Красивый мальчик

      Дело Кавеха затянулось, и потому мудрецы приняли решение сократить финансирование расследования.       Об этом аль-Хайтам узнал сегодня. Первое, что услышал, ступив на порог Академии.       Великолепно. И ожидаемо.       Он сам за последние дни, прошерстив весь архив, смог найти о господине Критриме мизерное количество информации. Возможно, потому, что он не был из Сумеру, о нём и известно немного: место отдыха, счета, некоторые слухи, успевшие просочиться в общество. Он исчез из Сумеру за пару дней до преступления и оставил помощников, которые встретились с Кавехом. Ходили слухи, что господин Критрим был из Натлана, кто-то даже предположил, что из Снежной — на её жителей всегда навешивали все зловещие убийства и расправы. Однако Бригада Тридцати доложила, что о преступнике не слышал ни один регион.       Будто его никогда и не было.       Конечно, Кавех не мог нанести себе ран сам, но господин Критрим исчез без следа, как приведение, которое всем померещилось.       Аль-Хайтам бросает бумаги о расследовании на стол, находясь в Доме Даэны.       В последние дни в библиотеке он проводит основное время. Хотя дом для аль-Хайтама всегда был единственным местом, куда ему хотелось возвращаться, — с книгами бабушки, с удобным диванчиком, с зелёным светом витража и со старым кофейником — с дорогими для души вещами.       Но Кавех начал выходить из комнаты.       Похоже, что после последнего разговора он стал равнодушен ко всему, потому хотя бы раз в сутки выходил наружу — только на пользу это никому не шло. Аль-Хайтам видел его: потерянный взгляд, серые руки, висящую мешком белую рубашку, потому что Кавех — так мерещилось — похудел, превратился в приведение, тихо передвигающееся по дому. Как призрак, он возникал перед аль-Хайтамом с бумагами в руках, и края наспех обмотанных вокруг лица бинтов болтались с шеи — на них было смотреть легче, чем на глаза, полные — нет, не ужаса, а безразличия.       Кавех перестал бояться выходить из комнаты, потому что не обращал на аль-Хайтама никакого внимания — не отвечал на его приветствия, на взгляды и на предложенный стакан воды. Он жил в мире, который построил себе сам, и аль-Хайтам был в нём чужаком.       А аль-Хайтаму было больно и вовсе не тепло.       Когда Кавех брал с собой в комнату пару самос, аль-Хайтаму хотелось схватить его за запястье, встряхнуть несколько раз, чтобы приведение не испарилось, обрело настоящую форму; чтобы услышать от него хоть крик — только бы услышать, убедиться, что он был ещё живым, а не умер в комнате, и аль-Хайтам лишь сошёл с ума.       Когда Кавех был рядом, аль-Хайтам начинал сомневаться. Сомнения — его главный враг.       Когда Кавех был рядом, аль-Хайтам не был уверен в том, что трезв, что его слова верны, действия — правильны; что сосед реально существует, что он не плод воображения. Когда Кавех был рядом, аль-Хайтам медленно превращался в безумного учёного, одержимого запретными знаниями — он видел таких мудрецов и никогда не предполагал, что ясность его ума так пошатнётся.       Но все колонны величия пали под тёмным взглядом Кавеха, кровавым, как раны на лице, которых аль-Хайтам так и не видел.       Потому секретарь проводит время в Доме Даэны даже по вечерам, перед возвращением домой выпивая стаканчик змеиной настойки. Дом — это место, где он спал и готовил себе завтрак, но на этом — всё.       Ему нужно привыкнуть. Аль-Хайтаму сложно принимать новые порядки, потому что он ненавидит изменения.       Может, пока его нет дома, Кавех позаботится о себе? Хорошо поест?       Аль-Хайтам дольше работает, чем прежде, тоже пытается отвлечься, как и Кавех.       Но есть ли смысл в эскапизме — вообще в чём-либо, если образ мерещится повсюду — еще больше, чем раньше. Аль-Хайтаму хочется, чтобы его отвлекли от чтения, хочется, чтобы Кавех окликнул его, хочется, чтобы прямо сейчас он вошёл в библиотеку, подбежал к столу и отчитал за что угодно — аль-Хайтам был бы так рад, чтобы всё вернулось на свои места.       