Искусство лжи

      Хенджин каждую ночь падает во сне. Он вскрикивает до покалывания в горле и подскакивает на кровати, пальцами впиваясь в одеяло. В попытке отдышаться разлепляет глаза и натыкается на душную темноту. Хватая ртом воздух, заваливается на сторону Чана и подтягивает комок одеяла к себе. Страх рассеивается по комнате, осадки оседают на полках рядом с пылью. Чан давно не спит на своей стороне. Чана уже как недели две здесь нет.       На часах около трех. Ступает босыми ногами по полу, двигаясь в сторону кухни. Привычно хватает чанову кружку и кладет полторы ложки сахара. Опирается на столешницу поясницей и ждет чайник. Смотрит в окно, затянутое тишиной и ночным спокойствием. Ветер аккуратно бьется о деревья и стены домов. Легкие ветки подпрыгивают.       Тогда ветер был ужасный, Хенджину волосы лезли в лицо. Отпихивал их также, как его отпихивали от Чана, когда погружали в машину скорой помощи.       Он опускает взгляд в пол, поправляет запутанные ото сна волосы, собирая их и закручивая. Они мягко раскручиваются и прячут горячие уши. Хенджин не хочет вспоминать тот вечер, но каждый раз просыпаясь от падения, неосознанно ловит картинки в своей голове. Они яркие и свежие, будто Чан упал не две недели назад с лестницы, а вчера. Хенджин не хочет думать о том, что мог бы подбежать и поймать его руку. Тогда бы они не покатились с лестницы. Тогда бы он не спал в их квартире один.       Хенджин не помнит, кто вызвал скорую. Наверняка Джисон. Тот ринулся за ним с опозданием. Хенджин сидел на коленях около Чана и просил его не закрывать глаза; он видел, как пелена перед ними, и Чан не особо соображает. Взгляд такой потерянный и рассеянный, мягко плавающий по потолку с балками. Хенджин боялся притронуться к нему. Чан казался таким фарфорово-хрупким, что дотронься и разобьется окончательно. Он аккуратно взял его за руку и сжал, поднес их скрепленные пальцы к своему сердцу.       Чан слабо надавил в ответ и даже сумел подвести взгляд на встревоженное лицо Хенджина над ним. Хенджин много чего говорил и шептал непонятного. Истерика смешалась с паникой, со временем подкатила агрессия и обида. Вся это смесь стала, в конце концов, болью, отдающейся в голове, ладонях и где-то под сердцем.       Чайник давно вскипел. Хенджин кусает щеку изнутри и сдерживает порыв ее прокусить к чертям. Чонину повезло. Чонину ужасно повезло.       — Вот это прокатились! — хрипло смеется, перекатываясь и поднимаясь на четвереньки. — Голова кружи-ится…       К Чонину подскакивают со всех сторон, облепляют и захватывают в душное кольцо. Руки тянутся к нему, и рты раскрываются в вопросах. Он смотрит на это все с пьяной довольной ухмылкой, потому что голова несильно пульсирует, и все вокруг плы-ы-ывет — та-ак прико-ольно! Чонин посмеивается и оглядывает толпу. Никто не смеется. Его смех прекращается, и слух улавливает беспокойный шепот с бормотанием. Где-то подальше Джисон называет адрес его дома. Музыку давно выключили. Белый шум режет мочки, лезет дальше, глубже в голову через уши.              — Что случилось? — Чонина пошатывает до сих пор, он поднимается с чужой помощью на ноги. — Хенджин? Чан? — Хенджина перед ним две штуки, он размытый такой, нечеткий совсем, а вот Чан, мирно лежащий на полу, один. По затылку бьют, как по наковальне. — Что с ним? — падает рядом, отпихивая чужие руки от себя, пытающиеся удержать, и фокусирует взгляд.              Хенджин продолжает бормотать, кажется, просит Чана не отключаться и подождать немного, жмет что-то к сердцу и дрожит. Чонин пытается проглотить осознание происходящего вместе со слюной. Встает комом паршиво.              — Это из-за меня? — тихо спрашивает он, протягивая трясущиеся пальцы к телу.              — Из-за тебя.              Хенджин воодушевленно поднимает голову, когда Джисон кричит, что приехали, пойду открою! Держитесь!              