Справедливость и Ответственность

Тридцать лет назад…       Всё, что он помнил, так это внезапное пробуждение в ужасно тоскливом месте — его собственном доме. Ему казалось, что он спал несколько лет, то, как всё изменилось за одну ночь, не могло иметь чего-то общего с реальностью. Мальчику показалось, что его окликнул женский голос да так настойчиво, что он рывком поднялся с деревянного паркета, чьи опилки беспорядочным образом выпирали из трещин. О занозах даже мыслей не было. Мальчик почувствовал холод, пока не обвёл глазами самое знакомое для него место сквозное панорамное отверстие в стене, что выводило прямиком в его двор. Обои как будто ободрали тысячи кошек: от них ничего не осталось, виднелся лишь оголенный цементный блок. На полу через раз встречались обрубки мебели, валялись синтепоновый кусок от кресла и разбитые стёкла. Полноценной мебели не было, ни маминых цветов, ни электроники отца.       Дыра, что напоминала экран кинотеатра, была частью продолжения других комнат квартиры семьи. На улице было пасмурно: тяжёлое серое небо давило столь же сильно, как и голые стены. Тонкие деревья качались по велению ветра, который, усиливая свою скорость, пробирал до костей. Сильного ливня не было, только чуткие мелкие капли, что часто падали, напоминая больше снег, чем дождь. Моросило неприятно.       Ребёнок выглянул из-за панорамы; обычно в это время во дворе слышны радостные голоса его сверстников, детский смех и чуть более низкие звуки мимо проходящих взрослых. Сейчас повисла мёртвая тишина. Лишь мальчик и звуки природных явлений были ведущими в этой игре в молчанку.       Мальчишка не мог выйти на улицу и осмотреться: его квартира находилась на втором этаже — прыгать он боялся, из подручных средств были только лоскутки платков, мебельные чехлы и его одежда. — Мама! — окликает самого дорогого человека шестилетний, стараясь приметить хоть что-то, что напоминало бы её.       Закупоренный в тюрьме с открытым видом в пустоту, он плакал, а эти звуки волнами переходили в детский вой. Заикался от недостатка кислорода. Ему было страшно оставаться в этом холодящем душу месте. Пусть это будет сон. Дом, ранее оживлённый бытовыми хлопотами и пронизанный запахами маминых блюд, стал моргом, где куда ни посмотришь — трупы. Несколько дней никто не появлялся, не разговаривал, не прикасался к нему. Тело ребёнка приобрело сероватый цвет от обморожения. Тусклые глаза бездумно глядели вдаль, не нацеливаясь на какой-то конкретный предмет, синяки под ними становились всё больше — он стал напоминать инопланетянина. Мальчик начал осознавать своё положение лишь тогда, когда стал привыкать к этому помещению. Да что там, ребёнок не может привыкнуть к таким внезапным изменениям, и ни один взрослый не смог бы среагировать иначе, как пребывая в потрясении и понемногу сходя с ума.       Силы были на исходе. Его любопытство, как в будущего мужчину, вселяли надежду в него. Мальчик сообразил, как без серьёзных травм спуститься на землю. Из-за длительного пребывания на холоде и неполучения питательных элементов голова кружилась, ноги становились ватными. Казалось, что посмотри он вниз, не успеет удержать равновесия. При этом несколько дней он спал на краю арки, всматриваясь в пейзаж, уже и не зная, действительно ли это всё является реальностью или это лишь полотно, которое, как дурацкая шутка, гипнотизирует его своей недоступностью.       Одним утром он нашёл ручную кладь своего отца: там не было ничего, кроме ручки и металлических пластов, что больше напоминали увеличенную в размерах ртуть, но не такие жидкие. Мальчик в углу комнаты, за пустой тумбочкой, нашёл разбитую фотографию своей семьи. Бумага была испачкана в чём-то золотом, похожем на смолу или ржавчину. Ребёнок поднял осколки от рамки, лежавшие на полу, и, успев несколько раз порезать пальцы, всё же кладёт их в сумку. Раз внутри была ручка, значит нужно было найти что-то, где можно писать. Документ о счёте невыплаченного электричества, что был смят и сливался под определённым ракурсом со стеной, он взял с собой. Его незаменимый друг — плюшевый зайчик со светло-коричневым пятном на глазу и бежевым цветом тела. Он взял его за ухо, и заяц, чуть волоча лапами, отправился прямиком к открытому пространству. Ребёнок отвязал свой