Он всегда считал, что Кавех был нарушителем порядка, но тот был его частью. Сейчас, когда его нет рядом, мир рушится. Руки дрожат сильнее, а дышать тяжело, будто постыдно.       Может ли образ Кавеха покинуть его хоть на час? Аль-Хайтам так желает, чтобы его отпустили, чтобы Кавех оказался сном, который он давно не видел, вот только его бедный сосед как насмешка над живым ходит среди людей с мёртвым лицом.       Однако — кто, если не аль-Хайтам, будет заинтересован в этом деле? Мудрецы принимают выгодные для себя решения: раз господин Критрим исчез, раз Бригада Тридцати отлично выполняет работу, усилив контроль над городом, то бояться больше нечего и можно тратить все деньги на исследования.       Аль-Хайтама двигают только его личный интерес и далёкая мечта вернуть Кавеха. Он знает, что не объективен, глуп, если хочет пригласить в свои объятия боль, которая его не отпускает.       Что он может делать, если без этой боли он не способен идти дальше?       Кавех не отпускает его ни на секунду, душит руками, пока аль-Хайтам сидит в библиотеке, пряча за густой чёлкой закрытые глаза.       Познали бы мудрецы то же, что пережил аль-Хайтам за последние дни. Тогда бы так же хотели узнать, кто такой господин Критрим и почему он ранил Кавеха так, что уничтожил его окончательно.       Аль-Хайтам не ждёт результатов от Бригады Тридцати — с детства он учился самостоятельности, и сейчас самое время взяться за дело полностью самим.       «Самим», — повторяет он про себя в тумане, не представляя, с чего начать, но не заикаясь перед неизвестным: он знает, что умён, упрям — упрям так же, как Кавех, — и найдёт господина Критрима, чтобы посмотреть в глаза и сказать —       Что?       Зачем вы разрушили его мир фантазий? Зачем вы убили его, если даже я не смог этого сделать много лет назад? Если даже после моих слов он не отказался от своих идеалов?       Аль-Хайтам хочет просто убедиться, что тот получит по заслугам. Сейчас он слишком устал, чтобы придумывать — речь на суде или план о будущем расследовании.       Тяжесть опускается на его руки, шею, грудь, будто это Кавех, которого он несёт пьяным домой, как во времена учёбы. Но его образ душит только сильнее, пока аль-Хайтам поднимает взгляд из-под ресниц и видит перед собой ничего, кроме бесконечных строк.       Отпусти, прошу.       Аль-Хайтам никогда не чувствовал себя настолько убитым — настроение Кавеха передаётся ему. Ждать в библиотеке до полуночи бесполезно — ему придётся вернуться домой, как бы он ни хотел заснуть здесь, на столе.       Аль-Хайтам впервые в жизни чувствует себя бездомным вовсе — наконец-то понимает Кавеха, который не взял ключи.       Он встаёт с бумагами, направляясь на выход из Дома Даэны.

***

      Аль-Хайтам входит в дом и вспоминает, как делал это раньше, когда Кавеха не было: когда они жили по разные стороны. Странно, что по этому времени он не скучает. Тогда каждый день сменял новый незаметно, повторяясь даже людьми, которым приходилось посылать приветствия. Кавех был тем, кто внёс в серые будни яркость, как художник, раскрасивший набросок красными оттенками. Поначалу его картина так слепила, но аль-Хайтам вскоре привык не видеть ничего — кроме блеска глаз напротив.       Он не хочет возвращаться в те дни до Кавеха, но они настигают аль-Хайтама знакомыми образами.       В доме тихо — ничего необычного. Аль-Хайтаму хочется выпить и лечь спать, чтобы голова болела чуть меньше и не казалось от усталости, что следующий выдох будет последним.       Он осматривает коридор сонным взглядом, чтобы убедиться, что ничего не изменилось: тёмная библиотека, пустой стол в гостиной, в которой они давно не ужинали вместе, пыльные полки, метла около комнаты Кавеха, открытая дверь —       Открытая дверь.       Аль-Хайтам вдыхает удивлённо, ступая ближе из-за любопытства. В комнате зажжены огни, но кроме света оттуда не исходит ничего — даже плача. Кавех будто приглашает к себе, устроив там сюрприз.       