Красивый мальчик

      В доме снова тихо. Но тихо не значит спокойно.       Если бы дом аль-Хайтама был океаном, то в нём бы сейчас царил штиль. Ни крика чаек, ни колыхания волн — не слышно ничего. И от этого умиротворённого пейзажа становится страшно, потому что шторм может начаться в любую минуту.       Корабль Кавеха — Кавеха, которого он не знает, — способен принести бурю. Аль-Хайтам чувствует, что что-то не так.       Кавех и шум — это синонимы, однако в последнее время от него исходит ни звука.       Это противоестественно, вот это — настоящая аномалия.       Даже в самые тихие периоды жизни — когда Кавех болел — он ныл, жаловался на боли, плакал от количества долгов и слабым голосом просил принести чашку воды. Аль-Хайтам так радовался, когда Кавех хотя бы оставался в своей комнате и не мелькал перед глазами красно-белым недовольным пятнышком. Можно было почитать в одиночестве и отвлекаться только на протяжное «Хайтам… Принеси воды», но это всё, что их связывало в период лечения.       А сейчас — Кавеха будто бы не было дома вовсе. После его возвращения практически ничего не изменилось — такая же мёртвая, навязчивая пустота вокруг.       Кавех не выходит из комнаты на совместные ужины. Кавех не распахивает дверь, чтобы поругаться: на жизнь, на клиентов, на продавцов, обведших его вокруг пальца, на аль-Хайтама.       Кавех не живёт.       Аль-Хайтам не видел его с последней встречи, уже забыл, как выглядят бинты на лице. Он думает, что тот всё же открывает дверь, когда остаётся один дома: кто-то допивает утренний кофе и доедает самосы.       Очевидно то, что Кавех не хочет пересекаться с аль-Хайтамом даже случайно. Как и выходить на свет.       Один раз аль-Хайтам вернулся домой чуть раньше и с удивлением заметил, как в соседской комнате стало чуть шумнее. А потом из неё выбежал неизвестный паренёк с копной бумаг, который уже собирался уйти и испуганно столкнулся со словами:       — Здрасьте! — совсем юный, в грубых одеждах, улыбчивый. — Вы аль-Хайтам? Я работаю на Кавеха, прошу прощения за беспокойство. Он меня впустил в дом, не волнуйтесь.       Юнец тут же исчез, быстро захлопнув входную дверь, не дожидаясь ответа.       Так аль-Хайтам узнал, что Кавех продолжает работу архитектора, просто не встречается с заказчиками вживую, а передаёт чертежи с помощью почтальона. Как же жаль бедного наивного мальчишку, потому что денег он от хозяина, конечно, не получит. Кавех опять упал в долги. Он не умеет оценивать свои финансовые возможности.       В этом аль-Хайтам его узнаёт.       Но то, что какие-то раны — или что-то иное? — заставляет его приковать себя цепью к комнате-мастерской, совсем Кавеха не напоминает.       Кавеха, который возвращался из кофеен и таверн с новыми счетами, появлялся грязным и мокрым после дождя, поехал в Порт-Осмос за новым оборудованием, пробрался сквозь джунгли ради цветов для декора. Если был шанс — он всегда им пользовался, пусть и уставал и отлеживался после путешествий несколько дней.       Все шансы убегают от него сейчас.       Аль-Хайтам хочет понять почему. Дело Кавеха для него — новая книга, захватывающая, противоречивая, пугающая каждой деталью. Никакой выгоды раскрытие дела ему не принесёт, но он увлечён им так же, как в детстве неизвестными томиками из библиотеки бабушки.       Аль-Хайтаму повезло стать секретарём Академии и иметь доступ практически к любой информации. Ему не потребовалось много усилий, чтобы найти данные про преступление: на его руках оказались две стопки документов. Первая — слова очевидцев и медиков, вторая — рассказ самого Кавеха о том, что произошло в день, изменивший его полностью.       Бумаги аль-Хайтам решает взять с собой и почитать их дома на выходной.       Вечером он слышит, когда ложится спать, как за запертой дверью кто-то тихо шагает по коридору, как вор. Но это Кавех, потому что на весь дом разносится шипение и последующее:       — Чёрт, почему ты такой горячий!       И от этого ругательства в душе пробуждается воспоминание о том, как бабушка в прошлом возвращалась домой и аль-Хайтам подбегал к ней, чтобы обнять колени.       От этого ругательства на душе становится тепло.       Аль-Хайтам лишь слишком привык раздражаться Кавехом. Когда рука больше не болит, человек всё равно боится ею двигать, так и аль-Хайтам пугается спокойствия, потому что забыл, каково это — отдыхать в тишине.       Вот только от боли не должно становиться тепло.       Аль-Хайтам засыпает, не находя ответ рассуждениям.

