в один день с тобой

Юра сидит у стены, когда опергруппа врывается в помещение — Юра обнажённый, со сбитыми в колтуны волосами, непривычно тихий и очень спокойный. ему несут одеяло — рыжее, фольгированное, и Косте кажется, что Юра беззвучно шепчет "спасибо", что Юра не улыбается широко-широко и не хлопает по плечу коллегу, а благодарит по банальной привычке. Косте бы у Юры первые показания брать или хоть у задержанных, но у Кости холодеет солнечное сплетение, а ладони потеют жаром — Юра встаёт, чуть шатаясь, и Юра всё таким же спокойным выглядит. собранным. тихим. Костя вдруг понимает, что от тишины этой ему тошно, и что ему очень хочется услышать хоть что-нибудь от Юры, хоть его очередную пафосную фразу, хоть шутку. но Юра молчит. у Юры синяки по рукам и плечам, и по бёдрам, когда они мелькают между краёв рыжей ткани — тот кутается в неё, явно пытаясь согреться. у Юры следы от зубов и мелкие точки-будто-от-пальцев на шее, у Юры ссадины по лицу, а ещё на запястьях. Юра не выглядит тем, кто будет шутить, у него взгляд уставший и губы дрожат. Костя молча тянет ему пачку сигарет — Юра так же молча цепляется за неё, как утопающий за соломинку, сжимает слишком сильно, сминая бока, а потом роняет на землю, не справившись с дрожью. бравый работник под прикрытием сыпется кривой ухмылкой и пустым взглядом. Косте больно думать, что такое происходит чаще, чем когда он командует группой. Костя сам наклоняется, сам теперь щёлкает в пачку пальцем — сигарета выскакивает, он протягивает её Юре и тянется за зажигалкой в карман, щёлкает пару раз, прежде чем Юра затягивается сразу на четверть. Костя понятливо достаёт вторую. Костя не понимает, как он может помочь. — Юр... — надо что-то сказать. надо надо надо, надо обнять Юрку, по спине погладить, по волосам провести ладонью и прижать к себе. но Костя молчит. Костя вдруг ловит юрин взгляд — океаны в чужих глазах холодные, будто ледяные и застывшие. Юра снова рвёт губы кривой улыбкой. — а ты думал, — его голос ломается, обрывается к концу слова, и он делает долгую затяжку, выдыхая, едва приоткрыв рот. — а ты думал, под прикрытием я только манерничаю да шутки шучу. у Грома снова холодит где-то у сердца — он думал. он думал, что Юра ничего не боится и никогда не ломается, и всегда смеётся, смотрит задорно, шутит глупо. Гром думал. верил. — нет, Кость, иногда и телом работать надо, — Юра смотрит всё так же устало и пусто, а голос у него хриплый, явно саднящий гортань. Юра перегоревший как лампочка. Гром не знает, как её заменить. Гром не знает, почему сердце бьётся так быстро и загнанно, когда Юра делает шаг и ещё вперёд — вплотную практически к Косте, тянется к уху, горячим шёпотом до мурашек. до самых отвратительных, липких мурашек, от которых слезятся глаза. — а убить меня обещали сегодня, — шумный выдох и вдох, дыхание, щекочущее висок. — рассказать, что со мной делали, Гром? что делали и где ещё синяки и где следы липкие не только от касаний и когда голос окончательно сел и когда перед глазами тьма и кислорода совсем-совсем мало — невысказанное, неозвученное. у Юры в глазах океаны тают слезами. Гром прижимает его к себе и проводит ладонью по спине — гладит нежно, едва ощутимо. гладит совсем невесомо по волосам. — всё хорошо, Юр. всё теперь хорошо. и тогда Юра плачет.