дочь без отца.

      Беатрикс вряд ли когда-нибудь в этом признается, но отработка в оранжерее оказывается не такой уж плохой. Теперь в мыслях земляная грязь называется почвой, подмечаются особенно необычные виды растений для изучения, а Терра из раздражающей простушки превращается в умного собеседника. Её дисциплинарное наказание из одной недели растягивается почти на две, но у неё на самом деле нет желания из-за этого выходить из себя. Когда наступает пятница, ей даже становится грустно.              – И во сколько привезут этот таинственный саженец? Терра рассказывала про всю эту идею, но, как я поняла, она сама не в курсе, когда его доставят к нам, – Стелла сидит напротив и с аппетитом поливает белый творог ярким малиновым джемом. На стеклянной баночке без труда можно разглядеть надпись «БЕЗ САХАРА».              На противоположной же стороне стола, на её, на плоской тарелке помещаются три румяных панкейка, и Беатрикс не совсем уверена, что может всё это съесть без последующей потери сознания. Она любит такой завтрак, особенно вместе с жидким шоколадом, поэтому, перебарывая «психологический блок», берёт в руки вилку.              – Если Харви не в курсе, откуда я могу? Я, знаешь ли, не настолько с растениями в симбиоз вошла, чтобы отслеживать их перемещения, – расплываясь в язвительной улыбке, она подмигивает скривившейся из-за шутливого ответа подруге.              – А, ну тогда всё с тобой понятно, садовница ты моя, – моментально сменившись в лице и отразив улыбку Беатрикс, Стелла щурится и наклоняется ближе. – Я думала, ты всех с ума сведёшь, допытываясь до точной даты окончания отработки, а оно вот как вышло. Признай, что тебе понравилось…              – Естественно, я же говорила, что собираюсь сменить жизненный план и посвятить всю себя флоре! – Продолжая игривую перепалку, в тон отвечает она.              – Да ладно, мне серьёзно интересно! Скажи же, твои ожидания не оправдались, и там совсем не скучно, – Стелла садится прямо и принимается за завтрак.              – Принцесса, может, это вам хочется садом заняться, раз вы так это защищаете? Так вперёд: хватайте лопату в сарае! – Беатрикс чувствует прилив, кажется, давно уснувших сил и не может насытиться своим хорошим настроением. Может, подруга и права, но так легко это подтверждать она не будет.              – Эй! Я вообще для этого не создана, а вот ты, кажется, нашла своё призвание! Скажи, скажи, скажи! – Абсолютно по-детски Стелла продолжает стоять на своём, настойчиво кивая головой.              – Сейчас скажу, иди поближе, – она наклоняется к столу, заговорчески понижая голос и тем самым призывая подругу сделать то же самое. В нос ударяют запахи малины, шоколада и другие, а сдерживать улыбку становится всё сложнее. Шёпотом она произносит, разделяя слова на слоги: – терпеть не могу садоводство.              Стелла широко раскрывает рот, театрально изображая возмущение и разочарование одновременно, и так же тихо говорит:              – Я сейчас Терре позвоню и всё расскажу…              – Что ты мне расскажешь?              Их шуточный спор прерывается неожиданно раздавшимся вопросом от младшей Харви, бесшумно подобравшейся к столу. На её подносе виднеется кружка с травяным чаем и тарелка с любимой творожной запеканкой, приготовленной школьными поварами по рецепту её мамы (это Беатрикс узнаёт из многочисленных вечерних разговоров в тишине оранжереи). Терра подходит к ним одна, без Музы, Аиши или Кэт, но она, похоже, совсем из-за этого не расстраивается.              Это первый раз, когда такое происходит: они часто завтракают со Стеллой, не каждый день, но каждый раз только вдвоём, и Харви за две недели никогда к ним не присоединяется. Она ест вместе с подругами за столом, который, как все знают, «принадлежит» именно им, иногда ест только в компании Кэт, иногда ест собственную еду за пределами столовой – её излюбленные места приёма пищи можно пересчитать по пальцам одной руки. Беатрикс за время отработки регулярно перекусывает рядом с Террой, но никогда они не сидят за одним столом.              Она не может поверить, что их отношения развиваются до такой степени, и её удивление отражается на лице.              – Не надо так смотреть! Аиша сегодня решила поплавать перед завтраком, Муза решила начать бегать по утрам, поэтому я хотела найти Кэт, но потом увидела вас и подумала, что могу присоединиться, если… Ой! Если вы не против, конечно! – Харви тараторит в своей обыкновенной манере, а потом замирает, удерживая поднос в миллиметрах от стола. Её взгляд застенчивый и извиняющийся, а язык тела с восторженного меняется на слегка испуганный.              Беатрикс не успевает даже поймать вопрос в глазах Стеллы, как с губ слетает непривычная, но странно правильная фраза:              – Не против, – она будто слышит себя со стороны и со стороны же наблюдает, как перекладывает рюкзак со стула близкого к Терре на стул дальний.              Она на пару мгновений перестаёт слышать голоса и шум, уносясь в глубину мыслей. С каких пор они это делают, с каких пор ей так сильно приятно, что простушка-цветочница своей девушке предпочитает её? Да, за этим же столом сидит и Стелла, но Беатрикс тоже здесь, та самая Беатрикс, которая в прошлом году потворствовала оскорблениям Ривена и Дейна, которая убила Каллума, которая участвовала в «отравлении» семьи Харви.              – Ну так что? Что ты мне рассказывать собралась? – Как только Терра устроилась, она сразу же вспомнила про свой изначальный вопрос.              Нет, сейчас время не для самоанализа и рефлексии.              – Представляешь, принцесса поняла, что завидует моей отработке, и дико захотела сама вам помогать, – сарказм в её голосе даже неприкрыт ничем, наоборот, всеми возможными способами выпячен наружу и всем напоказ.              – Это не… – Стелла тут же пытается опровергнуть неправдивые слова, но её перебивают.              – Это самое абсурдное заявление, которое я когда-либо слышала, – с самым невозмутимым лицом на свете произносит Терра.              Они смеются, шутят, бросаются подколками и подначиваниями, и Беатрикс даже забывает, что такие утра, полные задора и незлого юмора, вообще ей положены, что ей можно и что она способна так себя вести. Она тонула в себе и в горе, в гневе и в ощущении несправедливости, но сейчас она забывается.              Она всё ещё рада дышать, когда этот злополучный саженец наконец доезжает до школы в целости и сохранности. Они с Террой последние дни шутят, что деревце просто отрастило ноги и убежало подальше от Алфеи, но около пяти часов вечера доставщик всё-таки присылает сообщение о своём прибытии. Беатрикс занята пересаживанием нездорового растения (теперь она может это делать без присмотра), погружена в ответственный и щепетильный процесс, когда из соседнего помещения «прилетает» Харви и пищит от радости: «Давай быстрее тут заканчивай, нужно успеть до возвращения папы! Давай, давай, давай!» Место под саженец выбирается за неделю до сегодняшнего дня, поэтому они быстро принимаются за посадку после встречи с теперь немного перепуганным доставщиком. Она самостоятельно заканчивает сажать дерево возле небольшого пруда в глубине сада, когда Терра возвращается, координируя перемещение отца с перевязанными зимним шарфом глазами.              Именно этот день знаменует окончание отработки, именно из-за этого события младшая Харви просит директора отправить Беатрикс под её руководство. Да, изначально там было ещё и желание позлить и заставить делать грязную работу, но оно теряется в их жарких обсуждениях и дискуссиях за эти две недели. Она думает о своей абсолютно безосновательной тоске, пока они ожидают Сэма ради полномасштабного и всеобщего сюрприза.              – Смотрю, голодовку ты закончила, раз ещё можешь стоять на ногах.              Его появление для неё не является неожиданностью: Терра рассказывает ему о своих планах давно, предупреждая, что хочет преподнести отцу подарок. Беатрикс ждёт его прихода, но совсем о нём не переживает, не волнуется, как после окончания отстранения. Страх и вина постепенно блёкнут, призывая прежнее отношение неуверенно вернуться на своё место.              – А вы волновались за меня, директор? Прощения просить не буду, – она оценивает свой тон, решая, что он вполне приемлем.              – Да и не за что, я просто не хотел тащить никого в лазарет после голодного обморока, – Сильва останавливается справа от неё, устремляя взгляд на своего друга и его дочь. – Надеюсь, ты в курсе, что каникулы кончились.              Она в курсе.              