Красивый мальчик

      — О господине Критриме.       Перо выпадает из ладони.       Аль-Хайтам так не привык слышать это имя c чужих уст со столь уверенным тоном. С сочувствием, с раздражением, с апатией — он знал столько разных ноток в разговорах со свидетелями, но впервые кто-то произносит имя преступника с усмешкой.       Будто незнакомая студентка пришла его шантажировать.       Аль-Хайтам не удивлён, что студенты в курсе проходящего расследования — новость о ранах Кавеха погремела в Сумеру громче, чем барабаны во время Сабзеруза. Но музыка затихла, и все люди, которые могли бы сказать хоть что-то дельное о господине Критриме, уже выполнили свой долг.       Только если, конечно, один из секретов не был зарыт глубоко в землю и студентка слишком боялась признаваться в чём-то Бригаде Тридцати. А потом, долго и муторно, собиралась с силами, чтобы подойти к Секретарю Академии — тому самому, которого все обходят стороной.       Но аль-Хайтам заглядывает в глаза незнакомки и не видит страха.       Видит увлечённость, каплю игривости, спокойствие — но не желанную, вырвавшуюся из груди редкую смелость.       Занимательно.       Аль-Хайтам поворачивается к ней боком:       — Что Вам нужно?       Улыбка на чужих губах становится шире.       — Давайте начнём с того, что нужно Вам. Вы же расследуете дело самостоятельно?       Это тоже не новость. О намерениях аль-Хайтама наверняка догадываются многие, кого он опросил. Слухи о его странно активном поведении распространились по городу быстро, и новые люди, которым он задавал короткие чёткие вопросы, уже не смотрели на него с круглыми глазами.       Но, уделяя незнакомке чуть больше внимания, чем следовало бы, аль-Хайтам замечает очевидную странность: её поведение кажется загадочно-наигранным. Может, он и общается мало с остальными людьми, но помнит по опыту: у студентов очень уставшие, потерянные, даже испуганные глаза — следствие бессонных ночей и неутомимого голода. Девушка выглядит слишком самодостаточно для такой роли — так в своё время вёл себя только аль-Хайтам.       Ещё Кавех. Пусть он и голодал, и больше всего на свете хотел спокойно заснуть хотя бы на час, его лица не покидала улыбка, чем он поражал аль-Хайтама постоянно.       — Допустим. А Вы не являетесь студенткой, ведь так?       Незнакомка не удивляется этому предположению, только поднимает брови со словами:       — Если бы я не переоделась в студентку, Вы бы не обратили на меня внимания, ведь так?       Аль-Хайтам должен признать: это действительно так. Со всеми людьми, имеющими хоть какое-то отношение к Академии, он общаться обязан, но если к нему обращается незнакомец, то тот сразу проигрывает, потому что аль-Хайтам не хочет с ним разговаривать или просто — его не замечает.       Девушка, похоже, хорошо наслышана о нём. Она знает о его расследовании, более того, о его поведении.       Аль-Хайтам предполагает, зачем та подошла к нему.       — Так. И если Вы уже нашли достаточно информации обо мне, то должны знать, что я не люблю, когда люди тратят моё время попусту, — он выдыхает. — Так что, если Вам действительно есть что сказать, прошу.       Девушка ухмыляется и присаживается на ближайший стул. Её движения быстрые, без всякой нервозности. Не сравнимы с дрожащими порой руками Кавеха, когда он сейчас пытается рисовать.       — Меня зовут Е Лань, — начинает она, будто зачитывает инструкцию. — Я работаю в Департаменте по делам граждан в Ли Юэ. Дело господина Критрима коснулось дел моего региона, поэтому я и пришла сюда.       Ли Юэ?       Аль-Хайтам, скорее, предполагал, что преступник скрывается в Инадзуме — в закрытом месте, в котором трудно отследить нужного человека иностранцу.       Ли Юэ же, наоборот, знаменит тем, что быстро кооперирует с другими регионами. Хотя Е Лань, возможно, и есть тому подтверждение: она сама заявилась в Сумеру ради раскрытия дела.       — Если Вы из Департамента по делам граждан, то я думаю, Вам было бы легче обратиться к Бригаде Тридцати, а не ко мне, — честно признаётся аль-Хайтам. — Так дела пойдут быстрее.       — Бригада Тридцати работает с Цисин, а я провожу собственное расследование, — быстро реагирует она. — Как и Вы. Если кто-то узнает, что я заинтересована, господин Критрим может скрыться, и тогда у нас не останется шансов его поймать. В Сумеру я услышала, что Вы расследуете дело самостоятельно. И что Вы живёте с пострадавшим архитектором, а это особенно важно для меня.       Аль-Хайтам приятно удивлён её способностям так скоро отыскивать нужную информацию. Е Лань — профессиональный работник Департамента.       Вот только последняя реплика его пугает. Конечно, Е Лань бы понадобился Кавех, но что-то дёргается в аль-Хайтаме, как невидимая струна, когда имя его архитектора упоминается в разговоре.       Сейчас, когда Кавех не может постоять за себя, аль-Хайтам полностью отвечает за него. Е Лань не говорит так, будто постоянно лжёт, но она, очевидно многое прячет за хищным взглядом и всезнающей улыбкой.       Аль-Хайтам всегда насторожен — по глупости навредить Кавеху он никогда не хочет.       Он никогда и не хотел бы вредить Кавеху вовсе, но это невозможно. Если две такие яркие, упрямые личности, как они, вступают в диалог, происходит деформация — на зеркале появляются трещины от натянутых улыбок Кавеха, от бесстрастного взгляда аль-Хайтама. Как бы они ни молчали рядом друг с другом часами, даже мимолётные касание, лёгкое дыхание, мысль, что в комнате они совсем одни оставляют следы на зеркале в виде отпечатков пальцев, пропадающего конденсата и бесконечных пятен, стекающих каплями вниз. Это нормально: люди ранят друг друга, портят друг друга каждый день, даже самые любимые и понимающие, скрепившие союз десятки лет назад.       Проблема лишь в том, что пятен накопилось столько, что в одиночку аль-Хайтам устал их убирать. Добавлять ещё больше он тем более не собирается.       Как и отвернуться от отражения не способен. Кавех живёт только в его зеркале. Аль-Хайтам вынужден смотреть на него.       — Позвольте немного отойти от господина Критрима и начать с другого конца, — Е Лань правильно оценивает молчание аль-Хайтама как согласие. — Вы слышали об И Шу?       — Нет.       — И Шу — коллекционер из Ли Юэ. Ваш архитектор построил ему дом в прошлом году.       И тогда аль-Хайтам вспоминает.       Кавех о чём-то постоянно повторял за ужинами в то время. Говорил, что взялся за литературу об архитектуре Ли Юэ, что его новый заказчик богат и готов заплатить непомерную сумму за целый дом. Кавех тараторил с придыханием и не мог остановиться от мечтаний: то объяснял аль-Хайтаму, как в центре дворика построит беседку, то считал количество ваз в каждой комнате. Он давно так не был заряжен каким-то проектом, а потом — исчез на несколько месяцев и вернулся снова — мёртвым. Глаза тускло сияли, плечи поникли.       И всё равно то состояние, когда Кавех потерял вдохновение или не получил достаточно денег для оплаты долга, не сравнимо с тем, как серы, мертвы его глаза сейчас. Когда он вернулся домой после лечения в Бирмастане, его взгляд был пуст — ни капли надежды, ни искры радости.       Кавех практически не упоминал И Шу в разговорах, но аль-Хайтам легко выкапывает из воспоминаний его ликование о новом заказчике.       Аль-Хайтам редко касается той части сознания, которая хранит если не каждое, то самые важные мгновения с Кавехом. Он не виноват: это происходит естественно. Что бы с ними не приключалось, их встречи, ссоры и примирения находят уютное место в его голове. Аль-Хайтам не возвращается к ним, но картинки возникают перед глазами сами, и ему остаётся только замереть и позволить им исчезнуть.       Если аль-Хайтам забудет всё прожитое, то перестанет быть единственным, кто знает Кавеха наизусть. А значит и тем, кто способен ему помочь.       Потому он — втайне — разрешает этим картинам оставаться в голове, будто устраивает из них галерею, которую посещает только по ночам, пока никто не видит.       — Кавех говорил о нём, — подтверждает аль-Хайтам. — Если я правильно помню, господин И Шу обещал ему хороший гонорар.       Е Лань хмыкает:       — Вам ещё что-то известно?       Аль-Хайтам задумывается, задаёт вопрос самому себе: но голова пустует. Перед глазами только картинка, как Кавех возвращается домой и, устало и забито усмехаясь, убеждает, что его поездка была отличной и познавательной.       Значит, она такой вовсе не была, если Е Лань смотрит на аль-Хайтама столь пристально — с долей забавы, как мудрецы иногда обращаются к студентам.       — Нет.       — Хорошо. Тогда я расскажу чуть больше, чтобы Вам было легче понять мои доводы, — Е Лань скрещивает руки на груди. — И Шу — знаменитый человек в Ли Юэ. Все люди, связанные с искусством, так или иначе знакомы с ним или хотят с ним встретиться. Он часто устраивает выставки своей коллекции в галерее в собственном доме. Господин И Шу обратился к Кавеху как раз потому, что ему не хватало места для приобретенных сокровищ, и он захотел построить второй дом.       Коллекционер из Ли Юэ? Наверняка, Кавех был рад познакомиться с человеком искусства, если постоянно жаловался на то, что аль-Хайтам ничего не смыслит ни в архитектуре, ни в художестве. Понятно, почему он так долго пробыл в Ли Юэ, если мог не только заработать, но и приятно отдохнуть в хорошей компании.       — У Кавеха и И Шу сложились весьма неплохие отношения, — подтверждает мысли аль-Хайтама Е Лань. — Их часто видели в Ли Юэ гуляющими вместе. Всё время, которое Кавех провёл в Ли Юэ, он посвятил И Шу, они практически были неразлучны. Я видела Вашего архитектора без И Шу только один раз.       Аль-Хайтам представляет их прогулки. Кавех доверяет многим людям — даже незнакомцам, но только с некоторыми он позволяет себе открыться и часами философствовать о своих любимых произведениях искусства, только избранным он проводит экскурсию по самым знаменитым и превосходным архитектурным шедеврам Сумеру. Аль-Хайтам знает это, потому что пережил с Кавехом все этапы знакомства: от впервые увидевших друг друга студентов до соседей, неспособных вынести и дня без маленькой ссоры. От совместного прочтения книги до ночных прогулок по Академии. От винных посиделок до спешной подготовки к завтрашнему экзамену в похмелье. От тяжёлых времён на дне до гордых светлых побед, когда Кавех со слезами на глазах глядел на своё главное творение — на Алькасар-сарай.       Аль-Хайтам предполагал уже давно, что кто-то займёт его нишу, что с кем-то Кавех почувствует себя так же живо и сможет расцвести подобно падисаре, которая открывается лишь под бережными касаниями влюблённого садовника. Хотел бы аль-Хайтам быть на месте господина И Шу?       Совсем немного. Было ли бы тогда хорошо Кавеху?       Вряд ли.       Аль-Хайтам знает его лучше всех, потому что крепко связан с ним нитью долгих отношений, потому что пришёл на порог дома путём ошибок и падений. Кто-то бы прочёл Кавеха с первого взгляда — и помог бы ему так же быстро. Дал бы ему то лекарство, которое действительно поможет. Заговорил бы с ним на том языке, который Кавех понимает.       Аль-Хайтам подбирал сотни лекарств, учил десятки языков. Он смотрит на Кавеха, как на нерешённую задачу. Он понимает условия, числа, буквы, цели, может даже предположить итоговый результат. Только способа решения не знает.       А кто-то уже бы решил эту задачу за пару месяцев, пока аль-Хайтам тратит на неё уже несколько лет. Это ожидаемо.       Аль-Хайтам рад, что Кавех провёл время так, как давно мечтал.       Но его чистые глаза не могут лгать — что могло расстроить его в столь блаженной поездке?       Только если господин И Шу и не является господином Критримом — вот к чему ведёт Е Лань.       — Один раз? — аль-Хайтам смотрит сквозь неё.       — Да, — Е Лань ухмыляется про себя. — С этой историей я и пришла к Вам, господин аль-Хайтам.       