Аль-Хайтам не переходит черту, которую мысленно прочертил между ними после последней встречи, смотрит от потолка до порога.       И тогда лишь замечает — острые осколки.       Осколки.       В его комнате горит свет. В его комнате тишина. В его комнате лежат осколки на полу.       Неужели Кавех… Неужели он осмелился —       Бумаги аль-Хайтама чуть не выпадают из рук, и он не успевает полить свой пыл водой разумности, вбегая в соседскую спальню.       Чуть не ломает дверь, потому что толкает её с такой силой, что та громко скрипит — слышно даже через наушники.       Кавех мог сделать с собой что угодно, он же знает его.       Но когда аль-Хайтам наступает краем сапога на первые осколки, то видит то, что заставляет его выдохнуть с облегчением.       Кавех сидит на полу, с опущенной головой держа в одной из рук деревянную статуэтку. Рядом с ним стоит Мехрак, строящий грустную мордочку.       Они окружены осколками — теперь аль-Хайтам может разглядеть их ближе. Это маленькие зеркальца, разбросанные по всей комнате. Кавех давно не убирался: даже простыни на кровати смяты, что говорить о пыли в абсолютно каждом нетронутом уголке, который нельзя назвать рабочим. На столе чертежи разорваны в клочья столь яростно, что собирать их было бы так же мучительно, как решать пазл в тысячу кусков. Под стулом на боку устроилась пустая бутылка вина, а рядом, чуть позади — ещё вторая.       Сегодня аль-Хайтам уже не выпьет. Да и вряд ли вообще заснёт.       Ему становится всё ясно моментально, и не нужны оправдательные речи Кавеха, чтобы объяснить, что произошло. Аль-Хайтам ничего не хочет слышать и даже не представляет, что делать дальше: оставить комнату и забыть обо всём этом или спросить, нужна ли помощь.       Однако он недолго просчитывает шаги. Кавех громко выдыхает и поднимает голову.       И тогда все мысли окончательно разбиваются на осколки мельче, чем зеркальца на полу. Колонны падают с грохотом. В голове остаётся только картина, которую аль-Хайтам никогда не должен был видеть.       Кавех без бинтов.       Раны на его лице выглядят как ожог от раскалённой решётки.       Первая рассекает лоб наискосок, начинаясь сверху с середины и заканчиваясь у правой брови, деля её пополам.       Вторая — самая длинная — идёт слева направо, рассекая всё лицо и становясь уже на переносице.       Третья начинается примерно там же, где и первая, только идёт в другую сторону — налево — и исчезает у виска.       Четвёртая располагается чуть ниже, параллельно третьей, задевая крыло носа и уходя наискосок к челюсти.       Пятая касается слегка разбухшей губы и движется вниз в ту же сторону, что и две предыдущие.       — Привет.       Аль-Хайтам просыпается ото сна, в котором пробывал весь день.       — У тебя много вопросов, да? — продолжает Кавех.       Он плачет неслышно, и раны будто красные дорожки его слёз, растёкшиеся по всему лицу, которые не стереть платком.       В голове вдруг возникает воспоминание о том, каким был Кавех до этого.       Ровная, чистая кожа, без родинок и морщинок. Только, когда Кавех засыпал на бумагах, на щеках оставались серые пятна, которые он с улыбкой смывал. Иногда Кавех покупал себе какие-то кремы у странных стариков с пахучими бутылочками, мазал ими тело, и по всему дому разносился аромат роз. Его руки, которые аль-Хайтам чувствовал на шее ещё полчаса назад, были нежными.       Кавех заботился о своей внешности, о том, чтобы покупать краски и кисти для макияжа, брал украшения на последние деньги, если они ему очень нравились, а таких было много — каждая вторая пара серёжек. Он долго расчёсывал волосы, укладывая непослушные пряди заколками, заплетая косичку то на одной, то на другой стороне.       Кавех хотел являться искусством сам по себе. Жаждал, чтобы люди называли его красивым.       Аль-Хайтам слишком хорошо знает его. И пусть красота ничего не значит для него самого, но он способен представить, насколько она важна для Кавеха. Совершенность — часть его идеального мира.       