***

      Утром он заваривает себе кофе и устраивается в гостиной, разложившись на диване. Окна с витражом пропускают через себя блеклый свет солнца. Сегодня пасмурно.       Кавех — прежний Кавех — любил гулять в такую погоду, улыбаясь окружающим, расспрашивая торговцев о скидках этого месяца, играя с детьми в крокодила, вскидывая голову, чтобы насладиться красотой любимой архитектуры, погордиться собой. Сумеру был его городом, которого он не боялся. В пасмурные дни Кавех играл роль солнца для народа.       А сейчас тратит деньги на посыльного.       Аль-Хайтам смотрит в коридор, будто оттуда выскочит Кавех и сладко зевнёт, потянется, заберётся пальцами в лохматые волосы, спросит, где потерял заколки, посчитает, что их украли, выпьет чай залпом, закашляется, закинет в рот булочку и уйдёт обратно, «отдавая себя искусству».       Но вместо сонного лица — пустота. Возвращение Кавеха словно было галлюцинацией.       Аль-Хайтам делает глоток кофе и на несколько часов погружается в бумаги, читая их без остановки.       Сначала он анализирует рассказы очевидцев. Тело Кавеха обнаружили вечером двое студентов, они и позвали Бригаду Тридцати, чтобы отвести раненного в Бирмастан. По их словам, Кавех не реагировал ни на что и даже не кричал — молчал и тупо смотрел вперёд, отвечая на самые простые вопросы короткими предложениями. На его лице было пять ран, как и было сказано на собрании. Очевидцы не заметили преступников, которые вышли из тихого уголка Сумеру, куда не падал взор стражей Бригады Тридцати.       Что было забавно в этой ситуации — это судьба студентов. Ясно, почему Кавеха не нашли сразу, если его ранили в тёмном безлюдном месте, но зачем туда шли эти двое? Этим заинтересовался не только аль-Хайтам при прочтении, но и те, кто имел хоть какое-то отношение к делу Кавеха. Тогда к расследованию присоединились Матра, и после их вмешательства всё стало известно: один из студентов сделал другому проект за деньги. Они должны были встретиться и тайно совершить обмен. Им не повезло наткнуться на архитектора, который беспомощно лежал в углу и даже не звал на помощь.       Студентов хотели выгнать из Академии, но за благородный поступок им смягчили наказание: отстранили их от занятий.       Вот кому ни за что и никогда не смягчат наказание: заказчику проекта Кавеха.       Аль-Хайтам берётся за другую стопку. Притрагивается пальцами к страницам, не решаясь читать сразу. Не знает: боится ли он или ему так интересно узнать об этой истории больше.       Удивительно, что Кавех хоть что-то рассказал следователям, если аль-Хайтаму он не хочет говорить ничего — неужели так сильно ненавидит его?       Но, наверное, прочесть запись его монолога лучше, чем услышать историю вживую, где Кавех будет в эмоциях размахивать руками и разыгрывать театральную постановку — так бесшумнее.       Только аль-Хайтаму от тишины нелегче.       Он бросает взгляд на первые строки.       Кавех поведал следователям о последнем заказчике — господине Критриме. Зарубежный торговец в тёмно-зелёном тюрбане и с чёрной бородой, весьма богатый, который заказал даже не чертёж дома, а дизайн интерьера своей галереи. Кавех занимался дизайном, мог сделать что угодно, только бы получить достаточно моры за свой труд. Господин Критрим спокойно обсудил с ним детали плана и попросил сделать его как можно скорее, обещая хорошую сумму за работу. Проект был выполнен за пять дней. Кавех заявился на место встречи в семь часов вечера, где его приняли двое помощников господина Критрима, которые представились со словами, что их хозяин «благодарит прославленного архитектора за услугу». Они были одеты, как все обычные сумерцы, походили друг на друга по внешности: оба с тёмными большими глазами и короткими волосами — словом, ни одной детали, по которой их можно было бы выделить в толпе. Вместе с Кавехом они прогулялись, завели с ним приятную беседу, пока не прошли в тёмный переулок. Наёмники отдали архитектору деньги, а потом один из них схватил его сзади, заблокировав руки, закрыл рот тонкой повязкой, и второй нанёс пять ран на лицо чистым острым ножом, который прятал в сложенном виде. Кавех не кричал. Вероятнее всего, от шока.       