Ей печально, что отработка походит к концу, но вместе с тем она ждёт кое-чего другого: тренировок. Да, она уже чувствует, как костенеет и забывает все изученные приёмы, поэтому просто мечтает вернуться к физической нагрузке. Конечно, ей хочется не только спаррингов и упражнений, ей так же сильно не хватает того, кто за всем этим следит. Беатрикс всё ещё трудно себе в этом признаваться, но не признаваться в этом уже глупо. Они не общаются всё время отстранения, и последние две недели тоже, даже после первой всеобщей лекции психолога ей не удаётся поговорить с ним. Может, она и твердила, чтобы он отвязался, но теперь она поняла, что была не права.              – Так это были каникулы? Наверное, это в вас старость говорит, раз слово «каникулы» вы понимаете таким странным образом, – она скучает по издёвкам и поддразниванию, как она понимает сегодня за завтраком, поэтому ответить решает именно в такой манере.              – Рад, что тебе понравилась отработка, – повторяя её саркастичный голос, говорит он. Знать, что ей действительно понравилось, ему не обязательно, конечно. – Но вечно ты ей занята быть не можешь. Завтра в пять проверю, чтобы была на пробежке.              – Я думала, утренний бег был по желанию, – на секунду переставая ухмыляться, озадачивается Беатрикс.              – По желанию для всех студентов, обязателен для провинившихся, – декларирует Сильва, заставляя её скосить взгляд в его сторону. Он не улыбается, но самодовольство чёрным по белому написано прямо на его лбу.              Что ж, раз он сразу идёт ей наперекор, она тоже не может заставить себя долго ждать.              – Готовьтесь к тому, что у всех с самого утра будет плохое настроение, – она позволяет уголкам губ подняться вверх, а сама скрещивает руки на груди.              – Не переживай, всем теперь официально позволено портить настроение тебе, если будешь нарушать чужое личное пространство.              Они молчат какое-то время, потому что оба наблюдают за спорящими отцом и дочерью. Если учитывать, что один из них вынужден умирать от жары с шарфом на лице, а вторая сходит с ума от нетерпения, всё выглядит ещё комичнее. Беатрикс смотрит на них и не может понять, как она могла принимать в этом участие, как она могла приложить руку к чему-то такому. Она ведь на такое не способна, она может только рушить.              Сильва тоже не предпринимает никаких попыток продолжить разговор или выдать очередную подколку. Холод, с которым он теперь к ней относится, ощущается физически, и она старается вычислить, когда её начало это так ранить. Впервые они прямо пересеклись осенью, когда Беатрикс «похитила» Блум в Астер Делл, и это их личное знакомство ни одному не пришлось по вкусу. Для неё он был врагом, предателем и ненавистным пропагандистом несуществующей справедливости, а для него она была опасностью, но никак не личной. Неужели её помощь с Себастианом действительно так сильно всё поменяла: её отношение к миру и его отношение к ней? Она приходит к выводу, что вопросы «когда» и «как» слишком бесполезные, что они ни на что не влияют, потому что всё уже безвозвратно изменилось.              Ей учиться в Алфее ещё несколько лет подряд, к тому же без летних каникул за неимением собственного дома, и иметь с директором специалистов плохие отношения ей не хочется, потому что при таком раскладе она чувствует себя разрознённо. Факт и без лишних комментариев.              – Ещё какие-нибудь дополнительные работы для провинившихся и отстающих имеются? – Беатрикс нарушает затянувшуюся тишину. Да, она хочет поговорить с ним подольше.              – Если и имеются, узнаешь прямо перед ними, – без задержек отвечает Сильва.              Она готовится выводить его из себя и дальше, но происходит то, ради чего они тут собираются вообще.              Из зелёного лабиринта появляются две фигуры: Сэм в таком же, как и отец, положении и Скай, осторожно подталкивающий названного кузена в спину. Младший Харви тоже взволнован, так же экспрессивно себя ведёт и без умолку что-то бормочет, заставляя специалиста давиться смешками. Она не вслушивается ни в слова первого, ни в слова второго, информация воспринимается ей исключительно визуально и с небольшой задержкой. Терра произносит уже выученную наизусть речь, подпрыгивая от переполняющей радости, Бен нетерпеливо кивает каждому слову, подталкивая дочь к сути, Сэм коварно пытается приподнять край шарфа, но Скай настойчиво закрывает ему глаза уже собственными руками. Беатрикс и Сильва стоят дальше, как бы не являясь участниками события, но являясь его наблюдателями.              