Аль-Хайтам давно понял, что всё, что касается чудного воображения, свято для Кавеха, как знания об Архонтах.       Какими бы ни были глупыми его суждения, им нельзя противостоять, если не иметь намерений обидеть Кавеха до конца дней.       — Прости, — неожиданно восклицает он, дрогнув уголками губ, — я знаю, что был груб с тобой в прошлый раз. Просто…. Я тебя ненавижу, аль-Хайтам, мог бы ты хоть однажды помолчать, если видишь, что мне плохо?!       Кавех усмехается, сглатывая всхлип.       Аль-Хайтам мог бы — он и так не знает, что сейчас сказать. Им не повезло жить друг с другом. Когда Кавеху нужны слова поддержки, он не может их дать.       Но в первый ли раз они остаются одни в ночи усталыми? Кавех — пьяным, а аль-Хайтам — знающим его наизусть? В первый ли раз Кавех сомневается в том, что его идеалы реальны, и потому хочет утопиться в своём горе с помощью вина?       Они уже проходили через это. Аль-Хайтам предполагает, что нужно Кавеху.       Тишина, чтобы наполнить её криком.       — Я украл твоё вино, — Кавех кивает на бутылки. — Кстати, отвратительное. Я даже пить нормально не могу, удивительно.       Вздох.       — Я просто… — он закрывает глаза. — Я просто не могу нарисовать этот дурацкий чертёж третий день. У меня руки трясутся. Я не могу держать карандаш, еле справился с прошлыми эскизами, но клиенты всё равно хотят от меня большего. И правильно. Я ужасно работаю в последнее время.       Всхлип.       — Я просто хотел отвлечься, поменять бинты. Я уже делал это раньше перед зеркалом, просто… В этот раз я посмотрел на себя и подумал: «Святые Архонты… Этот ублюдок знал, как меня испортить».       Смешок.       — Я же говорил ему: «Человек искусства должен сам быть примером для подражания!». Ха-ха… Он запомнил. Он захотел мне отомстить.       Кавех мотает головой и улыбается.       — Святые Архонты, как же я глуп! Ты прав, аль-Хайтам, я идиот! А теперь ещё урод.       Он выпускает статуэтку из рук.       — Я так ненавижу себя… Я взглянул на себя в зеркало и подумал, заслуживаю ли я вообще чего-то, если мне больше нечем гордиться?! Я урод! Святые Архонты, я самый настоящий урод! Посмотри на меня! Посмотри на эти раны!       Он указывает дрожащими пальцами на красные изгибы линий.       — Я монстр, — Кавех смахивает слезу. — И я просто не смог этого принять — потому и захотел разбить к Бездне это зеркало. Твоя дурацкая деревяшка была как раз кстати.       Снова хриплый смешок.       — А потом… Потом я понял, насколько я не только уродлив, но и туп. Словно я что-то поменял, будто после того, что я сделал, я стал красивее. Мне же никогда не вернуть прошлого лица. И знаешь, что я понял? Я заслуживаю всего этого.       Аль-Хайтам сжимает бумаги сильнее в руках, желая пронзить ногтями страницы.       — Помнишь, как ты говорил, что мне никогда не достигнуть идеалов? Ты был абсолютно прав. Но я никогда не хотел принимать своего проигрыша, я так верил, что в каждом человеке есть капля доброты, что я могу помочь всем, что за щедрость платят только тем же, я никогда ничего не просил взамен, я просто хотел… Я хотел создавать красивые вещи! И красивые дома. И комнаты. Я хотел сделать этот мир лучше. И я верил, что люди хотят так же? Что они стремятся к тому же, что и я?       Комната наполняется громким хохотом-плачем.       — Я такой идиот! Всё это время меня просто нужно было наказать. Господин Критрим — единственный, кто до этого догадался, — он кашляет. — Я заслуживаю эти раны, аль-Хайтам. Я заслуживаю быть самым некрасивым человеком на свете до конца своей жизни.       Кавех, как всегда, преувеличивает. Аль-Хайтам, как всегда, не может его остановить.       — Но я хочу… Я хочу продолжать творить. И не могу. Я не могу жить с этой мыслью, что всё кончено. Я не хочу быть одиноким, я не хочу… — смех уже не звучит заливисто, переходит в полноценный плач. — Я хочу быть нужным! Хайтам, я просто хочу услышать, что я ещё не бесполезен, но это же неправда. Я абсолютно бесполезный, меня даже не возьмут натурщиком, ты только взгляни на меня. Я никому не нужен, абсолютно никому, никому!       