Собеседница пододвигается к нему ближе, ставя один локоть на стол:       — Я встретила Кавеха в чайном доме «Яньшан» — именитое местечко в Ли Юэ, однако вот в чём подвох. У меня бы не возникло вопросов, если бы он пришёл туда с господином И Шу, но он был абсолютно один. Мне кажется, я впервые видела его одиноким в Ли Юэ. В этом чайном доме я люблю проводить время: посетители бывают совсем разные, однако если хорошо их уговорить, то каждый согласен и сыграть в кости, и побеседовать. Но Кавех не пришёл играть и выглядел достаточно… отстранённо? Мне стало любопытно, для чего он здесь без того, кто платил за все ужины и обеды. Я всегда заинтересована во всех сплетнях, которые касаются богатых людей в Ли Юэ, потому что у многих успешных торговцев есть скелет в шкафу.       Если господин И Шу оплачивал Кавеху все трапезы и подарки, то наверняка ему стало неудобно и он искал любой путь позаботиться о себе сам — это очевидно для аль-Хайтама.       — Вы подошли к нему?       — Нет, я наблюдала за ним издалека. Мне показалось, что он резко отреагирует на любого незнакомца. Ему будто не хотелось ни с кем разговаривать. Знаете, было такое ощущение, что он прятался. Постоянно оглядывался по сторонам, выпил, наверное, несколько чайников, не хватало только лишнего собеседника рядом. Я хорошо знаю поведение того человека, который что-то скрывает, и у Кавеха были все признаки. Он ушёл из чайного дома уже ночью, я думала, что смогу увидеть его завтра, но угадайте, что произошло дальше?       — Он уехал?       — Именно, — Е Лань щёлкает пальцами. — Дом к тому моменту был уже построен, а Кавех покинул Ли Юэ так, будто совершил какое-то преступление. На этом моя слежка за ним закончилась. Конечно, его поведение показалось мне по крайней мере необычным, но они могли просто поссориться с господином И Шу, ведь так? Странно, что в последний день, спустя столько месяцев встреч. Я думала просто не спускать глаз с господина И Шу некоторое время, но далее прошёл ещё более удивительный черёд событий.       Е Лань сталкивается взглядом с аль-Хайтамом, будто хочет обратить больше внимания на себя:       — Он устроил выставку в своём новом доме, полностью посвящённую Кавеху.       Аль-Хайтам вскидывает брови:       — Полностью?       — Абсолютно. Она была сенсационной. Картины с архитектором, висящие в доме, который он и построил. Не все знали о том, кто был натурщиком: лишь те, кто видел Кавеха воочию, могли сравнить образ с картин с реальным прототипом. Его рисовали разные художники, но детали на всех картинах были одинаковыми: светлые лохматые волосы с голубым пером, красные глаза. Всё было посвящено только Кавеху: от полноценных полотен до набросков. Возможно, звучит это менее впечатляюще, чем выглядит. На деле это захватывало дух.       Выставка, полностью посвящённая Кавеху. В его отсутствие.       Аль-Хайтам вовсе не ошеломлён тем, что кто-то захотел нарисовать Кавеха: он был — остаётся — безмерно красивым. Но, когда его лицо было чистым, от него невозможно было оторвать глаз — даже когда Кавех был пьян и у него закрывались глаза. Когда он лежал распластанным на столе и молол такую чушь, что хотелось оглохнуть навсегда — то ли в его упавших на глаза прядях, то ли в загнутых длинных ресницах, то ли в дремотной полуулыбке было какое-то неведомое очарование, которое заставляло остаться рядом. А потом — нести на руках домой, пока он продолжает упрямствовать, что ему не нужен сон, а лишь ещё один стаканчик.       Влюблённый художник захотел бы нарисовать Кавеха. Но целая выставка?       Это напоминает аль-Хайтаму его собственную тайную галерею в голове, в которой нет места для гостей. Она его личная, она тот уголок, который он не хочет посещать и сам. То, что описала Е Лань, скорее, походит на манию.       Влюблённый художник — это вдохновлённый творец. Но коллекционер?       Это пугает. Судя по поведению Кавеха, который перед отъездом ни с кем не хотел разговаривать, его что-то глубоко ранило. Когда Кавех считал, что находится на грани смерти, ему необходим был спутник, чтобы излить душу, но, когда он действительно был расстроен, из него нельзя было вытянуть и слова. Кавех по-настоящему стыдился тех ножей, которые пронзали его насквозь, виня не убийц, а себя.       Он, скорее всего, даже не предполагал, что господин И Шу так относится к нему. Или догадался и потому — сбежал, сверкая пятками.       — Я понимаю, — рассуждает аль-Хайтам вслух. — Будто господин И Шу зациклился на Кавехе. Он проводил с ним всё время до этого, а, как только Кавех сбежал, посвятил ему выставку. Возможно, это и стало причиной для их разногласия: Кавех просто не смог принять, что господин И Шу так одержим им.       — У меня возникла такая же мысль. Выставка проходила несколько дней в его доме, чтобы её могло посетить как можно больше людей, и я видела художников, приехавших из Мондштадта, из Фонтейна, из Сумеру. Не уверена, узнавал ли Кавеха кто-то ещё, но его образ был прекрасен на всех картинах. Однако это не отменяло того, что поведение господина И Шу и Кавеха казалось подозрительным. Я решила ради собственного любопытства последить за И Шу и за его слугами пару дней, чтобы попытаться понять, что произошло. Это мог оказаться конфликт личного характера, и тогда мне не было бы до него дела, но на следующий же день после окончания выставки один из слуг господина положил начало моему полноценному расследованию. Он замаскировался и сделал заказ у оружейника под другим именем.       — Вы так внимательно следили за всеми, кто работал с господином И Шу? — заметил с подозрением аль-Хайтам.       — Это не стоило больших усилий, — улыбается Е Лань. — Дело в том, господин аль-Хайтам, что часто мы тратим силы на множество вещей одновременно, теряя концентрацию. Но, уделив внимание чему-то одному, мы наконец замечаем сбежавшую из клетки птицу. Я так и поступила. Переодетый слуга вышел через чёрный ход нового дома. Никто бы и не подумал, что он выполняет поручение хозяина, однако он заказал нож не у случайного оружейника, а у одного из любимцев господина И Шу. Почему же тогда не обговорить заказ напрямую? Для чего играть в такие смешные бессмысленные игры, только если не скрывать что-то за своей спиной? Слуга заказал на своё имя складной кинжал.       