По его словам, он не помнил происходящего дальше. Кавеха бросили на землю, и он лежал там молча, пока не пришли студенты.       На этом показания заканчивались.       Он лечился в Бирмастане несколько дней. Его отпустили потому, что раны не были инфицированы, будто использованный нож был совсем новым. Кавех мог спокойно заботиться о себе, меняя повязки время от времени, — он этого и хотел, по словам медиков, чьи слова упоминались в отдельном документе. Пациент просил только об одном — скорее отпустить его, чтобы продолжить работу и окончательно не увязнуть в долгах. До этого он безмолвно лежал некоторое время, не реагируя ни на чьи слова. Следователи смогли опросить его только на третий день. А после Кавех, по наблюдениям, ни с кем не разговаривал, заботился только о незаконченных проектах и много спал, не находя себе развлечения.       Совсем не похоже на него.       Аль-Хайтам собирает бумаги обратно в стопки и задаёт себе самому несколько вопросов.       Кто такой господин Критрим? Он никогда не слышал о нём, однако это богатый человек, который заплатил за заказ неподдельную мору. Зачем он приказал нанести раны Кавеху? Ясно, что это было спланировано, раз он послал помощников с ножом за поясом. Дело выглядит так, будто Кавех что-то не договорил следователям — что-то, что скрывало его ошибку и портило репутацию. Аль-Хайтам знает, что он мог совершить что угодно.       Но он также знает, что Кавех не заслуживает ран. Что бы он ни делал, как бы ни обидел человека, как бы ни выполнил свою работу — он ни за что и никогда не должен был получить за эти ошибки вечные шрамы.       Третий вопрос, который возникает в голове аль-Хайтама: зачем господину Критриму чертёж?       Слишком странно то, что в эскиз Кавеха не вносили никаких правок. Странно и то, что деньги были отданы сразу — господин Критрим даже не взглянул на предложенный план, а отправил своих слуг.       Наверняка его помощники не могли оценить работу архитектора так, как заказчик. Вряд ли на плане чего-то не хватало, что заставило преступников сброситься с цепи.       Зачем господин Критрим заказал чертёж, который ему не был нужен? Или был ли он так уверен в профессионализме Кавеха? Тогда зачем изуродовал его лицо?       Вот, что смущает аль-Хайтама. В действиях господина Критрима не было никакой логики: платить деньги за заказ и при этом чуть не убить архитектора.       Такой же логики нет сейчас и в поведении Кавеха.       Аль-Хайтам перечитывает бумаги ещё раз и ещё раз, но осознаёт только одно: ему нужно узнать о господине Критриме как можно больше. Наверняка сейчас он сбежал, поменял имя, сделал что угодно, чтобы избавиться от улик, но прошлого не стереть.       Если покопаться в архивах, то можно…       Неожиданно — скрипит дверь. Дверь в комнату Кавеха.       Аль-Хайтам замирает всем телом, и мысли повисают на ниточках, а внутренний голос замолкает от предвкушения.       Слышатся неторопливые, неуверенные шаги.       Один, второй, третий. Аль-Хайтам дышит спокойно, только руки сжимают бумаги сильнее.       И — наконец-то — он снова видит Кавеха.       Едва узнаваемого.       Его волосы такие же растрёпанные, рукава закатаны на ту же длину, но руки... Это были руки чужого человека.       