шарф, пытаясь привязать тот на морской узел к выступу, напоминающему сталагмит. Кусок мягкого кресла тот прижимает к себе, сбрасывая свои причиндалы, что разлетаются в разные стороны от удара о землю. «Значит, она настоящая», — сделал вывод тот, принимаясь прыгать следом…       Отделался лишь лёгким ушибом — вот это везунчик! В момент падения земля с небом слились воедино, размазываясь в каракулю. Необычайно захватывало дух: это позволило на время освободиться от беспокойства. Ребёнок боялся исследовать свой район. Он не хотел ходить по кладбищу с разбросанными на виду костями. Может, их и не было, но мальчик представлял это место именно так. Уже не складывалось иного представления.       Нужно дойти до места, куда взрослые идут, чтобы добраться до работы. Железная дорога. Мама всегда ездит на электричке до своей работы, и каковы же впечатление и мысли: «Где туннель? Где поезд? Где отображающееся табло пребывающего транспорта и голос женщины из громкоговорителя, что так часто перебивала голоса встретившихся людей на станции и иногда желанно объявляла нужный поезд». Мальчику никогда не нравилась эта громкая штука, но сейчас он жаждал услышать её надоедливое бормотание, как никогда ранее. Ничего. Пусто…       Сзади послышался шорох. Невесомое прикосновение к плечу ребёнка заставило его съёжиться. Невесомое, потому что мальчик не почувствовал тепла, исходящего от руки. Ни тяжести, какое имеет кость с мышцами, ничего такого. Это было что-то неживое, но и сказать, что ему показалось, он не мог. Слова говорящей были просты. Он их знал значение по отдельности, но что они означали, когда их соединили? — Сто лет одиночества, — холодный голос, ничуть не сопереживающий. Звучала тонкость, присущая женщине, но при этом мальчик различал то, с какой интонацией с ним разговаривают. Это не вселяло ничего, кроме опустошения. Он обернулся — никого не было. Деревья всё также колыхались, тучи давили на голову, имея посыл соединиться со сказанными словами, усиливая тяжесть участи. Дождь моросил… В городе N произошла ядерная катастрофа. Всех жителей эвакуировали. Источником возгорания АЭС стало превышения допустимых радионуклидов при создании оружия, контролирующего разум. Оно стало опаснее, так как выбросы терабеккерелей пагубно влияют на физические данные, образовывая опухоли. Отец мальчика работал на электростанции. Он был уверен, что, применив его на сыне, того обойдёт стороной катастрофа, изменив реакцию мозга на выбросы веществ. Он хотел сделать его неуязвимым к этому. Амнезия, что накрыла мальчика, стала побочным эффектом. Он впал в кому на несколько месяцев, а, проснувшись, помнил лишь устаревшие события, но никак не предыдущий день. Металлы, что были в сумке, — остатки радиационных моделей, участвовавших в конструкции прибора. Взрыв покалечил несколько близстоящих домов, в том числе и дом мальчика, из-за чего образовалась дыра. Пламя — смесь из огня и электромагнитных волн — не затронули тело ребёнка. Так он приобрёл устойчивость к радиации, искусственно получив способность, коей ранее не обладал. Мама оказалась затоптана неотступно бегущими людьми. Она лежала в нескольких метрах от дома; мальчик не пошёл в этом направлении. Фантом — образ, что он случайно воссоздал в голове. Ещё не осознавая тех слов, он думал об этом, исходя из своего положения. . . .       Дазай шёл в обратном направлении. День постепенно переходил в вечер. Лучи солнца уже не грели, только резали глаза, когда идущий парень изредка обращал на них свой взор. Струящийся свет проникал через заслонки крыш домов, отпечатывая их очертание тенью на дороге… Пару часами ранее       Оставив Элис дожидаться его в машине, Мори подошёл к двери чёрного хода. Отперев дверь, спустился во мрак, окутывавший лестницу до самого низа. По звукам ступеней, она пережила множество ног, а плесень, возникшая из-за сырости, распространилась по стенам, не вызывая ничего, кроме отвращения. Позади всё еще раздавались звуки музыки, которую слушала девочка.       Наконец, выйдя из мрачного омута, мужчина вышел в помещение парковки. Каждый шаг раздавался глухим эхом. Одновременно фантастическое и гнетущее место.       