Складной кинжал.       Кавех не подозревал, что на него нападут, потому что посланники не несли ничего с собой. Только в конце один из них достал складной нож, которым и нанёс раны.       Кавех упоминал, что складной нож был будто новым, чистым.       — После выполнения заказа слуга передал складной кинжал своему господину, и они действительно постарались замести следы. Слуга закопал кинжал за границами города, а другой нашёл его и только тогда отдал И Шу. Но устроить допрос я не могла, как и арестовать никого из них, потому что, как бы ни казались подозрительными их решения, этот кинжал создавался как ювелирный, коллекционный. За хранение такого оружия наказания не существует. Поэтому я ждала момента, когда господин И Шу вновь всплывёт в странном деле, но этого так и не произошло.       Тут Е Лань поворачивает голову, устремляя свой взгляд в глубину библиотеки:       — Я уехала в Инадзуму по другому делу несколько месяцев назад. Я оставила своих помощников в Ли Юэ, но спустя год нас уже захватили другие хлопоты, а дело И Шу не было столь важным, как преследование серийных преступников или агентов Фатуи. Когда я вернулась, было уже поздно. Возможно, вернись я на месяц раньше, я бы успела пресечь любые действия И Шу. Тогда у меня бы не возникло сложности доказать, что он и господин Критрим — это один и тот же человек. Но сейчас, когда весь гам утих, мне остаётся только восстановить справедливость и наказать его по праву.       Е Лань убеждена, что господин И Шу виновен. Так, что в её взгляде, столь уверенном с самого начала разговора, закралась грусть — еле различимая, если не наблюдать внимательно. Аль-Хайтам привык не сводить глаз с Кавеха, а потому смотрит на собеседницу, примечая каждую изменившуюся деталь в её образе.       Аль-Хайтам не любит свято верить во что-либо, пока не появится достаточное количество аргументов. И пусть история, рассказанная Е Лань, звучала правдоподобно, логично, и вряд ли бы кто-то мог предложить лучшего подозреваемого, но аль-Хайтам не хочет хвататься за первую попавшуюся соломинку.       — Вы полностью уверены, что Кавеху нанёс раны господин И Шу?       — Это лишь предположение, — Е Лань поворачивается к нему снова, откидываясь на стуле. — Я понимаю, что между ним и Кавехом мог произойти простой конфликт, а выставка с картинами была согласована или никак не связана с их отношениями, ведь всё же коллекционер должен отделять искусство от личной жизни. Однако покупку кинжала через замаскированного слугу оправдать уже сложнее. Если бы я не следила пристально за господином И Шу, он вышел бы сухим из воды. Мне повезло заинтересоваться делом вовремя. Я просто не вовремя к нему вернулась.       Аль-Хайтам задумывается на пару секунд, собираясь найти ещё одну причину возразить, но Е Лань успевает перебить мысли:       — Я знаю, что Вам нужно время, чтобы обдумать всё сказанное, но я обратилась к Вам за услугой, — она закрывает глаза. — Я хочу провести небольшую беседу с Кавехом. Втайне от администрации Академии, для моего личного расследования. Если мои предположения верны, то я обещаю расследовать дело до конца вместе с Вами и согласна на любые условия, которые Вы поставите.       Е Лань замолкает, и аль-Хайтам расценивает это как шанс побыть наедине с собой, чтобы принять решение.       Прошлое возрождается перед глазами невольно.       Он помнит, как Кавех вернулся из Ли Юэ и как отнекивался от того, чтобы подробнее рассказать о поездке. Уже тогда аль-Хайтам счёл его поведение непривычным, но быстро забыл об этом и принял как факт — Кавех стал меньше ему доверять. Раньше он любил, лёжа на диване, мечтательно описывать те места, которые вдохновляли, тех людей, которых он встретил, и «мелодию толпы», которая менялась от утра к ночи. После поездки в Ли Юэ Кавех быстро занял себя новым проектом и натянул привычную улыбку «считайте, что со мной всё в порядке», а аль-Хайтам не смел пересечь границу его личного пространства. Кем он являлся, чтобы задать вопрос ещё тогда?       А что бы случилось, если бы он всё же задал вопрос, даже не стоит представлять.       Е Лань, похоже, немного сожалеет о том, что не оказалась в нужное время в нужном месте, но аль-Хайтам принимает это как должное — ничего уже не изменить. Шрамы не исчезнут с лица, раны, пусть и затянутся, не уйдут бесследно.       С Кавехом произошло так много удивительных событий — аль-Хайтам догадывался, что в Ли Юэ его что-то расстроило, но, скорее, разочаровало. Если он проводил всё время с господином И Шу и на последний день наслаждался одиночеством, то он опять потерял друга, которому сильно доверял. С которым связал себя нитью хотя бы каких-то отношений.       Что происходило между ним и господином И Шу, чтобы последнего Кавех вдохновил? Чтобы тот посвятил ему выставку будто на прощание? Что И Шу сказал Кавеху, чтобы он сбежал из Ли Юэ, даже не оставшись на открытие своего архитектурного шедевра, над которым так трудился?       Конфликт казался бы далёким от его ран, если бы не складной нож, купленный у оружейника. Повезло, что Е Лань заметила Кавеха. Не повезло лишь, что её слежка не остановила преступника, если господин И Шу действительно являлся им.       Аль-Хайтаму нравится эта версия — осталось лишь найти хотя бы одну улику.       Проблема в том, что он совсем не знает, как Кавех сейчас отреагирует на незваных гостей.       Кавеха разрушили. Аль-Хайтам собирал его целые дни по кусочкам, как скульптуру, а сейчас — смазывает трещины. Одного неаккуратного касания достаточно, чтобы камни снова разбились об пол.       Даже друзья не посещали их: наверное, отправляли Кавеху письма, и он просил их не приезжать. Он стыдится своего лица, и только аль-Хайтаму дозволено увидеть, как тот плачет.       Е Лань подозрительна. Более того, аль-Хайтам знает её меньше дня.       Однако только Кавех может рассказать все детали дела. Выбора не остаётся.       — Хорошо, — соглашается аль-Хайтам. — Если Вы проведёте с ним разговор в моём присутствии и Ваша версия окажется верной, то я взамен прошу мне сообщать обо всех деталях дальнейшего дела.       Е Лань победно ухмыляется:       — Если угодно, я могу договориться о Вашей встрече с преступником.       — Не вижу смысла загадывать будущее, когда Вы можете ошибаться, — аль-Хайтам бросает взгляд на свои незаконченные записи. — Когда Вы хотите с ним встретиться?       — Чем скорее, тем лучше.       — Сегодня?       — Даже сейчас.       Аль-Хайтам так мечтал поскорее вернуться домой, но для того, чтобы обрадовать Кавеха чем-то новым, лишь бы он снова засветился, как прежде. А, получается, он только больше принесёт проблем.       Аль-Хайтам не позволит ранить Кавеха. В следующий раз он будет считать это уже своей ошибкой.       Потому что Кавех тонет — и аль-Хайтам самовольно решился спасать его. А потому несёт полную ответственность за его ослабшие руки.       Он знает. Он готов.       — Ждите меня через час около входа в Академию, — просит аль-Хайтам, снова берясь за перо. — Я проведу Вас к нему.       Е Лань встаёт из-за стола, расправляя складки на фальшивой мантии:       — Благодарю, — вежливо кивает она. — Буду Вас ждать.       И она исчезает из виду — быстрым, неслышным шагом, будто была обучена мошенниками тихой поступи.       Аль-Хайтам не смотрит ей вслед — она не Кавех, чтобы провожать её взглядом. Когда Кавех убегает, алая накидка поднимается на ветру, как будто он готовится к полёту и расправляет крылья.       Жаль, что птица умеет только падать вниз, потому что оба крыла — сломаны.

***

      Через час Е Лань ожидает его у входа, даже не переодевшись: стоит в костюме студента, скрестив руки на груди, пряча лицо от солнца за тяжёлыми синими прядями и играясь костями в руке.       Она кажется любопытной и уж точно не обычным работником Департамента — аль-Хайтам уверен, что она шпионка. Возможно, Е Лань и не пытается это скрыть от него, раз многое знает о его личности, а значит, и об уме.       Но подозрительность не делает человека плохим — это лишь образ её жизни. Аль-Хайтам понимает Е Лань: иногда ему хочется, чтобы люди знали о нём как можно меньше. Чтобы он мог свободно передвигаться, будто призрак, и никто бы не тревожил его больше никогда.       Аль-Хайтам практически добился своего идеала, потому что окружающие остерегаются общаться с ним, теряют в толпе, не подозревают, где он скитается. До полного достижения остаётся несколько шагов, которые невозможно совершить, потому что Кавех стоит на пути. Кавех — единственный, кто не сдался, кто хватает аль-Хайтама за руку, знакомит с не стоящими его внимания людьми, водит в таверны и в те места, куда бы тот никогда в жизни не решился ступить. Кавех не позволяет ему стать невидимым.       И аль-Хайтам сомневается в том, что против. Что он хочет оттолкнуть Кавеха с тропы. Что хочет достичь своего идеала.       Потому что идеалы невозможно претворить в жизнь. Но — кроме этого — аль-Хайтам не хочет идти дальше.       Видеть перед глазами Кавеха вполне его устраивает спустя столько лет пряностей и мук.       Возможно, Е Лань просто некем дорожить, потому она и наслаждается жизнью странствующего приведения.       — Вот и Вы, — она замечает его, сжимая кости в кулаке. — Вы достаточно пунктуальны.       — Я просто люблю пораньше уходить с работы, — аль-Хайтам отворачивается от Е Лань, ожидая, что та пойдёт следом. — Я зайду в дом первым. Вам придётся подождать на пороге, пока я не разрешу войти.       — Нет проблем, — звучит в ответ за спиной.       Аль-Хайтам, прижав бумаги к груди, направляется вперёд.       Сердце стучит чуть громче, когда он вспоминает, что встретит Кавеха. Вчерашний вечер закончился так тихо и прекрасно, будто сказка, ожившая наяву. Аль-Хайтам не верит, что ему удалось заставить Кавеха улыбнуться — это и раньше получалось крайне редко, а сейчас кажется и вовсе сном. Кавех стал ещё раздражительнее, задеть его легче, чем сдуть пёрышко на ветру. Потому аль-Хайтам так не хочет лишних волнений. Кавеха придётся долго успокаивать, если его ранят — даже если не физически, а морально.       Аль-Хайтам лишь предполагает, как его успокаивать. Но не знает.       Всю жизнь он решал проблемы Кавеха своими методами, которые не подходят его идеалисту. Аль-Хайтам способен лишь отвлечь Кавеха, как успокоить ребёнка после приснившегося кошмара. Однако кошмар не исчезнет от этого — и Кавеху всё так же будет сниться умерший отец, мать с безмолвной истерикой в глазах, пустой дом с глухими стенами и бесконечные долги, которые оседают на груди неподъёмными монетами.       Только Кавех может поговорить со своими страхами. Аль-Хайтам не способен дать ему совет, потому что ему никогда не снились кошмары.       Только если в раннем детстве — ещё когда мама убаюкивала его самого на руках. Аль-Хайтаму никогда не снилась мама. Бабушка — множество раз.       Отец — однажды. Они молча рассматривали друг друга, а потом аль-Хайтам почувствовал, как отцовская рука коснулась его щеки, и в тот же миг проснулся.       Как оказалось, Кавех трогал его во сне, пытаясь разбудить, потому что время ушло за полдень. У него было хорошее настроение, и он собирался на прогулку.       В тот день аль-Хайтам отводил его от приставучих продавцов, которые грезили отнять у Кавеха последние деньги. А вечером они выпили по бокалу вина, и Кавех — снова — жаловался на невыносимого клиента и — снова — уверенно утверждал, морща нос, что аль-Хайтам «ничего не понимает», даже не объясняя, что именно.       — Мы пришли, — аль-Хайтам останавливается у дверей дома, доставая ключи и удивляясь, что на этот раз он не взял случайно связку Кавеха. — Подождите здесь.       Е Лань выглядит сосредоточенной, но не напряжённой: она кивает и учтиво отходит.       Аль-Хайтам вздыхает. Биение сердца так и не успокоилось — перешло в виски, словно предвестник новой головной боли. Кавех, конечно, его головная боль — кто же ещё.       