Чонин отползает в сторону, поджимает колени к себе и смотрит куда-то сквозь, сквозь Чана и лестницу. Все размывается, и пелена, как при вспышке фотоаппарата накрывает, засвечивает. Грудину сдавливает, словно в тисках. Ком все еще пытается протолкнуться, ворочается и делает лишь хуже. Алкоголь пинает по желудку и дает с размаху в лоб. Чонина быстро развозит. Он не отображает, как к нему подбегает Джисон с бегающим взглядом и сердцем, как поднимает его и тащит куда-то. Он не отображает, как Чана увозят и с какой горячей обидой уезжает Хенджин с ним. Он сжирает себя своими чувствами, к которым быстро подсаживается вина. Чонин сжимает футболку у груди и пытается сделать глубокий вдох, который ему не дается совсем. Паника хватает за горло, и теперь даже коротко вздохнуть не может. Чонин думает, что ему так и надо, заслужил. Закрывает глаза, погружаясь в свой собственный горячий котел.       — Он мне не разрешит прийти, — Чонин провожает взглядом Хенджина, выходящего из столовой. Тот выглядит помято, устало перебирает ногами.              — С чего это? — с набитым ртом спрашивает Джисон, действительно недоумевая. Звучно глотает кусок сэндвича. — Чан-хён — наш друг. Мы обязаны его встретить после выписки. Ему будет приятно.              — Он чуть не умер из-за меня.       Джисон с этим и согласен и нет. Выбирает молчание и подтягивает к себе бутылку сока.       У Чонина последние две недели голова не в порядке. И не только потому, что упал с лестницы. Кнопка повтора уже заедает — то, как часто он прокручивает их с Чаном падение. С Джисона стряс всю картину происходящего, заставил рассказать все, как есть. Он пытался собрать в своей голове пазл, не понимая, что все эти пазлы для него слишком острые. Кровь капала на собранные фрагменты. Чонин винил себя и понимал, что так правильно, он заслуживает все порезы на пальцах. Но какая-то часть маленького засранца в нем винила еще и Хенджина, она утверждала, что кровить должны и его пальцы тоже. С этим засранцем, что шептал о том, как виноват и Хенджин, было, откровенно говоря, легче.       Когда скидываешь эту ношу на кого-то еще, конечно, становится легче, хоть и неправильно, хоть и ноша Хенджина, наверняка, еще тяжелее. Чонину вообще-то было насрать, какая там ноша у Хенджина. Он думал о своей, потому что ну а нахуя ему думать еще и о Хване? Чонин ненавидел себя за подобные вспышки ненависти, но не так сильно, как нужно было… Немного, чтобы совесть замолчала.              Обиднее всего было то, что он ни с кем поговорить об этом не мог.              Джисон держал нейтралитет. И местами это тоже подбешивало. А местами радовало — от Хвана он приносил новости о Чане в больнице. Джисон предлагал пойти с ним и не раз, но Чонин не находил в себе смелости заявиться, ему также казалось, что Хван, словно сторожевой пес, сидит у палаты и утром, и днем, и вечером, и даже ночью, ждет, когда появится Ян, чтобы вгрызться ему в глотку. Чонину глотка еще нужна была.              Через Джисона Чонин узнал, что Чана ввели в искусственную кому. Тогда ему вновь стало трудно дышать, его сжало всего и отпустило далеко не сразу. Через Джисона Чонин узнал, что Чана завтра выписывают.       Чонин четко понимал, что после того, как Чана выведут из комы, ничего как прежде не будет. Нихуя. И это его пугало, до трясущихся рук и мокрых глаз. Он так боялся потерять с Чаном всю связь, что у них была, что молчал и удерживал все в себе слишком напористо. И просто не выдержал.       — Признайся Чан-хёну, — влезает в мысли Джисон и смотрит на него с теплотой.       — Бессмысленно, — хмурится Чонин и хватает второй сэндвич с чужой тарелки, кусает угрюмо.       — Если получишь отказ, то сможешь двигаться дальше, — Джисон обнимает за плечи. — Чонин, все будет хорошо, я тебе обещаю.       Все же как приятна ложь на слух.