Навстречу вышел человек приятной наружности. Глава организации «SSS» предпочитал деловой стиль. Ему нравился строгий вид ткани, и тот тщательно относился к подбору её сочетаний. Среднего роста, чуть ниже Огая, с короткими русыми волосами, зачёсанными вправо, но неприлизанными. Лаком он не пользовался да и парфюмом тоже. При этом запах от одежды источал не что-то неприятно смердящее, а своеобразные нотки кисло-сладкого цитруса, старой импортной мебели и дорогих сигарет. Определённо, этот человек не стремился выглядеть в чьих-то глазах привлекательным. Заботился о своем внешнем виде только для себя. Не сказать, что он суров, но довольно точен и не любит разговаривать без причины. Однако часто травил шутки в своём коллективе, но самоиронией не обладал. — Я рад тебя видеть, Мори, — улыбается идущий навстречу мужчина, раскрывая руки для тёплого приёма, символизирующего объятие. Шаг медленный. Голос подпрыгивает. — Чего не сказать про меня, — перебивает весь настрой Огай своим равнодушным тоном. Его руки в карманах пальто, он идёт властно и целенаправленно… Неделя после ядерной катастрофы. Тридцать лет назад.       Мальчик идёт по обочине шоссе. Не самая оживленная дорога: проезжающих машин по пальцам сосчитать можно было. Нравоучения матери о том, что нельзя ходить одному по пустой улице, стали запретным правилом. Сейчас он был бы рад встретить даже незнакомца, чтобы тот подобрал его. Ему не важно, какой у него умысел, только пусть выполнит последнее желание: покормит, согреет и усыпит. Но как назло, даже те, которые проезжали, не намеревались останавливаться. С асфальтом соприкасались тянущиеся капли дождя, и те, падая, образовывали жирные точки на дороге. Многие люди любят лицезреть такое. Это романтично, поэтично, но только в художественных рассказах и утопических стихотворениях. Ребёнок шёл несколько километров пешком по рельсам. Если ему не изменяет память, что если есть рельсы, то по ним можно прийти к жилому комплексу. Там, где есть люди.       Сойдя с привычного пути, он набрёл на это шоссе. Может, оно и вовсе ведёт обратно? Но он верил, что прямой путь — правильный путь, и не сворачивал. Вдалеке ребёнок увидел на перекрёстке автобусную остановку, а на скамейке под крышей ещё и человека. Если быть точнее, темноволосого мальчика.       У преодолевшего такой длинный путь не было предела счастью, что нашёлся кто-то. Ему показалось, что он такой же одинокий, что могло бы поспособствовать их сближению. Темноволосый одет бедно: потрёпанные синие ботиночки на липучках, лёгкие брюки, что успели прилипнуть к коже. По видимости, он недавно пришёл на остановку, чтобы найти место для укрытия, где переждать дождь. И синяя футболка, размер которой создавал впечатление, что она ему великовата. Он сидел сгорбленно, опираясь спиной о спинку лавки, при этом что-то с интересом читая, не отрываясь на посторонние шумы. Шестилетний, прикрывавший макушку одним рваным лопухом, подошёл ко второму, изучая со-брата пристальным взглядом. Тот, чувствуя раздражающий зуд от взора напротив и не намереваясь лезть за словом в карман, начинает разговор: — Ну, чего надо? — надменно интересуется тот, бросая взгляд на шестилетнего. — Можно я пережду дождь здесь? — мальчик растерялся, но решил не показаться требовательным, начиная завать вопросы, ответы на которые могут содержать либо только согласие, либо отрицание. Темноволосый вновь обратился на книгу, а после сказал: — Только сиди тихо.       По крыше остановки барабанит вразнобой дождь, не создавая никакого ритма. Проезжают несколько машин, фары которых освещают проложенный путь. Шестилетний принимается их считать вполголоса, чтобы развлечь себя. Темноволосый сжимает губы: вроде наказано было молчать, но для того это было неистинным желанием. Этот мальчик привык сидеть один и ему не нравится, когда кто-то рушит его баррикаду. А тут ещё целое лицо, так ещё и младше его. — А можно вопрос? Наскучивший подсчёт ему приелся, а заладить разговор, когда не слышно несколько месяцев человеческой речи, было в диковинку. — Ну? — Что ты читаешь? На страницах книги были изображены кролики. В ракурсах анфаса и профиля. Одна половина — внешнее строение, с выведенными на страницах стрелочками, где были подписаны части тела, другая — внутренняя — название органов, под которыми были указаны цифры, что значит, там говорится об их функциях. — Это, — темноволосый