Последняя фраза, произнесённая в истерике, — крик шторма, что волнами достигает краёв дома, затопляя его звуком.       Аль-Хайтам жмурится от громкости. Терпит.       — Я просто хотел запить своё горе… Да, опять! Ты ничего со мной не можешь сделать. Вино — единственное, что способно успокоить меня. Пришёл бы ты на полчаса раньше, возможно, я бы выбросил статуэтку прямо в тебя.       Кавех пытается шутить, и аль-Хайтама это радует настолько, что внутри сердце начинается колотиться чаще, а кончики пальцев поражает коротким током.       — Вот и вся история, — Кавех всхлипывает, но поток слёз не останавливается. — Я знаю, что ты хочешь меня выгнать, я уже не искуплю свою вину. Мне недолго собирать вещи, правда, дай мне час, и я всё соберу. Если мой мальчик придёт к тебе по случайности, скажи, что я больше здесь не живу… Хотя ты бы и так догадался, да? Я дурак, прости. Не соображаю даже простые вещи.       Ты не дурак, ты просто устал.       Аль-Хайтам вздыхает. Нет, Кавех всё же глуп, и не потому, что не соединяет логические цепочки в пьяном дурмане — он считает, что его выгонят.       Но аль-Хайтам не смеет его обвинять, зная обо всех причинах такого поведения.       — Сейчас, дай мне только успокоиться, — Кавех громко вдыхает, сглатывая слёзы. — Мне нужно пять минут. Пока ты можешь добить меня, если хочешь. Для тебя не говорить столько времени в моём присутствии — такая мука, да? Давай, не бойся! Мне уже ничего не страшно, что бы ты ни сказал, это уже не сделает хуже. Можешь даже сказать в лицо, что я некрасив. Это же правда.       Кавех так и плачет, и слёзы проходят по ранам, от чего он жмурится.       И Аль-Хайтам пристально смотрит на них ещё раз — проходится по каждой внимательным взглядом, пока внутри него гремят барабаны — он как ребёнок, который не умеет говорить и обращать эмоции в слова. Кавех словно порванная игрушка, из которой вылетел весь пух, — его так легко сломать взглядом, легче, чем бедную деревянную статуэтку на полу. А раны на его лице словно красные нити, которыми залатали дыры.       И тогда мысли в голове аль-Хайтама наконец-то, как облака, расходятся, давая солнцу засиять убеждением, безмолвным, обжигающим криком, повторяющим одну и ту же фразу, которую невозможно было раньше разглядеть в пасмурном небе разума.       Кавех красив.       Красив, когда размахивает руками, когда улыбается, когда смеётся, когда плачет, когда живёт, когда выливает чувства наружу, как из переполненного кувшина, когда мешает аль-Хайтаму, когда творит и когда его глаза слезятся или сияют, как алые звёзды перед своей гибелью.       И красота его не связана с совершенным лицом, с нежными руками или с внешностью.       Аль-Хайтам даже не может понять, почему Кавех красив именно сейчас: ощущает в груди что-то, что не должно зарождаться при взгляде на потерявшего веру человека. Это сравнимо с шоком, пробегающим мурашками по коже, — когда он впервые увидел Кавеха в Академии, в шапочке набекрень.       Наверное, это чувствуют люди, когда смотрят на произведение искусства?       Кавех как картина. Раны не убили его эмоциональности: он так же зачитывает речи, будто выступает на сцене, и так же ослепителен. Дело ли в том, что он улыбается во время плача, или похож на подстреленную птицу, которая гибнет среди спутанных веток — но Кавех красив.       Аль-Хайтам снова заглядывает в его красные глаза и только тогда находит ответ.       Кавех красив, когда искренен.       И сейчас он ужасает, не потому что кожа исполосована ранами, а потому что по щекам стекают слёзы.       Но никакой страх не смутит аль-Хайтама: он не считает эти раны изъяном, если узнаёт Кавеха — старого, который всё так же думает, что внутри каждого человека живёт маленький наивный ребёнок, радующийся дождю. Аль-Хайтам узнаёт своего идеалиста, бездомного идиота.       Свой шторм.       Дурака, который считает, что заслуживает эти раны. Кавех никогда не поверит, но аль-Хайтам хочет ему признаться — господин Критрим избрал самый жестокий путь доказательств, что возвышенные теории «человека искусства» не подходят к реальному миру.       