Его ладони — ладони рабочего, грязные от грифеля, — всегда были красивы. Кавех за ними ухаживал, так ценил их нежность, чистоту. Аль-Хайтам никогда не держал его за руку, только знал, что эти ладони несправедливо легко приковывали взгляд. Он не виноват, что, когда Кавех клал палец на корешок книги, аль-Хайтам смотрел не на строки. Когда он дёргал за струны, аль-Хайтам наблюдал за движением его пальцев. На долю секунд. Он всегда удивлялся тому, как эти руки оставались такими аккуратными, тонкими и изящными даже после долгих часов работы.       И теперь наконец-то видит — ладони, которые сжимаются в кулаки. Грязные от грифеля. Наверняка грубые на ощупь. Потерявшие чистоту.       И весь Кавех, как и эти ладони, — пепельно-серый. Его взгляд не ясный — туманный, охлаждающий.       — Привет, — голос такой же тихий, как раньше, теперь ещё и хриплый.       Аль-Хайтам, поражённый, кивает в ответ в знак приветствия. Возникает чувство, что Кавех воскрес из мёртвых.       — Я… очень хочу воды.       Он завтракал сегодня?       Аль-Хайтам вдруг осознаёт, что с самого утра Кавех не выходил из комнаты, а потому ни пил, ни ел ничего. А теперь он просит о каком-то глотке воды?       Кавех видит перед собой чайник, берётся за его ручку слегка подрагивающей ладонью — как он вообще пишет проекты? — и наливает себе в свободную чашку.       — Ох, это кофе, — он, кажется, усмехается, выражает хоть какую-то эмоцию кроме страха. — Кофе тоже подойдёт.       И выпивает залпом тот напиток, который никогда не любил.       Аль-Хайтаму хочется задать много вопросов: но в голове звучит один, пока он смотрит на чужие губы, сомкнутые от неудовольствия.       Кто ты?       — Кавех… — аль-Хайтам хочет, чтобы он посмотрел на него, старается найти в красных глазах искры, которые могут превратиться в знакомое пламя.       И тут — огонь зажигается.       — Нет! — громко перебивает Кавех, и его взгляд — блестящий, страшный, яростный, наполнившийся гневными красками. — Не говори ничего.       Аль-Хайтам в недоумении.       Кавех опускает голову и поникает плечами, снова превращается в незнакомого человека: слабого, забитого, беспомощного — только ладони сжимаются в маленькие кулаки.       — Я знаю, что тебе чуждо сострадание, — короткий смешок, — но можешь хотя бы один раз послушать меня? Пожалуйста, не шути насчёт моей внешности. Хочешь — шути насчёт всего остального, как прежде.       Аль-Хайтам не собирается унижать его насчёт ран — он адекватный человек, зачем ему это? И тем более не хотел этого делать сейчас. Кавех преувеличивает, впрочем, это даже радует — это его знакомая черта.       Однако вдруг тот дёргает рукой. Показывает дрожащим пальцем на бинты, скрывающие щёки:       — Но насчёт этого, даже не смей.       Красное пламя в глазах сменяется тусклой редкой искрой уголька.       А потом — он разворачивается и исчезает за дверью, как и в прошлый раз — не сказав ни слова на прощание.       Аль-Хайтам смотрит на его чашку. Не потому, что раздражён тем, что он не помыл её — это Кавех бы разозлился по такому пустяку.       Она приковывает взгляд как единственное, что не унесло штормом, которого аль-Хайтам всё время боялся.       Он никогда не ошибается в предположениях. Сейчас уверен: Кавех настоящий, эмоциональный, живой, но если раньше каждый день с ним был словно в беспокойном море, то сейчас аль-Хайтама сбрасывает сильными волнами на берег. Он чувствует себя опустошённым.       Аль-Хайтам боится моря, потому что оно непостоянно. Это он путник без дома, с кораблём, рассекающим воду переплетающимися линиями. И главный его враг — внезапная буря.       Кавех сейчас — это тот самый шторм, который настигает в самый неудачный момент.       И аль-Хайтам признаёт: лучше качаться все дни по волнам, нежели ждать следующей катастрофы.

