с тканевой маской на лице.       Тот маску нацепил со стойкой надеждой — она вернет лицу былую свежесть, и темные круги сползут вместе с ней. Пальцами возвращает ее на место, проглаживая на лбу и под глазами. Упирается в довольство, раскинутое на кровати, и выпускает все беспокойство, присаживаясь рядом.              Под чужим весом матрас прогибается, и Чан открывает глаза, сразу же освобождая место. Посмеивается с белой маски и того, как она складками лежит на подбородке.              — Ну как твой первый день в школе?              — На твердую семерку, — складывает замком руки на груди. — Ловил флэшбэки со своего сна. То, как бежал за тобой из столовой… Да-а, это было что-то с чем-то, — не может сдержать мечтательную улыбку, вспоминая на деле то, как синеволосый Хенджин ставил ему засос в каморке.              Признаться, о чем по правде вспоминал и думал некоторое тире приличное время, Чан боится. Как будто этот Хенджин может взревновать к тому Хенджину… Чан понимает весь этот сюр, однако остановить его не может, сам ведь играет в нем главную роль.              Поворачивается в сторону реального Хенджина и анализирует. В голове проскальзывает его копия. И Чан понимает, что этот намного мягче во всех смыслах. Черты лица более сглаженные, по ощущениям такие, что идеально примкнут к его ладони, если вдруг захочется затянуть в поцелуй. Внутренний стержень чувствуется за версту, но он будто с плюшевым чехлом, приятен коже. Копает глубже и натыкается на камень. Память подкидывает ему осеняющую боль.

Хенджин был той еще стервой.

      — Блять, вот же… — Чан потирает затылок ладонью, прикидывая какой будет шишка.              — Может, к медику сгоняешь? — у Чана все на лице написано — больно, что пиздец — Джисон опасается, как бы тот не рухнул прямо сейчас без сознания.              — А за что он тебя так? — Чонин отбивает волейбольный мяч о пол рукой и подкидывает в воздух.              Мяч роковый, именно он пару минут назад прилетел Чану в голову. Феерично.              — Я не думаю, что он специально… — пытается улыбнуться, но пальцами давит слишком усердно и шикает. Чонин с Джисон переглядываются и бросают такое же больнючее, как мяч, недоверие. — Боже, ладно… Я отменил свидание за пять минут до встречи, потому что немного потерялся во времени…              Свисток преподавателя пронзает уши.       Затылок пульсирует, и Чан теряется в этом воспоминании. Падает в него глубже; оно его ласково принимает, обволакивая теплом. Не ощущает страха и инородности, которая могла бы все испортить или позвать истерику с паникой. По рукам бегут приятные мурашки. Воспоминание сладостью ложится на язык.              — Ты меня сейчас вообще не слушал, да, — не особо довольно заключает Хенджин. Едва проясненный взгляд вкупе с туповатой виноватой мордашкой многое объясняет. — Хорошо, — вздыхает и стаскивает с лица маску одним легким движением. — Жди меня здесь.              Чан серьезно кивает, будто в один миг отменил все планы, включающие встать куда-либо, после просьбы или приказа. Прозвучало это грозновато и строговато, так что скорее приказа. Чану это понравилось. Хенджин из милой булки со смешной маской на лице превратился в того, кто возвышается над тобой с невидимым поводком, льющимся меж его длинных пальцев. Чан мог поклясться, что почти услышал звон цепей и почти почувствовал, как искусственная кожа впилась ему в загривок. И это ему тоже понравилось.              Чужая ладонь на шее тоже бы понравилась, особенно, если ладонь хенджинова, знающая, как давить, насколько сильно и каким промежутком. Странная щекотка прошлась по всем позвонкам на спине и разбежалась по бедрам, заставляя напрячься.              Картинка рисовалась быстро, а раскрашивалась еще быстрее. Чан остро осознал, что фантазия у него действительно богатая и много ему не надо. Грезы, родившиеся в коме, да воспоминания, что до сих пор ощущаются кожей вместе с сердцем — больная голова запускает код, а код, в свою очередь, дает ту самую желанную картинку, что буравит собой все на своем пути, превращая Чана в кашицу. Рваный вздох посещает комнату. Что-то очень чувствительное подсказывает, как собственные ладони хорошо лежат на чужом теле, как они ловят удары грудной клетки — чужое сердце запрыгивает прямо в центр, меж линий мудрости и жизни, бьет по линии судьбы и доказывает Чану, что вот оно и есть судьба.              — Я захожу, приготовься! — в приоткрытую дверь выкидывают неожиданно, и Чан даже дергается, думая о том, что его взяли с поличным.              