Он спокойно вставляет ключ в скважину. Поворачивает: первый, второй, третий раз.       Дверь открывается навстречу, и аль-Хайтам быстро перешагивает порог, сразу закрывая за собой.       Дом пуст. Стол — убран после позднего завтрака. Солнечные лучи просачиваются сквозь стёкла блеклым светом. Крошечные пылинки танцуют около окон, оседая на поверхности пока не видным слоем. В воздухе не витает напряжение. Тишина — спокойная, та, которую аль-Хайтам любит, —       Господствует лишь мгновение.       Издалека звучит тихое мычание, напоминающее знакомую мелодию.       Аль-Хайтам проходит в гостиную, бросая ключи на стол. Смотрит налево.       Видит — приоткрытую на щёлочку дверь, которая вот-вот захлопнется. Слышит — как кто-то поёт, похоже, сам того не замечая и вряд ли следя за правильностью нот.       Нет, не мелодия знакома аль-Хайтаму, а бархатный голос, который её исполняет.       Медленными шагами он приближается к комнате Кавеха, боясь спугнуть, остановить начатую песню, которая становится громче, отчётливее и приятнее на слух.       Кавех красиво поёт — для аль-Хайтама это не новость. Он неплохо пел уже в первые дни их знакомства, а потому так мечтал научиться играть хотя бы на одном инструменте. Его голос не был пределом мечтаний каждого музыканта, но Кавех пел лучше всех из их компании друзей. Раньше он чаще не попадал в ноты, конечно, но сейчас —       Когда Кавех поёт невольно, он делает это красиво.       Его мелодия распространяется на весь дом, и это лучше, чем плач, крики и злое «аль-Хайтам!» во время ссор. Это не раздражает. Это балует слух так, что аль-Хайтам готов снять наушники.       Песня не находит конец даже тогда, когда аль-Хайтам открывает дверь. Кавех сидит на полу, рисуя на странице своего альбома, пока Мехрак, жмурясь, качается в воздухе в такт медленной мелодии.       Кавех будто исполняет песню ему. Своему чемодану.       Почему ты такой…       Глупый? Странный? Непонятный?       — Аль-Хайтам, ты вернулся? — Кавех наконец замечает его. — Прости, я слишком сконцентрировался на новом эскизе. Что-то случилось?       Его тон — такой обыденный: слегка уставший, но принимающий, обнадёживающий, неравнодушный. Аль-Хайтаму снова мерещится, что на лице нет шрамов, что это их день из тысячи других одинаковых, где они успевают поссориться, помириться, поужинать и постичь тайны друг друга абсолютно случайно.       Он не предаётся объятиям мечтаний, в отличие от некоторых.       Хотя сказка пленит, зазывает закончившейся мелодией, оставшейся в сознании на пару мгновений, нашедшей путь в личную галерею.       — Кавех, — начинает аль-Хайтам без приветствия, — у нас гостья.       Тот открывает глаза шире, захлопывая альбом и поднимаясь:       — Гостья?       Аль-Хайтам так не хочет новой истерики Кавеха. Всё только начало налаживаться. Его глаза только начали снова обретать цвет и только бы не погасли снова.       — Она из Ли Юэ, — продолжает он, подождав, пока Кавех встанет. — Приехала в Сумеру, чтобы расследовать твоё дело.       — Из Ли Юэ? — звучит в ответ недоумённо.       — Да, работает в Департаменте по делам граждан. У неё есть предположение, кто мог притворяться господином Критримом. Её доводы звучат более или менее убедительно, если она не врёт. Ты что-то помнишь о господине И Шу?       Глаза Кавеха округляются.       Не гаснут — это уже победа. Но он смотрит на аль-Хайтама так, будто тот объясняет свою точку зрения насчёт искусства и выдаёт её за одну из основ архитектуры. Взгляд не удивленный — неверящий.       Словно аль-Хайтам — тот, кто сообщает маленькому Кавеху о смерти отца.       — И Шу?.. — тихо повторяет Кавех, словно зачарованный. — И Шу сделал это?..       Значит, между ним и самым знаменитым коллекционером Ли Юэ действительно возник конфликт.       — Пока неизвестно, — успокаивает аль-Хайтам. — Она предполагает, что это так, и хочет провести беседу с тобой. Не соглашайся на неё, если ты не готов.       Кавех открывает рот на секунду и поджимает губы снова, погрузившись в непривычное для себя молчание. Он смотрит не на аль-Хайтама — сквозь него, концентрируясь на одной точке, будто видит за ним призрак. Кавех часто так делает, пребывая в эмоциональном состоянии.       Похоже, его и И Шу связывали особые взаимоотношения, которые он хотел бы забыть. Взгляд Кавеха слегка напуганный — без капли удовольствия и ностальгии. Даже на аль-Хайтама он смотрит с укором, со злостью, но не с потерянностью, словно сейчас заплачет. Свет в его глазах если и потухает, то незаметно, пока они наполняются слезами для будущих рыданий.       Кавеху словно напомнили о смерти отца или отъезде матери — о чём-то таком, о чём не принято вспоминать в обществе, которое хорошо его знает. Но, даже когда кто-то касается этой темы, Кавех грустит лишь на мгновение, и печаль остаётся в уголках глаз — только аль-Хайтам замечает её.       Сейчас же Кавех выглядит так, как, скорее всего, выглядел в ту ночь, когда его лицо покрылось слоем крови. Словно всю жизнь оборвали. Словно завтра — смерть.       Мехрак закрывается, падая на пол. Кавех опускает голову, чтобы аль-Хайтам не смог отследить его эмоции.       Будто он не читает чувства по тому, как сжимаются чужие кулаки.       — Она уже здесь? — практически неслышно спрашивает Кавех.       Аль-Хайтам медлит с ответом. Ожидает, что Кавеху станет легче и он поднимет взгляд обратно, однако ничего не меняется.       — Да, — честно отвечает. — Но я могу сказать ей прийти позже. Я предупредил, что она может войти только после моего разрешения.       — Но она пришла сюда… — размышляет вслух Кавех, как сонный студент повторяет про себя формулы. — Ради меня... И…       — Кавех, никому не нужна твоя жертва. Если ты не сможешь сейчас нормально с ней общаться, то ни ты, ни она не будете довольны. Ты уверен, что способен давать показания?       Кавех, конечно, не готов — но аль-Хайтам не родитель, чтобы принимать за него решения.       — Да, — вздыхает он и поднимает голову. Глаза его чисты, без слёз. Сдержался. — Я уверен. Правда. Просто… это неожиданно.       Какое же он ходячее несчастье. Погубит же себя и, зная об этом, всё равно бежит вперёд, как кабан, снося всё на пути — в том числе и самоуважение, и логику.       Он? Уверен? За последние дни Кавех виделся только с аль-Хайтамом, которому ему пришлось довериться. Он так просто готов отбросить эмоции и свои впечатления, чтобы встретиться с незнакомкой и провести тяжёлую для себя беседу?       — Кавех, спрашиваю ещё раз, ты уверен? — аль-Хайтам надеется хотя бы на каплю здравомыслия в его голове. — Ты не обязан с ней встречаться, это дело можно отложить на потом…       — Аль-Хайтам, я уверен, — Кавех резко повышает голос. Его тон стал грозным. Как в начале ссоры. — Хватит переспрашивать.       Аль-Хайтам хмыкает.       Он несёт ответственность за Кавеха, но его собственные решения лежат полностью на его же совести — всегда. Кавех вполне способен оценить своё состояние и понять, что он вынесет, а что — нет.       Если его выбор — жертвовать собой опять, пусть наслаждается им с лихвой.       — Хорошо, — отрезает аль-Хайтам. — Тогда приходи в гостиную.       Он даже не хочет смотреть на этого глупца. Отворачивается, стремительно отдаляясь от комнаты, в которой ещё минуту назад играла мелодия, манившая мягкостью.       Но аль-Хайтам забыл, что голосом может обладать не только певчая птица, но и крикливый, гордый тукан.       Он возвращается к входной двери и открывает её нараспашку, приглашая гостью внутрь:       — Заходите, — бросает за спину. — Присаживайтесь на диван.       — Благодарю за гостеприимство, — она говорит вежливо, только слова звучат искусственно выучено.       Аль-Хайтам не обращает на это много внимания. До сих пор в его голове играет какофония из эха нежной мелодии и глупейшего «я уверен», от которого веет ненужным благородством.       Они проходят в комнату друг за другом, и аль-Хайтам решает наблюдать за разговором, заняв место у полок. Скрестив руки на груди, он косо смотрит на коридор, ожидая, когда оттуда выйдет долгожданный сосед, притворяющийся, что с ним всё в порядке.       — Не пугайтесь, — предупреждает он тихо на всякий случай. — Кавех до сих пор носит бинты.       — Для меня это не имеет значения.       Это отлично. Чем чаще напоминать Кавеху, что его лицо покрыто ранами, тем сильнее он будет закрываться, как бутон, так и не увидевший солнца. Кавех — хрупкий цветок, окутанный мраком, но не вянущий — и его красный цвет кажется блеклым в ночном лунном блеске.       Он сам решил вырасти в тени — и не выходит из неё до сих пор.       Кавех выбирается из комнаты неторопливо. Его шаги отлично слышны. Он ходит спокойно, ровно — только аль-Хайтам улавливает в поступи нервозность. Кавех так идёт на встречи с новым клиентом, которого боится разозлить.       Е Лань, однако, не клиент — посторонний человек, который оказался в их доме удивительным образом.       Аль-Хайтам предполагает, что Кавех будет стесняться её ещё сильнее.       И он появляется перед глазами — со скрещенными на груди руками, опущенной головой, будто он о чём-то задумался, как истинный академик.       Плечи его не дрожат: Кавех старается сдержать себя. Пальцы ухватились за локти, быстро-быстро поглаживая их.       Он останавливается около дивана и поднимает взгляд — не на аль-Хайтама.       Будто его и вовсе нет в комнате.       Какое упрямство. Какая глупость.       Е Лань смотрит на Кавеха, но взгляд её такой же, как прежде — вот кто действительно хорошо исполняет свою роль. Её маску невозмутимости снять невозможно.       — Добрый день, — улыбается Кавех, а губы его подрагивают — хотя бы попытался быть честным, кого он хочет убедить своим ложным, неутомимым оптимизмом? — Я Кавех.       В чём смысл называть своё имя? Будто Е Лань не представляет, к кому её привели. Мыслительные процессы в голове Кавеха вовсе остановились?       — Я уже поняла, — кивает она. — Меня зовут Е Лань, я работаю в Департаменте по делам граждан в Ли Юэ. Может, слышали о нём.       — Конечно, — усмехается он, но и смешок выходит чересчур фальшивым. — Во время пребывания в Ли Юэ я был посвящён во все мелочи городской жизни. Я слышал о Вас.       — Даже так? — Е Лань улыбается, будто не замечает отвратительной актёрской игры — и хорошо, пусть Кавех не разочаруется в себе хотя бы сегодня. — Отлично. Тогда перейдём сразу к делу.       Кавех присаживается около Е Лань на небольшом расстоянии, отвернувшись от аль-Хайтама спиной — продолжает воображать себе, что его не существует.       Они живут так вечно — Кавех представляет свою жизнь без аль-Хайтама, отрицая нависающую тень его силуэта.        — Аль-Хайтам посвятил Вас в то, что я рассказала ему? — только Е Лань бросает вежливый взгляд на него, отвлекаясь от собеседника.       — Я думаю, что он не рассказал мне всего, — вздыхает Кавех едко, и аль-Хайтам не слышит — чувствует кожей оседающую на покрове злость. Она впивается маленькими зубками, пытаясь укусить до крови, но не оставляет даже следа.       Голова Кавеха слегка поворачивается в сторону аль-Хайтама, словно он родитель, обсуждающий с педагогом проказы сына-хулигана.       Воздух электризуется. Кавех носит Глаз Бога зелёного цвета, но иногда аль-Хайтаму кажется, что тот управляет не силами природы. Одним взглядом Кавех способен послать разряды по телу, одним словом — сделать обстановку напряжённой. Один поворот головы — и пространство прорезают зигзагами грубые линии его злости. Все потоки направлены в одну точку — в сердце аль-Хайтама.       Но ток только стимулирует его громче усмехаться.       — Отлично, — вдруг восклицает Е Лань. — Лучше, чтобы Вы сейчас не связывали факты с имеющимися теориями. Вам просто нужно ответить на несколько моих вопросов.       Напряжение спадает. Электрические частицы оседают вниз, когда Кавех поворачивается к Е Лань полностью, и аль-Хайтам снова чувствует себя лишним в комнате. Кавех так сильно хочет его задеть, обидеть, убить. Аль-Хайтам и забыл, что он может быть таким — раздражённым.       