***

      Хенджин заходил в эту палату много раз, но именно сегодня волнуется кошмарно. Мнется, как опоздавший школьник, и совсем неуверенно тянется к ручке. Заходит боязливо и даже представить не может, что именно сказать в первую очередь и как сдержать желание размякнуть и обнять крепко. Хенджина всего трясет — совсем как на первом свидании.       Его в центре встречает Чан на койке. Бандаж на шее выглядит массивно и немного пугающе, а глаза открыты и непривычно так. Подтягивает ладонь к своему сердцу и ловит удары. Чан периферийным зрением улавливает движение и быстро вкидывает дежурную улыбку. Хенджин плавно приближается и осматривает Чана, будто впервые, будто и не приходил к нему почти каждый день, не разговаривал с ним и не пытался передать все силы на выздоровление.       — Ты перекрасился… — улыбка расползается в удивление, искреннее и детское. — Черт, — он хрипло посмеивается, — а мне так хотелось поиграться с твоими синими волосами в постели.       Хенджин посмеивается с Чаном, потому что ловит его веселье. Не особо понимает, про какие синие волосы он говорит, но не придает этому значения. Чан в порядке, Чан дышит и говорит, он, черт возьми, смеется. Хенджин садится на табурет рядом и горячо переплетает их пальцы, смотрит в глаза напротив, что продолжают искриться счастьем и какими-то крупицами неясности, даже ирреальности происходящего. Хенджин подмечает, что глаза у него точно такие же, как после падения, но более живые, здоровые. Это заставляет биться сердце чаще, как заведенное, как сумасшедшее.       — Я так рад, что ты в порядке, — говорит Хенджин и улыбается шире, когда чужие пальцы сильнее сжимают его. Чан смотрит на их руки и тянет этот замочек к себе на грудь. Хенджина с этого мажет.       — Мне приятно, что ты пришел навестить меня, — смущенно бормочет он.       — Что? — усмехается Хенджин, пытаясь придвинуться еще ближе, садится вплотную к койке. — Я пришел забрать тебя домой, Чан. Я так соскучился, ты бы знал.       — Что? — Чан усмехается тоже. — А что произошло вообще? — он быстро оглядывает палату, будто найдет в ней ответ. — Мы с тобой потрахались, и секс был настолько великолепным, что я отключился?       Хенджин чувствует, как растерянность бежит по рукам и окутывает его полностью.       — Чан, мы с тобой встречаемся? — серьезность натягивает на лицо и решительно стреляет вопросом в лоб. Самое простое и элементарное. Спросил первое, что пришло ему в голову. Хенджина предупреждали; Хенджин знал, что Чан мог что-то забыть или забыть все вовсе. И Хенджин боялся этого.       Щеки покрываются румянцем.       — О… вообще-то… — Чан неловко подбирает слова, — фиктивно? Ты забыл про мой спор с Чонином? — при упоминании имени Хенджин еще больше теряется. — Я должен был трахнуть тебя, но все сложилось так, что мы начали притворяться, что встречаемся… Так глупо звучит, если объяснять это вслух…       Хенджин крупно вздрагивает, пугается даже Чан и смотрит на него с вопросом. Хенджин выглядит так, будто Чан сказал что-то пиздецки неправильное, что-то пиздецки обидное. А ведь он сказал, как есть, как он все запомнил.       Глаза начинает покалывать, и покраснение быстро расползается. Он отворачивается, чтобы Чан не видел, но тот слишком остро его чувствует, трясет за руку.       — Хенджин? Я не понимаю… — его голос звучит растерянно, и Хенджин пугается лишь сильнее, потому что растерян не меньше. Это все так несправедливо, блять! Он кричит внутри себя, как кричит во сне. Никто не слышит его боли. Восклицательные знаки обиды впиваются в виски, он прячет глаза и ловит пальцами слезы.       — Ты не помнишь, да, — сдавленно и тяжело.       Чан хочет сесть, прижать парня, что в самом начале был для него просто красными штанами, а теперь стал трепетным и дорогим Хенджином. Он запихал бы Хенджина к себе в грудную клетку, если бы мог. Видеть его таким разбитым тяжело, и Чан удивляется тому, как его сердце мечется и бьется о ребра. Чан удивляется, как так быстро Хван Хенджин стал для него всем. Казалось, что лишь недавно он поспорил и совсем уж недавно Хенджин согласился соврать для него, а теперь… А теперь Чан ничего не понимает, понимает лишь то, что плачущий Хенджин для него хуже смерти или комы или чего там с ним произошло.       — Не помню что?       — Мы встречаемся, — слабо улыбается, — по-настоящему. Мы вместе живем. И ты не спорил с Чонином, — собирает себя по крупицам, выбивая каждую с боем, — мы были у него на вечеринке, и ты упал с лестницы, потерял сознание, — Хенджин скребет ладонь ногтями и пытается откашлять то, что застряло. — Несчастный случай.       В горле першит. И что-то где-то кричит, что он мудак, потому что надо было сказать правду. Но правда сейчас не к месту, правда здесь не нужна, и Хенджин отталкивает ее, туда же пихает свою обиду. Чан до последнего считал Чонина своим другом, и Хенджин не имеет права его так отсеивать.       — Вот так даже, — задумчивость падает на Чана, выбивая весь кислород из легких. Хмурит брови. У него нет причин не верить, кажется, будто сердце найдет семь тысяч причин, почему, наоборот, верить надо. — Хенджин… — уставшие глаза глядят на него, — а неважно, что я помню или не помню, что реальность или сон, — его пальцы оглаживают бандаж на шее. — Я все равно влюбился в тебя дважды.