Приподнимается на локтях и выжидающе смотрит на дверь, больше даже с испугом, чем настырным любопытством. От Хенджина можно было ждать все что угодно: начиная от бесполезной, но очень красивой и цветастой фигурки слона, которую он мог заказать на ибэй с хорошей, только на взгляд Хенджина, скидкой, заканчивая коробкой принглс, что сочетала в себе десять разных вкусов — боже мой, это была действительно его лучшая покупка, хоть они и быстро ее умяли.              Дверь открывается, как в самой некачественной замедленной съемке с заеданиями, что начинают раздражать уже спустя пару секунд от начала видео. То ли картинка мира дергается, то ли бровь Чана. Хенджин виляет бедрами, заходя в спальню. Больше, конечно, чтобы подурачиться и улыбнуть, чем произвести умопомрачительное впечатление, однако Чану хватает одного покачивания в сторону, чтобы замереть. Красные штаны с зелеными линиями, формирующими квадраты, в которых хочется потеряться. Черные лампасы по бокам насмехаются. А кожаные гартеры с металлическими вставками на бедрах просто бьют под дых так, что хочется рухнуть на колени — прямо перед Хенджином. В клетчатых штанах бедра кажутся крупнее, и чаново желание, что сосет под ложечкой, тоже. Кольцо на гартерах на левой ноге, притягивает к себе, и Чан прилагает особые усилия, чтобы не выкинуть свою нижнюю челюсть под ноги.              Если подняться выше, то там растянутая домашняя футболка с печенюхой и бдсм-атрибутикой, что висит на плечах, как на вешалке. Футболке уже около двух лет, но статус «любимая» не позволяет пустить ее на тряпки, даже если та сильно оголяет ключицы с грудью из-за слишком вытянутого ворота.              Волосы собраны в хвост, правда очень малая их часть, множество прядок выбилось и лезет в слегка смущенное лицо.              — Ты выглядишь та-ак хорошо, — восхищенно тянет и оглядывает бедра снова и снова, пытаясь отложить это на чуть меньше, чем навсегда, но чуть больше, чем на вечность, в памяти.              Хенджин забирается на кровать и сбрасывает мягкие тапочки, двигается прямо к чужим рукам, тянущимся к нему. Те самые гартеры быстро подняли Чана с лежачего положения на сидячее, он поудобнее устраивал руки по бокам, пока Хенджин всей душой боялся сесть как-то не так на чужих бедрах.              — Еще что-нибудь хочешь мне сказать? — спрашивает без заигрывания и какого-либо флирта. Кончиками пальцев бережно касается шеи, вспоминая, как совсем недавно ее закрывал бандаж.              — Я хочу тебя? — неуверенно спрашивает Чан, припадая к ключицам. Ведет по ним носом, подтягивая аромат — гель для душа мешается с родным запахом.              Хенджин как-то огорченно оседает в чужих руках, но на ласки реагирует остро — все-таки он очень скучал. Наслаждается каждым прикосновением и отдается полностью, позволяя пальцам бегать везде, где только вздумается. Сам же наседать боится, вдруг еще где-то что-то не зажило. Довольствуется тем, как по-собственнически тело сжимают и поглаживают, целуют и вдыхают запах кожи.       Когда он помещается в чановых руках, Хенджину нравится быть мягким и уязвимым.       Льнет к Чану с таким явным вожделением, что охает в чужие губы от своей напористости, когда та упирается в живот. Чан со знанием дела ведет по гартерам; медлит, забираясь пальцами выше. Рваные вздохи обдают нижнюю челюсть, и Хенджину самому хочется более прерывисто дышать. Большой палец лезет под искусственную кожу и оттягивает ее. Бедра нетерпеливо подаются навстречу. Потому что пиздец как хочется уже толкнуться в чанову ладонь. И потому что эти проклятые красные штаны жмут в некоторых местах.              Чан поцелуями ведет по линии челюсти и добирается до губ с трудом — Хенджин задирает голову выше, желая ощутить мягкость в районе шеи и кадыка. Ладонь ложится на лицо идеально, так правильно, что сердце отдается в ней. Он целует вежливо, будто впервые, и местами смущенно. И сам Чан сейчас выглядит по-девственному невинно: у него ужасно полыхает лицо с ушами, и желание прет из всех щелей неопытно. Но его блядская рука на бедре… Такой контраст бьет по голове. Она поглаживает с нажимом, оглаживает пах, заставляет Хенджина дергаться на месте. Штаны теперь откровенно раздражают, гартеры ощущаются оковами, если не поясом целомудрия. Ерзает на месте, чтобы создать хоть какое-то трение и натыкается на усмешку губами. Пьяно разлепляет глаза.       — Ты хочешь поскорее снять эти штаны, а мне они очень нравятся… — томно шепчет, разглядывая складки и натянутую ткань. Гладит пояс, очерчивает люверсы.              Сверху недовольно вздыхают. Чан тянется к ремню и осторожно вытягивает его из шлевок. В ответ Хенджин стягивает футболку с Чана и ладонь опускает на грудь, к сердцу. Пятерня прижимается крепче — Хенджин внимает. Внутри сразу что-то расцветает, расползается по всему телу, позволяя расслабиться окончательно, будто дальше не нужно беспокоиться совсем. Он слышит Чана и чувствует удары, а больше-то и ничего ему не нужно. Хенджин не сразу замечает внимательный взгляд на себе и то, как большой палец очерчивает его губы.              