Кавех никогда не заслуживал этих ран. Но раз они живут в настоящем, то всё, что им остаётся — принять друг друга. Аль-Хайтаму — пять шрамов на лице, а Кавеху — то, что его соседу всё равно.       Аль-Хайтаму неважны эти раны, однако он, смотря на опущенные руки Кавеха, понимает, что для него теперь имеет значение — куда совершить следующий шаг. Куда бы аль-Хайтам ни шёл, компас всё равно указывает на комнату Кавеха.       Стрелка бьётся с той же частотой, что и сердце, пока аль-Хайтам смотрит на него.       Нет идеи проще и яснее в его голове сейчас, чем эта — Кавех нуждается в чужой помощи. Как годы назад аль-Хайтам предоставил ему свой дом, так и сейчас собирается подать руку.       Но на этот раз он не отпустит Кавеха в свободное плавание — научится петь колыбельную, чтобы успокоить воды.       Аль-Хайтам хочет вернуть Кавеха, хочет доказать, что кувшин его мира грёз шаткий: одна капля оттуда уже упала в реальность. И эта капля — красивая, чистая, обречённая на одиночество среди грязи — сам Кавех.       Без этой капли мир аль-Хайтама сгущается тёмными комками. Он сдаётся.       Он нуждается в нём       Он скучает по Кавеху.       Он жаждет его.       У аль-Хайтама нет оправданий, как тогда, — никакого дополнительного заработка с аренды комнаты. Он знает.       Как и абсолютно уверен в том, что без Кавеха не сможет идти дальше.       Каждый день без него будет, как сегодняшний, — когда не хочется приходить домой.       Но теперь, когда аль-Хайтам видит разбитого Кавеха, то наконец-то находит причину для возвращения.       — Ты поранил стопы?       Кавех распахивает глаза:       — Что?!       Он пододвигает ноги к себе, будто пытаясь скрыть проступок.       Всё-таки поранил.       — Скажи честно.       Кавех сглатывает. Позволяет секундам утекать: первой, второй…       — Я хотел быстрее выпить вина, — оправдывается. — Я не успел убраться, если ты об этом.       Аль-Хайтам разочарованно вздыхает. Кавех не выживет без него.       Что ж.       Он кладёт бумаги на кровать. Подходит ближе, вызывая у Мехрака грозное выражение лица. Тот думает, что аль-Хайтам как-то поранит Кавеха, но он не хочет больше этого делать.       — Хайтам… — боязливый шёпот. — Я же сказал, я быстро соберу вещи, Хайтам, пожалуйста, послушай…       Глаза Кавеха снова наполняются слезами.       — Я уйду сейчас же, раз ты так хочешь! Ты хочешь?! Святые Архонты, я забыл, что ты бессердечный, я надеялся, что ты меня выслушаешь, — идиот…       Аль-Хайтам не может выдержать его потока самоунижения: быстрее садится на корточки, осматривая тело, просовывает одну руку под колени, второй касается спины и подхватывает Кавеха на руки.       — Хайтам!       Он такой лёгкий.       Очевидно легче, чем во времена обучения, когда Кавех ещё нормально питался. Что он ел в последние дни? Карри? Самосы? Один раз в сутки?       Кавех никогда не попросит о помощи, и аль-Хайтам никогда бы не вмешался, если бы его безразличие к себе не перешло границы.       — Хайтам, немедленно отпусти меня! Дай мне взять Мехрака, дай мне хотя бы собрать чертежи, Хайтам! — Кавех бьёт его в грудь, орёт ему на ухо, невыносимо громко, шумно, вот он — узнаваемый, родной, только в недовольном тоне слышится плач, как в светлый день неожиданно начинается дождь. — Хайтам, послушай меня, сейчас же! Отпусти, отпусти!       Это ты отпусти меня, Кавех.       Но аль-Хайтам принимает с лёгким сердцем, что этого никогда не произойдёт.       Он поднимает Кавеха и выходит из комнаты под возгласы:       — Я ненавижу тебя! Дал бы мне уйти самим, но тебе же нужно самоутвердиться, да?! Ты же сам хочешь выбросить меня?! Оставить на улице одного, ты же так этого хотел, да, наверное, по ночам мечтал, как я буду плакать за дверью, умоляя тебя о том, чтобы ты впустил в дом?! Ты же хочешь услышать это и сейчас? Не услышишь! Я найду куда идти, не волнуйся. Не хочу радовать твою душу, ты же так любишь слышать от меня благодарности — в Бездну тебя! В Бездну тебя, и весь твой дом, и все твои книги, и все…       Аль-Хайтам несёт его на руках, не замечает криков, ведёт себя так же, как и во время любой их ссоры, которой пора завершиться: ждёт, пока Кавех успокоится, догадавшись, что устали они оба.       