***

      После их встречи в гостиной снова наступила тишина, однако аль-Хайтаму она не помогала — она душила, пока он погружался в море размышлений.       Он не хотел унижать Кавеха, но тот действительно выглядел жалко. Грязно. Бедно.       Хотя глаза Кавеха горели, как прежде, он больше не походил на светоч Кшахревара, на выдающегося студента, на архитектора, которого узнавали на улицах и в тавернах, где он был любимым завсегдатаем, пусть и без денег. Теперь он бродячий, который не ест с утра.       Раньше он старался завершить все проекты к сроку не только для большего заработка, но и ради удовольствия, вот только радости в его глазах больше не видно. Вместо этого — борьба страха и гнева.       Аль-Хайтам чувствует, что это неправильно. Если долги не будут так сильно напрягать его плечи, то Кавех вернётся?       Шумное море лучше стихийного бедствия. И Аль-Хайтам знает, чего хочет.       Кавеху всё равно должны выплатить компенсацию за принесённый ущерб, и сейчас он обязан заботиться только о своём здоровье. Аль-Хайтам может уменьшить количество его долгов, пока тот в бедственном положении — как делал это всегда.       Вечером того же дня он подходит к соседской двери. Бросает взгляд на картину на стене — аль-Хайтам часто смотрел на неё и на прошлой неделе, когда был один. Тщетно пытался найти в пейзаже хоть каплю того, что заставляло Кавеха так им восхищаться, и не мог — как и не способен был снять рамку со стены. Слабость, которую он себе прощал.       Аль-Хайтам собирается с силами и стучится — два раза. За дверью не слышно плача, не слышно ничего, а по привычке галлюцинации посылают ему тихие ругательства и песни.       Через пару секунд кто-то подходит к нему медленными шагами, и дверь открывается на маленькую щёлочку.       Кавех, со старыми бинтами на лице, которые пора бы поменять, — идиот никак не заботится о себе — пристально смотрит на аль-Хайтама одним глазом, и даже алый цвет будто потускнел, стал непримечательным.       — Что тебе нужно? — спрашивает он низко и твёрдо, словно готовится к бою.       — Я хочу обсудить плату за дом.       Кавех отворачивает голову и громко, устало вздыхает, и это звучало бы очень наигранно, если бы аль-Хайтам не знал, насколько он эмоциональный. Кавех злится и грустит — тогда он похож на себя. Но, когда он апатичен и боязлив, аль-Хайтаму хочется встряхнуть его за плечи, чтобы заставить опомниться.       Кавех был всегда в их компании тем, кто смеялся хотя бы один раз за день. Аль-Хайтам не слышал его хохота уже две недели.       Это губит.       — Ты можешь подождать ещё чуть-чуть? — Кавех приоткрывает дверь чуть шире, и теперь его лицо видно полностью. — Или тебе наконец-то снизили зарплату?       Аль-Хайтама пробирает изнутри разрядом тока, и он так счастлив услышать от Кавеха насмешку.       Ещё чуть-чуть, и он вернётся полностью живым.       — В отличие от архитекторов, которые согласны на любой проект, лишь бы накормить себя, у меня зарплата постоянная и не изменяется. Я обратился к тебе по другому…       Аль-Хайтам не договаривает, потому что вдруг замечает, как глаза Кавеха начинают слезиться, становясь ещё серее, мрачнее.       Что-то не так. Так не должно быть. Кавех плакал только тогда, когда они спорили слишком долго, когда он уставал и желал только пойти спать, а сейчас одной фразы ему хватило, чтобы —       — По другому что? — резко перебивает его мысли Кавех севшим голосом. — Скажи быстрее.       Он шмыгает носом, хлопает ресницами, пытаясь спрятать слёзы, но делает только хуже — его взгляд всё мутнеет и мутнеет.       