Чан смотрит выразительно и невольно возникает мысль, что тот хочет что-то сказать, но никак не решается. Кусает свою губу, когда надавливает пальцем на чужую. Хенджин послушно раскрывает рот и принимает на одну фалангу. Гладит языком и сразу же прикрывает рот, начиная посасывать. Похвалу получает моментально — Чан ширинку расстегивает вслепую, не имея шанса оторваться.       Штаны с гартерами стягивают с внутренней борьбой и заметным облегчением.       Хенджин ладонью обхватывает член Чана, когда присаживается на него хоть и медленно, но с нетерпением, бьющим уже откровенно в лицо краснотой. Чанова ладонь с влажными от смазки пальцами удерживает крепко за бок, а вторая отбрасывает пачку презерватива в сторону.              Глаза быстро возвращаются к лицу напротив, когда пухлые губы раскрываются. Хенджин хмурит брови порнушно. Стоит Чану это подметить, внутри все взрывается. Поглаживает бока, задирая футболку, и сильнее пачкает напряженное тело смазкой. Хенджин смотрит пьяно, так расфокусированно, ощущая себя до конца заполненным. В такой же степени превосходно. Сидеть на члене Чана, по правде говоря, ужасно приятно.              — Говори со мной, если что, — Чан целует в шею и начинает двигаться.              Движения поначалу дерганные — Хенджин морщится, но сразу после выдает блаженные неконтролируемые ругательства, которые Чан позднее подхватывает. После стольких отказов синеволосого Хенджина, сейчас насаживать светловолосого Хенджина, который, помимо того, что является твоим парнем, так еще и по-блядски и одновременно по-ангельски тихо постанывает на каждый толчок, невыносимо, в самом ахуенном смысле. Это вызывает широчайший спектр эмоций, обработать который представляется непосильной задачей. По крайней мере в эту секунду. По крайней мере тогда, когда Хенджин втягивает живот, задерживая дыхание.              Его вздохи слаще полутора ложек сахара в чае.              Хенджин смотрит на Чан из-под опущенных ресниц, и Чан понимает, что не ускориться он не может. Длинные пальцы сжимают плечи, подбегают к шее, оставляя лишь покраснения, и убегают обратно. Хенджин слабо соображает, в голове вспышками лишь наслаждение, перекрывающее все остальное, гуляющее внутри.              Он шипит — руки Чана оглаживают грудь, меж пальцев прокручивая соски. Выдыхает сквозь зубы — рука Чана опускается на член, рвано ведет по всей длине. Прогибается в пояснице — пальцы Чана давят на головку и спускаются нарочито медленно.              Грудную клетку обдает жаром. Хенджин горит от ощущений и того всепоглощающего осознания, как же он, блять, скучал по всему этому: по жизни с Чаном, по тому, какой он чуткий во время секса, какой он глубоко чувствующий Хенджина и его желания. Хенджин скучал по тому, как чаново сердце удобно опирается пульсацией о ладонь, и как Чан толкается в него. Тела раздают шлепки по комнате, и томные стоны разлетаются подле кровати.              Дрожь от бедер поднимается к животу и расходится по всему телу, когда Чан входит до упора и удерживает Хенджина в таком положении в своих руках, тычась носом под ухо и цепляясь губами к шее. Знакомое чувство поселяется под высоко вздымающейся грудью.       — Ча-ан, — Хенджин, как большая ложка, опирается подбородком на плечо, несильно, чтоб не потревожить, — ты спишь уже?              Спокойное дыхание и отсутствие ответа заставляет вернуть голову на подушку, а лбом уткнуться меж лопаток.              — Я тебя все равно очень люблю, — шепчет, разморенный ночью, — даже если ты не помнишь часть нашей истории, — Хенджин чувствует себя абсолютно нагим и беспомощным, вот так тихо проговаривая в спину то, что давно крутилось беспокойством внутри.              Хенджин слишком надеялся на киношное возращение памяти. Он даже и не подумал, что может не сработать. Красные штаны в клетку Джисона вселили громадную надежду. Хенджин вцепился в них, как только увидел, и прижал к груди с мечтательной улыбкой, представляя, как все встанет на круги своя. Он надеялся, что Чана посетит озарение, яркое и лучистое.              Гартеры, купленные Хенджином по первой ссылке, на штанах смотрелись ну слишком, сука, хорошо. Он не мог даже вскользь подумать о том, что план может быть провальным. Все удачно складывалось, и Хенджин верил, что все способствует успеху. План сработает, Чан все вспомнит!              Хенджин горячо выдыхает в спину, сжимая Чана сильнее. Он не думал, что печаль его настигнет врасплох после консонанса чувств с горячим наслаждением. Не думал, что громадная надежда обернется острием и ударит подло по сердцу.