выделяет, — учебник биологии за старшую школу, — удивляясь, что интересующийся этого не заметил, продолжает. — Я собираюсь стать врачом. Шестилетний поморгал глазами, демонстрируя наглядное удивление, но любопытность в силу своего возраста берёт верх: — Ты не походишь на старшеклассника. Тебе максимум восемь лет, ты разве понимаешь, что там написано? Темноволосый возмущается от такого заявления и выпаливает: — Мне десять! Десять лет! Понимаю уж куда больше, чем ты, мелочь, — словно осквернили процесс, которым он занимается, мальчик прижал книгу к себе. — А как тебя зовут? — русый болтает ногами, понимая, что второй поддаётся его импровизированному методу разговорить собеседника. — С чего я должен тебе представляться? Тебя послали, чтобы проследить за мной? — тот закрывает книгу хлопком, подбираясь к русоволосому. Он выглядел не столько озлобленно, сколько напуганно. А недружелюбные действия — лишь защита. — Нет-нет, — пролепетал тот, когда его схватили за ворот, чуть притягивая. — Я с места взрыва электростанции, Сори зовут, кстати. Темноволосый мягко разжимает ладонь, отпуская мальчика. — Ты выжил? Невероятно. Назови мне полное имя, чтобы я убедился, что ты не входишь в однофамильцев детского дома. — Сори Сирегар, — мальчик кладёт на колени плюшевого зайчика, управляя его лапками. — Твоя очередь представиться. — Мори. Мори Огай, — перебрав воспитателей поимённо и не обнаруживив знакомых, нехотя называет своё имя. — Очень приятно, Мори, — вспоминая изображения из книжки, Сирегар хочет подобраться к общей теме для разговора, — Ты любишь кроликов? — Я люблю их вскрывать. Сори не боялся моей манеры и садистских наклонностей в детстве. У меня в голове не сопоставлялись подобные вещи, ведь для нормального человека говорить о расчленёнке животных в экспериментальных целях средь бела дня было табу. Сирегар раздражал, но не столько сам по себе, сколько его отношение ко мне. Я не любил находится в обществе, а он жаждал быть окружённым разносторонними людьми, только не получал их внимания взамен. Я всё думал, что нам неплохо было бы поменяться с ним отношением к обществу. А иначе мы с ним оба не в выигрыше.       Дождь не намеревался заканчиваться, а на остановке сидеть который час желания не было. Сори я считал прилипалой в то время: он постоянно ходил возле, как утёнок возле мамы утки, задавал вопросы, не так часто, но так каверзно их изворачивал, что отвертеться я почти не мог. Он не был гением, но он был целеустремлённым. Обладал эмпатией, умел считаться с чужим мнением, иногда даже выполнял мои просьбы, но также вставлял и свои условия. В шесть и десять лет я чувствовал равенство во взаимоотношениях: опыта у обоих было предостаточно. Я ещё не знал подробностей о том, как он выжил на Ядерной катастрофе. Я подозревал, что он блефует, ибо был он слишком счастливым.       Мы шли в другую сторону от города; на дорожном знаке обозначался населённый пункт, где изображена сельская местность, название которой на карте не указано, но жители называли это «Сад воспоминаний». Это направление я открыл для себя на прогулке с другими детьми. Нас пытались сблизить, организовывая совместные игры: разделяли по парам. Я не любил догонялки или вышибалы, но зато отлично играл в прятки. Так я в силу своего небольшого возраста основал отстранённое укрытие на месте заброшенного сарая. Состояние у него было хорошее, и да, я смотрел трезвым взглядом и не радовался сгнившим доскам или дырявому полу. Не знаю, почему им никто не пользовался и не появлялся там. Но будь я проклят: с появлением Сори, это место приобрело уют.       Мы не бежали, шли размеренно. Ливень не вызывал дискомфорта: капли не бушевали и не делали больно, а падали на лицо и, стекая по носу, замыкали круг проложенных дорог на щеках. Это был негрустный дождь, так решили мы оба. — Ты говорил, что боишься, что моя фамилия будет входить в одну из работников детского дома? — возвращаясь к прежнему разговору, поинтересовался Сори — Не меняй мои слова. Я сказал, что не желал бы столкнуться с подобным совпадением.       