Аль-Хайтам не знает, как поступить. Решает продолжить: может, новость об отмене платы обрадует Кавеха?       — По другому вопросу, — он на секунду осматривает комнату за дверью — пыльную, заваленную чертежами даже на кровати, с завешанным тканью зеркалом. — Ты можешь не платить мне за дом. Я прощаю тебе долг.       Аль-Хайтам ждёт удивления, облегчения, благодарности — хоть какой-то позитивной реакции, способной напомнить ему о том, что Кавех умеет улыбаться.       Но с ужасом замечает, как в глазах разгорается новое пламя ярости, как они наполняются новыми слезами, как дрожат чужие губы — как зарождается новый шторм.       И аль-Хайтам слышит тихое, жёсткое:       — Ты издеваешься, да?       Кавех усмехается и отводит взгляд снова, будто аль-Хайтам настолько его раздражает, что он не может долго смотреть на него:       — Я же просил, — с улыбкой, но совсем не той, которую ожидал аль-Хайтам, шепчет он. — Я же знал, что ты не изменился.       — Я не смеюсь над тобой, — решает вставить он в ответ, потому что не выдерживает лжи.       — Серьёзно?! — Кавех поворачивается к нему и негодует так громко, что сердце пропускает удар. — Ты думаешь, что я поверю, что тебе стало меня жалко?       Все мысли из головы взлетают вверх и рассеиваются в зелёном свете витража.       — Хайтам, ты не умеешь притворяться, — Кавех скрещивает руки на груди, нервно дышит. — Чтобы ты меня пожалел? Брось, перестань надо мной глумиться. Скажи честно, зачем тебе это. Я знаю, что ты никогда не примешь ни одного решения, которое бы не принесло тебе выгоды.       Кавех прав. Аль-Хайтам работает, живёт исключительно для себя, действуя только в своих интересах.       Но как он может объяснить, что перестал понимать Кавеха, и это его пугает? А страх — то, что давно уже неведомо для его души?       — Ты похоронишь себя под этими долгами. Тебе нужен отдых, был бы я на твоём месте, я бы взял отпуск, потому что знаю, что здоровье важнее денег.       И тут Кавех распахивает глаза и испускает из себя негромкий, страдальческий хохот.       — Святые Архонты, даже сейчас! — он продолжает дико смеяться — или плакать. — Даже сейчас ты хочешь только унизить меня. Хорошо, ты хочешь это услышать? Давай я скажу это тебе вслух: ты абсолютно прав! Я глупый, слабый, никчёмный человек, который — как ты говорил?.. Не может выжить в борьбе за существование? Так и есть. Видишь, ты оказался прав.       И он снова показывает пальцем на бинты и скалится:       — Я не выжил.       Аль-Хайтам сглатывает.       Он хочет возразить, но Кавех процитировал все слова верно — только не понял их смысл. Аль-Хайтам имел в виду, что мир, где нет агрессии и лжи, не существует. В реальности нужно принять, что помочь всем невозможно: всегда будут бедные, больные и старые, и пока не изобретено волшебного лекарства от всех недуг, пока деньги имеют ценность, пока люди не достигли бессмертия, кто-то всегда останется в хвосте. Кавех не может зарабатывать себе на жизнь, потому что отрицает принципы настоящего мира, хочет поменять его структуру и построить новый. Но он не Архонт — архитектор создаёт дома, а не вселенные.       Однако это не значит, что Кавех глупый, слабый и никчёмный. Каждое слово отдаётся в душе аль-Хайтама ударом.       Кавех не глуп — просто очень упрям и слишком наивен.       Кавех не слаб. Каждый раз, когда они спорили, когда все аргументы Кавеха превращались в пепел на глазах, когда любой бы другой человек сдался, он продолжал говорить, стоял перед аль-Хайтамом в грозной позе и уверенно смотрел на него, задрав подбородок.       