До Кавеха доходит не так быстро, как он ожидал, но как только тот замечает, что аль-Хайтам не направляется к входной двери, то замолкает.       В доме наступает тишина, которой давно не хватало.       Аль-Хайтам оставлял свою комнату открытой в последние дни, думая, что держать её запертой нет смысла: Кавех передвигался от кухни и до своей спальни туда и обратно, не выбирал никакого иного пути.       Они появляются на пороге его тёмной спальни.       В комнате Кавеха невозможно будет спать: кроме того, что там старые простыни, по полу разбросаны осколки, а Кавех, конечно, мог бы наступить на них утром в похмелье.       Чтобы избежать неприятностей, аль-Хайтам входит с ним на руках и укладывает его на свою постель.       Кавех смотрит на него взглядом испуганной кошки, которую хотят отчитать за украденную еду.       Его большие круглые глаза даже сияют в темноте, как звёзды.       — Поспишь сегодня здесь, — говорит аль-Хайтам серьёзным тоном. — Ты же устал?       Кавех сжимает — скорее всего, невольно, — в руках зелёную ткань покрывала. Неуверенно кивает в ответ, словно ожидает, что его побьют за неверно сказанное слово.       — Я тоже. Потому поговорим завтра.       Кавех снова молчит. Поворачивает голову, пытаясь осмотреть окружающую мебель:       — Ты… Где ты будешь спать?       — В гостиной.       — Почему не я?       Аль-Хайтам спокойно объясняет:       — Ты уже пытался там засыпать пьяным один раз. Ты жаловался на боль в спине весь следующий день.       Кавех опускает голову ниже, пряча лицо — от стыда или от смущения.       — Поэтому поспи здесь. Бинты в ящике с правой стороны, если нужны.       Аль-Хайтам не хочет больше мешать ему и собирается повернуться.       Но Кавех шепчет, словно рассказывает секрет:       — Ты же выгонишь меня завтра?       И аль-Хайтам неслышно усмехается про себя.       Кавех, я не выгоню тебя больше никогда.       Но любое слово, сказанное им сейчас вслух, судя по всему, прозвучит как ложь, потому аль-Хайтам отвечает:       — Поговорим об этом завтра. Спи.       И он уходит, борясь с желанием повернуться и взглянуть на Кавеха в последний раз.       Аль-Хайтам закрывает дверь, возвращаясь в чужую комнату.       Осколки на полу, обрывки бумаги, бутылки, пыль — ему предстоит много работы.       Недовольный Мехрак хмурит зелёные брови в углу.       Аль-Хайтам обменивается с ним взглядами, сравнивая грозное лицо механизма с его создателем. Кавех наверняка в последнее время плакал перед Мехраком, потому что больше его никто не мог выслушать, кроме созданной в желании избавиться от одиночества машины. По сути, Мехрак и аль-Хайтам чем-то похожи: оба могут помолчать, позволяя Кавеху выбросить эмоции, освободить от них свою светлую ранимую душу.       Но Мехрак умеет только слушать, а аль-Хайтам — способен что-то делать.       Он уверен, что ещё не скоро Кавех поймёт всё, что аль-Хайтам хотел бы ему сказать. Это не имеет значения, когда им в любом случае придётся провести много часов под одной крышей.       Аль-Хайтам столько раз будет терпеть, жалеть, что принял это решение, а Кавех будет только сильнее душить его, не оставляя выбора.       Но если аль-Хайтам решил быть самостоятельным, то будет один до конца, принимая всю силу шторма на себя.       Раз Кавех никогда не отпустит его шеи, то Аль-Хайтам не отпустит его из своих рук.       Может быть, тогда хватка Кавеха ослабеет, и аль-Хайтам сможет взять его за ладони, подвести к зеркалу и заставить встретиться с правдой.       Отражение кричит так же громко, как внутренний голос.       Ты красив, Кавех.       Раны никогда не портили тебя.       Если даже аль-Хайтам понимает это, то данное точно — истина.