Сирегар был прав. Страх заключался в том, чтобы снова оказаться в стенах столь угнетающего места, как детский дом. Он создаёт напыщенное ощущение родительской заботы — на деле уставшие воспитательницы, подобно роботам, запрограммированы выполнять из раза в раз пропечатанный план, что висел в холле, и, как бы не хотел каждый ребёнок, он знал его наизусть. Мори вздохнул, замыкая руки в замок на затылке. Ему тяжело было это говорить, так он распределял эмоции правильно: — Пока все спали на тихом часу, я готовился к осуществлению плана своего побега. Одна воспитательница сказала мне, что причина моего прибывания там — это избавление из-за недостатка финансов на моё содержание. Сори остановился, жалобно поглядывая на Мори. Тот продолжал идти и говорить: — Я не знаю точной причины, что случилось с моими родителями, но одно я могу сказать точно, что это уже неважно. Воспитателям не нужен такой груз, как дети без родителей. Они вырастят их всех одинаково, под копирку, а я не хочу так жить! — под конец Огай поворачивается, повышая голос на отстающего мальца, переполняемый возмущением от собственного высказывания. Я умолчал об одном, что меня никто не намеревался искать. В тот день я впервые воспользовался скальпелем, что стащил из медпункта у персонале Дома ребёнка. Чтобы скрыть следы преступления, я воспользовался резиновыми перчатками. Ночное убийство произошло в дежурной спальне, там день за днём появляется множество следов детей разных возрастов, поэтому моя обувь не выделялась среди отпечатков, а следы крови на ботинках смыл дождь. Одежда, что была на мне, вовсе не моя. На время, отведённое для сну, дети складывали свои вещи рядом с кроватями. Я был лишь в майке да в белье. Я стащил ту одежду, в которой меня запомнил Сори, из химчистки неподалёку, поэтому футболка явно не моего размера. Брюки я затянул ремнём, а свисающие до ботинок ткани выглядели, как модель «клёш», из-за чего придраться было почти не к чему. Где же теперь этот бедолага, которого я раздел? Сирегар молча уткнулся в землю; краткое подрагивание его тела сообщило Огаю, что шестилетний всхлипывает. Круглые слёзки падали с его глаз, как осколки крохотного льда, с такой же тяжестью ударяясь о землю, сливаясь с дождём. Чужие слёзы. Мори распахнул глаза: он не знает, как реагировать в данной ситуации, да так, чтобы самому случайно не поддаться. Он не может сделать ничего другого, как прикрикнуть: — Не смей! Я ненавижу, когда люди распускают нюни. — П-прости, — мальчик вытирает глаза рукавом рубашки, что уже и без того насквозь промокла. Слёзы сливаются с дождём, но Огай не может не заметить покраснения на лице Сори. Его слипшиеся ресницы и тянущиеся уголки губ вниз, словно под натиском. — Просто… это так грустно…       Действительно. Я тогда полностью отрицал существование эмоций, связанных с печалью. Но этот мелкий научил меня видеть, как они отражаются на людях. Я множество раз отнекивался от присутствия Сори рядом, но, несмотря на его чрезмерную дотошность, я видел, что он неравнодушен ко мне.

***

      Рабочий день кончился. О Дазае не было никаких известий. Йосано и Рампо шли размеренно по одной дороге, которая вскоре приобрела развилку, констатируя, что их дома находятся в разных направлениях. Постепенно жители Йокогамы начали включать свет, что было заметно из окон. Девушку окружили разные мысли: первая — это предвкушение завтрашнего выхода в банк, а уже от неё исходили другие ветви: надежда, что та проснётся от телефонного звонка и ей сообщат информацию о том, как ей предстоит совершить разведку и как она сможет противостоять совершению передачи документа неизвестным, обыграв план Рампо. У Йосано не было такого понятия, как страх за себя. Убить её не смогут. Смерть вообще для неё не имела значения, как потенциальный страх. Это, скорее, проблема. Ежели с ней что-то и приключилось бы, она посчитала бы свое положение не чем иначе, как недееспособностью, обездвиживанием тела, разума. Она даже не сможет осознать этого, а другие будут потом страдать. Слишком это вопиюще. Оружие, способное менять сознание? Это поинтереснее, чем простая смерть. Однако тоже проблема. Знать бы ещё, как оно работает. — Рампо, как ты думаешь, какое влияние это оружие оказывает на человеческую нервную систему и сможет ли человек умереть от этого? — не отрывая взгляда от ног, поинтересовалась Акико. Парню показалось, что девушка знает ответ. Возможно, она хотела понять, с какой точки зрения мыслит её напарник. — Попробую