***

song: last disco by superkomfort

      — Еще ведь булки не привезли, зачем Чан попросил подождать его в столовой… — прячет широкий зевок в манжетах толстовки и вытирает непрошеные слезы. Сразу после первой пары студентов здесь не так много, как обычно бывает после второй.              Джисон дописывает предложение и закрывает тетрадь. Оглядывает помещение. Работники расслабленно перекидываются фразами. Неопытные первокурсники с заказанной едой и потрепанные жизнью старшекурсники со своими контейнерами. Пожимает плечами.              — Чан-хён был взволнован в голосовом, — почесывает предплечье, не пытаясь как-либо разобраться в чужих мотивах.              — Это меня и беспокоит, — честно признается Чонин. Хотелось бы показать свое беспокойстве на лице, но спать хочется сильнее. Сонно моргает и ложится на руку, прикрывая глаза.              Чужие голоса на фоне приглушенно плавают рядом.              — Привет, Джисон, — Чонин вытягивается мгновенно, не успев подремать и пятидесяти секунд. — Привет, э-э… Просто привет, — Хенджин салютует пальцами и присаживается к ним за стол. Чонин чувствует, что кофе больше он не хочет. Взбодрился на три пары вперед. — Чан сказал, что мне нужно встретиться в столовой с вами и потом его подождать, — он смотрит в телефон. — Препод, видимо, задерживает их.              — Ты разве не сказал Чану, что не хочешь со мной контактировать?              Джисон раздраженно цокает. Эта тарахтелка опять запустилась, ну что за блядство. Он откровенно не понимает, сколько можно это мусолить… Нет, наверное, мусолить это с Джисоном одно, а с Хенджином — совершенно другое. Но почему-то и там, и здесь Джисон вынужден это все слушать, пропускать через себя и выкидывать недовольство, если не пассивную агрессию, что была на подходе. Утро состояние усугубляло в семь тысяч раз, и убивать хотелось ужасно сильно. Джисон прикинул, как было бы здорово засунуть свою тетрадку Чонину в рот. Тишь да гладь да божья благодать, ебучий случай!              Хенджин на нелепый выпад тире попытку сковырнуть его умиротворение вскидывает брови. Чонину этого недостаточно.              — Или только мне ты это высказал так смело?              Джисон сворачивает тетрадь в трубочку, прожигая взглядом.              — Сейчас он подойдет и скажу, — Хенджин слишком спокоен. И своим спокойствием только сильнее заводит Чонина.              У Чонина фитиль на голове загорелся сразу же после того, как Хенджин начал говорить. И догорел, как рот того закрылся. Дергает щекой, готовясь выплюнуть ответ.              — Давайте не сейчас, — встревает Джисон, постукивая тетрадкой по столу. — Имейте совесть.              Хенджин незаинтересованно кивает, и Чонина натурально начинает трясти от злости. Хван раздражает его всем своим существованием. Хочется ударить ладонями, заорать что-то нечленораздельное и уебаться в ближайшую стену. Желательно, чтобы Хван уебался тоже, сам. Тот, кстати, утыкается в телефон, наслаждаясь повисшей тишиной. Чонина рвет изнутри: почему он сейчас пребывает в таком настроении, а Хван просто сидит, сидит без эмоций и не сжимает челюсть со скрипом. Чонин чувствует жгучую несправедливость, она горит в горле — ему опять становится трудно дышать.              Всем ужасно хотелось, чтобы Чан появился в столовой по щелчку. Тогда бы тяжелая атмосфера, повисшая на крюках, рассеялась. Но тот зашел, распахнув двери, лишь минут десять спустя. Десять минут, что вся столовская компания единогласно прировняла бы к часам семи. Вот настолько им было некомфортно находиться рядом.              Чан зашел легкой походкой, для полного клишированного момента ему не хватало зубочистки меж губ и солнцезащитных очков, в которых бы отражалась печалью набитая столовая и три недовольных выражения лица у стены. Те почти перегрызли друг другу глотки в колючей тишине.              