Ей было известно уже давно, что Скай должен появиться на этом «празднике жизни», но даже за отведённое время ей не дано выключить свои чувства. Как мошки, они заслоняют собой торжественное снятие шарфов и приглушают благоговейное «это же ива из Города деревьев!», когда её глаза неумолимо цепляются за блондинистую макушку. Она злится на него, но он об этом не имеет понятия. В смысле, он понимает, что она не прощает ему убийство Андреаса, но не понимает, что её злость имеет вторую причину, более глубокую. Наверное, потому что она сама до конца не формулирует её, не может дотянуться до сути своей обиды, вынужденная жалко разрываться от тоски.              Когда следующим утром ранние лучи солнца слепят ей глаза, Беатрикс силится хладнокровно распутать клубок своих перепутавшихся мыслей. Они прячутся друг за другом, выдают себя за совершенно иные и в сговоре с чувствами насильно меняют картину её мира. Она тянет то за одну нить, то за следующую, но каждый раз на половине пути нить обрывается, оставляя лишь привычную ярость на всех вокруг, на всех, кто оказывается поблизости. Впереди виднеются спины так же бегущих студентов, за спиной слышатся разговоры других, а Беатрикс старается не уйти в себя слишком глубоко и в то же время отыскать хоть какие-нибудь ответы. Задача сложная, другими словами.              Тренировка – глоток свежего воздуха, наконец выдавшийся шанс почувствовать себя целиком. Она полностью отдаётся процессу, сосредотачивается на упражнениях и спаррингах, забывая на время про утренние размышления. Недели отстранения и отработки стираются вмиг, а туман, не дававший ей выбраться из дебрей собственной головы, рассеивается окончательно. Сильва назначает Стеллу её наставницей, чтобы та помогла ей наверстать упущенное время, но тем не менее, как Беатрикс подмечает, просит Марко следить за ними коршуном (по-другому его взгляд назвать язык не поворачивается). Сначала это их обеих раздражает, мешает вести себя открыто, но вскоре долгожданные занятия спортом уничтожают и эту напасть. Они вдвоём делают разминку, растяжку, Стелла показывает ей новые приёмы и учит их исполнять, старшекурсники приглашают их пройти полосу препятствий – одним словом, начало дня проходит замечательно.              Первый спарринг Беатрикс проводит с подругой.              – Серьёзно? Думаешь, мне нужно, чтобы ты игралась в поддавки? Не смеши меня, – слегка надменно произносит она, крепче обхватывая пальцами деревянный шест.              – Ладно, соглашусь. Дерёмся насмерть! – Стелла усмехается и бросается в атаку.              Принцессе действительно не нужно давать ей фору: даже учитывая недели простоя, Беатрикс держится увереннее и мощнее. Сильва, заинтересованно наблюдая за ними, тоже это видит и через две минуты решает сделать всё по-своему. Стеллу он отправляет на соседний ринг, к Флоре, а Музу зовёт ближе, ставя при этом задачу им обеим: победить соперницу.              С новой подругой Ривена Беатрикс драться намного интереснее: танцевальное прошлое и упорные дополнительные тренировки читаются в каждом движении и ударе, и теперь ей необходима тактика и внимательность. Она анализирует выпады Музы, оценивает силу и напор, оглядывает отведённое ей пространство. Для победы ей требуются определённые усилия, но она всё равно побеждает, укладывая противницу на лопатки. Как именно она выигрывает? Если подумать, довольно просто: хотя фея разума и имеет немаленький боевой интеллект, её осторожность становится её проколом, давая Беатрикс задавить её.              «Нельзя показывать свои колебания. Нельзя мяться. Нельзя сомневаться. Если бьёшь – бей наотмашь».              Она глубоко дышит, когда победно наставляет кончик шеста к подбородку поверженной Музы. Они и раньше тренировались вместе, обе были опытнее большинства сокурсников, но именно сегодня её успех ощущался по-другому. Сильва смотрит на них, смотрит на неё, и это именно то, чего она ждёт: ей доказать хочется и ему, и себе, что она может, что она сильнее, что достойна похвалы. Беатрикс взгляд расслабленным делает и не думает, зачем ей его похвала, просто стоит гордо и ждёт указаний.              