ответить на последний вопрос. Если контроль только сознания, нужно знать, какую мощность оно оказывает на мозговые волна, влеча за собой их изменения. Если это разрушает мозг, то человек, конечно, умрёт. А если лишь контролирует, то, скорее, может заставить человека сделать что-нибудь с собой, — рассудил Рампо. — Я тоже так думаю. Мне кажется, что Портовая Мафия не играет столь важную роль в ходе дела. Человек, стоящий за этим, хочет уничтожить своих конкурентов, чтобы превосходство осталось лишь его. — Он из правительства. Портовая Мафия существует независимо от него. Он, скорее, хочет подчинить их. Но как же заблуждается, если действительно в это верит.       Йосано еле заметно улыбнулась, обрабатывая слова Рампо. Она устремляла взгляд под ноги, не решаясь обратить его на детектива. Эдогава всегда такой рассудительный представал перед всеми. Что было до вступления остальных в Детективное Агентство, то это воспринималось как сон. Он был всё таким же цепляющимся за детали, что-то доказывал, но относился к новоиспечённому сотруднику Йосано с таким теплом, какого она не ощущала с раннего детства. Похожие судьбы: они лишены родителей и прекрасно понимали это чувство отсутствующей материнской заботы и наставнического темперамента отца. Рампо содержал в себе несколько недостающих коэффициентов, позволяя Акико чувствовать себя полноценной. Если бы она могла отплатить ему той же монетой, прикрыть его в момент опасности. У Йосано было предчувствие, мнимое, но всё же, что эта миссия может восполнить всё то, что она задолжала. Начиная с первого дня в В.Д.А., заканчивая вчерашним вечером. Они работают вместе, и потому что они идеальный дуэт, и потому что так решила Йосано. — Знаешь, Рампо, никогда не задумывался, что мы похоже мыслим? — наводя справки, Йосано стрельнула глазами. Интересен ей был не сколько ответ, сколько реакция парня. — Исключено. У меня непосредственное мышление, кардинально отличающееся от большинства людей. Ты это сказала лишь потому, что тебя касается это дело. Будь это кто-то другой — от тебя бы и словечка не последовало, — с неким добродушным наездом ответил Рампо, будто возмущаясь, что та не задала подобный вопрос ранее.       В этом прослеживалось соглашение, даже когда сам Рампо ответил иначе. Он не задумывался ранее о его взаимоотношениях с Акико. Всё происходило в обстоятельствах, исход которых расходился в считанные минуты. Его расположение к ней воспринималось им, как долг, который он должен осуществлять. Длительное пребывание тет-а-тет с девушкой выработало привязанность к ней. Рампо прекрасно осознавал, что, если бы их окружали нынешние люди несколько нет назад, этой тонкой нити между ними не образовалось бы и его не затянуло бы в единственный мир, что раскрылся перед ним, когда тот увидел отображение в Йосано — собственное. Рампо не знал, в каком ключе думать о ней, поэтому придерживался нынешнего поведения, не углубляясь и не сворачивая. — Ты ни капли не изменился, — она издала смешок.Её смех не был похож на чей-то иной, и Эдогаве он был по душе. То, как редко девушке удаётся посмеяться, можно запечатлеть в памятный альбом. Ещё одна фраза, заставляющая Рампо восстанавливать свою жизнь с самого начала, создавая противоречия. Он изменился: стал взрослее, добросовестнее ко многим вещам. Но свой подход к ним не смог изменить да и, если честно, не пытался.       У детектива было нехорошее предчувствие. Агентство всегда сгруппированно работает: решения сотрудников не допускают невозвратного, и они всегда продумывают каждый шаг, но что-то множило сомнения. Да, Йосано сможет постоять за себя, в этом Рампо не сомневался. Но что, если эта готовность исчезнет? Её накроют? Парень знал о её слабости — это отсутствие контроля над сознанием. Самая уязвимая точка.       Помимо раздумий в настоящем проскакивались иные соображения. Йосано и директор упоминали Мафию, но зеленоглазый детектив не раз отмечал для себя, что этот предоставленный подтверждённый факт лишь неполная конструкция. Рампо мог запросто раскусить ложь, но, когда кто-то не договаривает, это запутывает дело. Ему ещё придётся столкнуться с противоречиями в своей голове, по крупицам собирая своеобразный пазл из неподходящих друг по другу элементов, приходя к общей картине.