Джисон прижал пальцем дергающийся глаз, когда Чан-хён остановился у входа с кем-то поздороваться и перекинуться приветствиями.              — Ну как вы тут? — бодрячком. Садится рядом с Хенджином и опирается локтями на стол. Продолжает светиться и не замечать, как сильно накалена обстановка. Чану не жарко. Чан улыбается так, будто уже на семьдесят семь шагов впереди всей планеты.              — Почему мы здесь? — не выдерживает Чонин и ловит себя на том, что когда смотрит на Чана, то взгляд убегает и на Хенджина тоже.              — Хотите сразу суть, — он немного дуется, на пару секунд. Азарт сменяет. — Вы должны мне по желанию. Здорово, правда? — Чан над ними издевается, оглядывает откровенно ошарашенные лица и хихикает. — У меня целых три желания, ах!              — Ты еще раз головой ударился по пути? — Джисон глупо моргает.              Хенджин без слов подставляет ладонь ко лбу и пожимает плечами — температура в норме. Чан перехватывает его руку и прячет их замок из пальцев под столом.              — Сейчас объясню, — внимательность на лицах троих очевидна, он спокойно начинает. — Вы мне солгали, поэтому должны загладить свою вину и исполнить мои желания, — Чан жутко улыбается — на деле просто широко от того, что теперь все встало на свои места. — Хенджин и Джисон про падение. Я вообще-то ждал, когда вы расколитесь, но вы хорошо все спланировали, работали в команде и молчали. Молодцы, — хвалит искреннее, без маленького намека на злость или обиду. — А Чонин… — смотрит тепло, — про чувства.              Чонин виновато глядит в ответ на Чана широченными глазами, пытается вложить в этот взгляд все то, что бы хотел сказать, но так сильно боялся. Ему навстречу все еще бежит чаново тепло. Под ребрами немного жжет, и он мог бы и дальше тонуть в этом ощущении, если бы потерянный Джисон не закашлялся, потому что подавился случайно слюной.              — Окей! — успокаивается, прижимая кулак к груди. — Я согласен, но почему именно желания?              — В коме я поспорил, и я выиграл спор, — Чан поглядывает на Хенджина, выглядящего так, словно все еще переваривал сказанное, и усмехается по-доброму.              Чонин смущенно кивает. И он согласен на желание.              — Подождите минуту, — Хенджин внезапно взрывается и выпускает чанову ладонь из своей. Он даже отодвигается от него и упирается очень недовольным взглядом. — А в какой момент ты все понял? — он склоняет голову и сверкает искрами.              Чан склоняет голову в другую сторону — дурачится, улыбаясь лишь сильнее. И Хенджина осеняет. Мысленно прописывает себе смачную оплеуху.              — Вот же… Почти с самого начала?! — возмущается, прищуриваясь. Корка досады начинает обрастать.              Чан вообще-то отвечать не собирается, но и сдавать позиции тоже. Он швыряется в раздраженного до ужаса Хенджина своим хорошим настроением и ямочкой на щеке. Хочет глупо отшутиться, чтобы родинка под глазом напротив подпрыгнула.              Ну не говорить же при всех, что чуть не расплакался от искренности, льющейся ночью тебе куда-то меж лопаток.              — Чан, ты такая задница…              — Но эта задница тебя тоже очень любит! — пытается взять за руку, но его отпихивают и поднимаются на ноги. — Ты куда?              — Тебе придется опять побегать за мной, — Хенджин слабо отсвечивает улыбкой и подхватывает сумку с пола. До Чана доходит быстро — слишком уж хорошо Хвана знает. Скручивает во рту язык, растягивая губы в ухмылке. Он вступает в эту игру, правила ему знакомы.              Когда Хенджина скрывают двупольные двери, Чан поднимается на ноги, потягиваясь.              — Встретимся на паре, ребят, — подмигивает и выбегает из столовой.              На выходе сталкивается с преподавателем, извиняется живо и пробирается сквозь студентов за любимыми кожаными гартерами на ляжках. Он не может проиграть этот раунд.