Ей едва заметного кивка хватает, хватает громкого «Лея, сегодня с Беатрикс!», чтобы улыбку начать прятать, прикусывая щёку.              Видимо, она проходит проверку: Лея – специалистка-третьекурсница, а отстающим, вроде как, со старшими тренироваться нельзя. Но не проходит и половины дня, а она больше не отстаёт, она снова в строю и в старшей группе.              Они занимаются дольше отведённого времени, даже после того, как поле покидают все феи и большинство специалистов. Победитель меняется от спарринга к спаррингу, и они начинают заново снова и снова, не имея никакой конкретной цели. Третьекурснице нравится совершенствоваться, неважно с кем и когда, а Беатрикс просто остановиться не может.              Она жмёт Лее руку, искренне благодарная за проведённую вместе тренировку, и отправляется собирать вещи в рюкзак. Солнце стоит высоко в небе, своими лучами буквально поражая снующих из стороны в сторону алфейцев, поэтому на поле всего лишь горстка отчаянных студентов, и ей никто не мешает. Погружённая в мысли о предстоящем плотном обеде, она делает несколько глотков воды и совсем не замечает появившегося рядом человека.              – Честно, не знал, что ты так любишь физические нагрузки, – слышится из-за спины голос.              Беатрикс хмурит брови, закручивая крышку бутылки, и медленно оборачивается.              – Не думаю, что тебе вообще это нужно знать, – безразлично отвечает она Скаю, отворачиваясь и застёгивая рюкзак. Желание покинуть территорию досягаемости этого человека сразу становится острым и крайне необходимым, она уже чувствует, как желудок скручивается от ярких эмоций. Она ещё не разобралась в себе, ещё не была готова говорить спокойно и разумно.              Быстро вешая лямку рюкзака на плечо, она устремляется к школе.              – Просто нельзя не заметить. Правда, ты будто специалистка, – Скай не понимает её отчаянной попытки сбежать и снова произносит. Она не слышит в его словах ни издёвки, ни скрытых целей, он просто констатирует факт, и от этого вся эта ситуация становится ещё более странной.              Беатрикс успокаивающе вдыхает, силясь не показывать напряжения, и молча ступает дальше. Она надеется, что парень понимает намёк.              – Да ладно, мы всю жизнь собираемся игнорировать друг друга?! – спокойный тон сменяется восклицанием и нетерпением, заставляя её вздрогнуть. Она замирает на месте.              Вопрос до того абсурдный и неуместный, что она впервые в жизни не имеет ни малейшего понятия, что ответить и как себя повести. Он неожиданный не только в контексте текущего момента, но и в контексте их отношений в целом. Его задавать нет никакого смысла, и это обескураживает её до секундной остановки дыхания.              – Нам же не по пять лет! – Скай добавляет, больше не скрывая эмоциональности и тревоги.              Она на странно негнущихся ногах поворачивается к нему и старается на лице прочитать хоть какое-то подобие здравого смысла. Его взгляд быстро перемещается по ней, тревожно и взволнованно, от прежней сосредоточенности не остаётся и следа. Это ставит её в тупик.              – О чём ты говоришь?.. – Беатрикс не находит даже самой безобидной колкости, лишь тихо спрашивает.              – Мы же не можем… – он осекается, замолкая и неловко отводя глаза, а потом снова смотрит на неё просяще, – … мы не можем делать вид, что его никогда не было.              Самообладание вспыхивает, словно спичка, и мысли не поспевают за её словами:              – Ты его убил, – шепчет она, но Скай её слышит. Боль, с которой он отшатывается назад, не колет её. – Он был, а потом ты его убил.              У них уже был подобный разговор, но тем не менее Беатрикс будто проживает всё заново. Она произносит эти злосчастные три слова, словно до этого никогда их не произносила, и злость смешивается с горем под её грудной клеткой. Говорить об отце со Скаем невыносимо, но слышать, как он непринуждённо старается завязать с ней беседу? Тело обволакивает яростным огнём, подпитываемым вселенской тоской.              – Я помню, – говорит он так же тихо, кажется, борясь со слезами, и лицо пытается сделать спокойным. У него не выходит. – Но до того, как это случилось…              – Что ты за хрень несёшь?! – Шипит Беатрикс, выпуская жар гнева наружу. – «До того, как это случилось»? Это не случилось, это сделал ты! Как ты смеешь так себя вести, как ты смеешь так относиться к этому и чего-то добиваться от ме…              – Я не добиваюсь от тебя ничего, я просто впервые в жизни хочу нормально с тобой поговорить, – Скай делает глубокий вдох и выдыхает, прикрыв глаза. Ей хочется толкнуть его. – Мы не незнакомцы, у нас есть общая важная вещь.              Сердце может пылать в буквальном смысле?              – Ты… Я не понимаю, ты поговорить со мной хочешь? Поговорить про… Него? – Она спрашивает искренне, но возмущение сочится из каждого слова. Ситуация до того сюрреалистична, что в неё по-настоящему поверить сложно, как и контролировать себя. – Ты думаешь, что мы чем-то связаны, хочешь обсудить моего отца, после того как ...?              – Я помню, что я его убил! – Жёстко и громко восклицает Скай слегка дрожащим голосом. Она замечает его страх так же, как и замечает обративших на них внимание специалистов. Ей плевать и на первое, и на второе. – Но мы говорили с тобой об этом, я сказал…              – Сказал что?! – Беатрикс быстро подходит ближе и спрашивает. – Давай! Вспомни, что ты тогда сказал!              – У меня не было выбора!              – Наглая ложь! – Отчаянно кричит она, окончательно отгораживаясь от заинтересованных глаз посторонних. Это была та вещь, которую она мечтала сказать ему с того самого последнего разговора, мечтала открыть ему глаза и снять этот груз с собственных плеч. Горло жжёт от готовящихся пролиться слёз, потому что груз не уходит, а становится тяжелее. – Ты такой слепой и глупый, что не видишь очевидного! Лжёшь самому себя и другим, повторяя эту тупую лицемерную фразу, даже не пытаясь подумать!              Глаза Ская искрятся, и в их отражении она видит свои, точно такие же, только иного цвета. Он молчит, даже не собирается перебивать её, но страдания отражаются на его лице открыто. Она ненавидит, как невинно уязвлённо он выглядит.              – Зачем ты хочешь поговорить со мной? Ты думаешь, что он связывал нас, думаешь, что теперь, когда его здесь нет, мы – единственные, кто понимаем его утрату, так? Типа… Брат и сестра? – Из неё вырывается истеричный смех, и Беатрикс улыбается прямо Скаю в лицо, не скрывая слёз. Она прекрасно понимает, что распаляется слишком быстро, слишком легко выходит из себя, но ей больно. Так сильно больно, что уже ничего не имеет значение, кроме того, чтобы он понял. – Мне смешно, честно. Я просто не могу поверить, что ты действительно дошёл до такого! Это же абсурд, понимаешь?! Ты сам его себе внушил, потому что до этого тоже сам вбил себе в голову бред про чёртов выбор! И сейчас ты хочешь услышать то же самое от меня, хочешь облегчить себе душу, потому что думаешь, будто бы мы в этом вместе! Пойми наконец: выбор был!              Ветер холодом кусает её мокрое от солёной влаги лицо, пока она слушает себя со стороны и наблюдает за человеком перед собой. Тем самым человеком, на которого она никогда не сможет быть похожей.              – На одной чаше весов был Андреас, а на второй Сильва, и – какая, чёрт возьми, неожиданность! – вторая чаша перевесила! Неужели ты этого не видишь, неужели тебе не хватило времени разобраться в себе? Ты несколько месяцев ходил и обижался на Сильву, не мог простить, но в конечном итоге ты всё равно выбрал его, потому что на первой чаше была лишь дурацкая кровь, которая ничего не значит! А знаешь, что ещё больнее? – Беатрикс смотрит в голубые глаза, испуганные и болезненные, и выходит из себя, потому что не может ненавидеть. – Ты ещё кое-что тогда сказал. «Мой отец», помнишь? Уверенно и без сожалений солгал мне и себе самому, потому что грёбанный трус и не можешь принять истины! Разве убил бы ты своего отца, будь он таковым?!              Дыхание жжёт грудь, а с подбородка капают холодные капли. Забавно, что ей хватило всего пары фраз, чтобы разогнаться и больше не смочь остановиться.              – Мы в этом не вместе, потому что он был моим отцом и только моим. Мы в этом не вместе, потому что по разные стороны баррикад, – выплёвывает она, а потом больно стискивает зубы, силясь остановить метафорическое внутреннее кровотечение.              – Я не хотел этого, – едва шевеля губами, произносит вдруг Скай, вклиниваясь в её тираду. Его слова почти уносит ветер, но они всё же доносятся до неё.              Беатрикс, наверное, как и он сам, не до конца понимает, чего именно он не хотел: причинять ей боль, убивать Андреаса или не замечать их отношений с Солом. Он говорит так расплывчато и неопределённо, что эту реплику можно соотнести с чем-угодно, но неожиданно эти слова трогают её. Посреди тренировочного поля Алфеи, под нахмурившимся пасмурным небом Иного мира, она вспыхивает снова, во второй раз, потому что больше не может выносить тот самый груз.              – Ты хоть на каплю осознаёшь, что ты говоришь?! – Она позволяет мыслям беспрепятственно покидать её рот, не задумываясь, а лишь слушая их. – Меня тошнит от тебя и твоей невиновности, потому что именно ты вечно превращаешь мою жизнь в беспросветный ад! Постоянно кричишь, что не хочешь вреда, не хочешь делать никому больно, но само твоё существование – моя нескончаемая боль! Это ты его убил, уничтожил единственного члена моей семьи, это твоя вина! Ты и только ты в этом виноват, как и в том, что я никогда не смогу и на секунду стать хотя бы наполовину такой же значительной!              В голове осколками пролетают все те слова отца, что до сих пор колют её со всех сторон: «мне нужно поговорить со Скаем», «ты видела Ская сегодня на ринге?», «Скай поедет со мной», «я не отдам Ская этому предателю». Как он мог оставить своего драгоценного сына на столько лет, если, вернувшись, устроил весь этот цирк? Она не может сложить воедино Андреаса из её детства и Андреаса из Алфеи, потому что это одновременно и разные люди, и один и тот же человек. Может, это был обычный фарс? Попытка поставить Сильву на место, настроить мальчишку против него и растоптать? Беатрикс хочет в это верить, но не может ухватиться за эти мысли.              «– Я не Скай.              – Нет. Ты не он.»              – Ты словно чёртова тень, которая всегда будет выше, больше и лучше. Что бы я не делала, как бы не старалась, меня никогда не будет достаточно, потому что я – не ты! Самый добрый, самый внимательный, самый сильный, самый способный, самый любимый! Все без умолку твердят о твоей благодетели: Стелла, Ривен, Блум, грёбанный Сильва! Ты неприкосновенен, потому что ты любимый всеми. Даже им, хотя я до сих пор не могу этого понять! – Беатрикс всхлипывает, захлёбываясь в слезах, и замолкает на мгновение. – Андреас смеялся над тобой, над тем, как сильно ты похож на Сильву, но продолжал бегать за тобой! Я не понимаю, почему! Он попал к ведьмам, потому что хотел помочь мне, но всё равно последним, с кем он говорил, оказался ты! Почему?! Почему ты всегда за углом, почему ты всегда лучше, почему я не могу быть, как ты?!              Он стоит перед ней, опустив по швам руки, и слёзы текут по его щекам. Он молчит, не двигается даже. Ему снова больно, как и ей.              – Почему меня не любят так же, как тебя? – Тихо спрашивает она, уже не яростно. У кого она спрашивает? У него ли? Скорее, нет, чем да, потому что, даже высказав все эти мысли, даже добравшись до сути всех её метаний, она не может отыскать в себе хотя бы немного ненависти к Скаю.              Этот вопрос – такой простой и банальный – повисает в воздухе, и никто не в состоянии на него ответить. Именно он мучал её днями и ночами, именно из-за него все воспоминания с отцом пропитаны горечью обиды. Наверное, она сама бежала от него, а не наоборот, потому что он слишком жалкий.              Жалкий, как и она.              Беатрикс чувствует, что слёзы не останавливаются, а всхлипы становятся чаще. Груза больше нет, и теперь ничего не сдерживает неподвластный поток эмоций. Перед глазами всё плывёт, парень перед ней превращается в размытое пятно, лишь звук помогает сориентироваться в случившемся: Скай плачет, не так отчаянно, как она, но в его слезах тоже сокрыта боль. Они оба – отражение и противопоставление друг друга, одинаковые и разные.              Она не прощается, просто отворачивается и быстрым шагом отправляется куда-то в глубь сада. На поле собирается небольшая публика, видимо, услышавшая всю её речь и увидевшая истерику. Она хотела бы сказать, что ей всё ещё плевать на них и их реакцию, но слёз становится ещё больше из-за стыда и страха перед толпой студентов: они и так холодно к ней относятся после инцидента с тем первокурсником, а теперь неприязни прибавится в два раза. Беатрикс не следит, куда идёт, лишь тщетно пытается успокоиться и перестать громко и уродливо рыдать. Всё бессмысленно, все её «становится легче дышать» испаряются, тонут в пучине её горя и обиды.              