Наверное, даже для того, чтобы противостоять миру, нужно быть сильным, пусть и само это решение неимоверно глупо.       Кавех не никчёмный. И абсолютно точно не заслуживает пять ран на своём лице, потому что насилие над беспомощными — привилегия нездоровых людей. Это не агрессия. Это тирания.       Только сейчас Кавех выглядит глупым, слабым и никчёмным, унижая себя и губя своим смехом аль-Хайтама с каждой секундой.       Сердце начинает тяжелеть.       — Ты не прав, просто знай это, — Кавех не поверит ни единому его слову. В этом он не изменился.       — Ох, ну, конечно, прав у нас здесь только ты, — он смахивает слёзы с глаз небрежно, поправляет бинты. — Скажи честно, ты же рад видеть меня таким?       Аль-Хайтам поднимает брови:       — Нет, я не…       — Перестань уже лгать, тебе самому не стыдно? Я же знаю тебя.       Кавех не знает его. Однако в глубине души аль-Хайтама окончательно собирается клубок, и он осознаёт, что Кавех прав в одном: ему стыдно.       Только он впивается ногтями в кожу, пока Кавех не видит, не из-за лжи. Из-за чего-то другого, чему пока нельзя найти названия. Клубок оседает на сердце и погружается в него всё глубже, когда аль-Хайтам смотрит на истощённого и дрожащего Кавеха.       Он не должен испытывать стыд. Но он точно не гордится тем, что видит перед собой.       — Ты не понимаешь меня, — аль-Хайтам вздыхает, у него уже болит голова от одного взгляда на то, кем стал Кавех. — Иди спать. Просто знай, что тебе не нужно платить за дом.       — И как долго?       Аль-Хайтам даже не думал об этом раньше, но выплёскивает первую мысль:       — Пока ты не выздоровеешь.       И это его ошибка.       Это то, что заставляет пламя в глазах Кавеха вспыхнуть ярче.       — Я знал, — плачет он уже открыто, только на губах его улыбка, — ты ни капли не изменился.       И на этот раз пожар не тушится, на этот раз рушится всё вокруг — дом, аль-Хайтам и он сам изнутри.       На этот раз дверь захлопывается прямо перед носом, а дальше — ничего не слышно.       Ни смеха, ни плача — ничего.       Опять — штиль до следующего шторма.       Аль-Хайтам снова чувствует себя опустошённо, только теперь на его руках тяжёлый груз, который не даёт встать с колен, задышать полной грудью.       Это стыд. И сейчас аль-Хайтам понимает, какой.       Это стыд за то, что он не способен помочь Кавеху.       Он не может его вернуть. И, кажется, больше никогда не услышит его смеха.       Кавех не верит ни единому его слову, не радуется помощи, не хочет ничего принимать от аль-Хайтама, даже не может на него смотреть.       Аль-Хайтам вспоминает о том, как думал о соседе, с которым бы Кавеху жилось намного легче. Раньше он представлял этот образ ради забавы, собственного изумления, но сейчас картинки идеальной рутины Кавеха отдаются горечью.       Аль-Хайтам не тот человек, который ему нужен. Никогда им не был. И никогда не будет.       А хочет ли им быть?       Он хочет Кавеха — живого, с которым можно говорить, а не вести бессмысленный бой.       Раз он не может помочь ему, то постарается сохранять тишину в доме как можно дольше.       В беспокойном море, оказывается, ему было спокойно на душе, когда в такой штиль он не способен заснуть.       Аль-Хайтам привыкнет. Впервые в жизни он чувствует себя — нет, не глупым.       Но слабым и никчёмным.       Беспомощным.       Потому что сдаётся и признаёт, что хочет вернуть свою боль в руке, от которой ему тепло.