Мир снова собирается по кусочкам, когда приходит понимание места её пребывания: перед ней застывают полуразрушенные от старости могилы и один новый памятник, совсем недавно привезённый из Эраклиона. Кладбище не пугает её, ей не кажется, что по нему гуляют безликие призраки. На самом деле, ей бы этого хотелось: чтобы отец стал призраком, а не холодным трупом.              Все скамейки слишком далеко от могилы Андреаса, но это её не останавливает: она без сил падает на колени и закрывает глаза.              Беатрикс не знает, сколько проходит времени и сколько она плачет. Слёзы не кончаются и, кажется, не закончатся никогда. Мыслей нет, голова болит и раскалывается по швам, глаза горят, а грудь сковывает колющей болью. Она уже не помнит, что хотела сделать и куда хотела пойти. Ей хочется остаться здесь навсегда.              Тишина слишком долго ничем кроме её рыданий, не прерывается, поэтому, когда кто-то движется в её сторону, она слышит шаги сразу. Не важно, кто это, она уже открыла перед школой всю подноготную.              – Как давно я тут сижу? – Отстранённо спрашивает Беатрикс хриплым голосом.              Ответ приходит через пару мгновений.              – Час, – она узнаёт говорящего сразу.              – Я опять напрашиваюсь на отстранение? Хотя, наверное, уже на исключение, – невидящим взглядом она смотрит на высеченные на камне буквы и бормочет что-то, чего не понимает сама. Чего она хочет? Неизвестно. Просто, чтобы вся эта боль просто закончилась.              Теперь её ответом становится тихий вздох. Сильва замирает прямо позади неё и молчит какое-то время. Это так странно: она сидит на коленях перед могилой отца вместе с его ненавистным бывшим другом, несостоявшимся убийцей. Никакой вины нет, только равнодушное констатирование.              Он садится рядом с ней, тоже прямо напротив могилы.              – Знал, что ты будешь здесь, – говорит Сильва не слишком громко.              – Можете говорить громче: вы тут никого не разбудите, – Беатрикс не спеша поворачивается в его сторону. Он так разглядывает её лицо, что она сразу понимает, как плохо выглядит. – Я сама не знала, что приду сюда.              – Знала, просто не задумывалась, – задумчиво произносит он, а потом отворачивает к могильному камню.              Беатрикс не двигается, продолжает смотреть на его профиль. Рядом с ним непривычно молчать, словно он всё ещё злится на неё. Рядом с ним привычно шутить и подкалывать, а не молчать. Неожиданно для себя она начинает говорить:              – Я не ненавижу его, – лицо её покрыто маской, что соткана из миллиона капелек слёз, и двигать мускулами не представляется возможным. Ветер обдувает щёки, путает распущенные волосы. – И вас не ненавижу.              Сильва снова смотрит на неё, не моргая. Молчит.              – Я не знаю, почему так себя чувствую. Не хочу это чувствовать, но никуда не могу это деть. Это глупо? – Спрашивает она.              Он отрицательно мотает головой.              – Я уже ничего не понимаю: кого виню и кого ненавижу. Может, это всё я.              Рука мягко касается её плеча, обхватывая спину, и несильно склоняет вбок. Она не сопротивляется, наоборот, прикосновение успокаивает её и её нервы. Голова устраивается на его плече.              – Это не ты, Беатрикс.              – И не Скай, так ведь?              – Так, – Сильва отвечает шёпотом.              – Тогда… Он? – Не нужно указывать пальцем, оба понимают, что речь идёт о человеке, закопанном прямо напротив них. Она задаёт вопрос потому что больше не может задавать их себе. Она задаёт их ему, наверное, потому что он «раздражающий всезнайка», как она любит его называть про себя.              – Отчасти. Но вы, – он кладёт висок на её макушку, – вы ни в чём не виноваты.              Беатрикс необычно спокойно сидеть вот так: с директором специалистов в обнимку посреди кладбища. Расскажи ей это кто год назад, ни за что бы не поверила. Отец не поверил бы никогда.              – Никаких лекций? – шепчет она.              – Никаких лекций.