Хорошо, что он даёт знать о своей ненависти, а не гасит её внутри. Значит, ему лучше.       — …Хорошо, — запоздало отвечает Кавех, скорее всего, неприятно удивлённый тем, что Е Лань не поддержала его унижения аль-Хайтама. Он собирает руки на коленях, поглаживая пальцы.       Нервничает же.       Е Лань закрывает глаза, сосредотачиваясь. Если бы они вдвоём с Кавехом были весами, то баланс бы сохранялся только благодаря её спокойствию. Эмоции Кавеха, как камни, снимают штрихами краску на металле чаши.       — Вы хорошо помните момент, когда на Вас напали?       Аль-Хайтам не видит Кавеха спереди, но представляет явно, как тот сглатывает. Как дёргаются уголки губ в попытке изобразить, что всё в порядке. Как взгляд не меняется — для всех остальных, но для аль-Хайтама в глубине начинает жужжать рой взволновавшихся пчёл, в самом центре зрачка, в чёрной точке.       С опущенными плечами Кавех усмехается. Он теряет контроль над собой.       — К сожалению, да, — слегка поднимает голову. — Мне нужно рассказать всю историю с самого начала?       — Нет, не надо тратить время попусту, — Е Лань говорит дельные вещи. — Я хочу задать лишь один вопрос касательно этого, если Вы действительно хорошо помните всё, что с Вами произошло.       Плечи напрягаются. Как струна дутара, готовая для игры. Пальцы правой руки сжимают левое запястье так, будто стремятся оставить синяк.       Аль-Хайтам предупреждал его, что будет тяжело. Неужели было так сложно подумать головой, прежде чем соглашаться на собственную экзекуцию?       — Вы помните оружие, которым Вам нанесли раны? — тон Е Лань не меняется, такой же вежливый, но без какого-либо сострадания, лишь немного смягчившийся.       — Да, конечно, — несколько раз кивает он быстро-быстро.       — Вы можете его описать?       Аль-Хайтам понимает, к чему ведёт Е Лань — нужно доказать, что кинжал, заказанный господином И Шу, и есть орудие убийства. Только Кавех мог бы описать его в деталях. В документах о ноже было сказано немного: во время расследования больше внимания уделили подозреваемым.       Кавех молчит дольше, чем следует.       Это… волнует.       Пусть аль-Хайтам и играет роль наблюдателя, он не может вечно смотреть на то, как Кавех мучится. Чужие слёзы не приносят никакого удовольствия. Он лишь ожидает, что наивный архитектор наконец-то научится на свои ошибках строить прочные дома: царапины от работы — приобретённый опыт. Кавех, как бы ни умел превращать воздух в пучок зарядов, должен признавать свою слабость.       Но, как только аль-Хайтам хочет окликнуть его, Кавех выдыхает:       — Я думаю, что я могу нарисовать этот кинжал.       Е Лань одобрительно улыбается. Аль-Хайтам согласен: идея прекрасна, Кавех отлично рисует, и изображению поверить легче, чем словам, но —       Кто с ненавистью к самому себе выбрасывал комки черновиков все прошлые дни? Кто до этого не мог закончить проекты, будучи недовольным одной неверной линией в чертеже?       Аль-Хайтам сомневается, что Кавех предлагает нарисовать кинжал из личной самоуверенности.       Но он не контролирует жизнь свободного архитектора.       Единственное, что в жизни аль-Хайтам контролировать не способен. С самого студенчества, когда Кавех оставался с ним в библиотеке и плевал на грозный образ, отталкивающий сокурсников. С самой ссоры, когда Кавех не слышал ни одного его слова верно, переводил каждое на собственный язык с ошибкой.       Аль-Хайтам, по сути, тратит всё время на то, что изменить никогда не сможет — а значит, по логике, бесполезно проводит жизнь.       Но солнечные ожоги на теле болезненно ноют, будто крича о том, что вывод некорректный. И сам аль-Хайтам занимается тем, чем хочет, разве что-то иное имеет значение?       А он хочет Кавеха. Не дрожащего, как сейчас. Здорового. Объективно оценивающего свои возможности.       Ему же самому будет лучше.       — Ты уверен? — аль-Хайтам вступает в бой.       Кавех оборачивается медленно и снова не полностью — будто аль-Хайтам не достоин даже его профиля.       Кажется, что кончики его волос темнеют не в каштановый цвет, а в фиолетовый. Ещё чуть-чуть, и в аль-Хайтама стрельнут электрическим шаром, который будет мучить неукротимой дрожью.       Это бы хотел видеть Кавех? Раскаивающегося аль-Хайтама? Его извинения?       — Уверен.       Звучит как положительный ответ на эти вопросы.       Аль-Хайтам несёт ответственность за любое причинение вреда Кавеху, служит ему телохранителем, защищающим одной ладонью от удара ножом. Но, когда хозяин сам достаёт кинжал и перерезает себе горло — когда это делает упрямец Кавех — остановить его не может никто.       Когда тонущий выбирает уйти на дно — никто его не спасёт.       — Если Вы действительно можете нарисовать кинжал, то лучше исхода и представить невозможно.       Как только Е Лань начинает говорить, воздух разряжается.       Кавех резко встаёт с дивана, словно хочет сбежать. Бросает напоследок:       — Тогда я нарисую и вернусь. Это… не займёт много времени.       И уходит, не одаривая аль-Хайтама и взглядом. Будто и так не ясно, что ему всё равно.       Будто аль-Хайтаму нужен его взгляд, чтобы убедиться, что Кавех на грани нервного срыва.       Когда Кавех покидает комнату, дышать становится легче — отражение в зеркале перестаёт душить, давая время для короткого отдыха перед новым раундом борьбы. Аль-Хайтам тихо сглатывает, ощущая свободу в теле, чувствуя, как никто не наступает на грудь с довольным шипением в попытке растоптать — в неудачной попытке растоптать до основания.       Из комнаты доносится шум. В гостиной царит тишина.       Кулаки разжимаются. Пальцы хватаются за локти.       Аль-Хайтам вдруг улавливает краем глаза, что Е Лань смотрит на него. Устроившись на диване, качает левой ногой и не сводит с аль-Хайтама взгляда, будто возмещает то, что не сделал Кавех. Только в глазах её пусто, а с губ не сходит улыбка.       Аль-Хайтам старается прочесть её, но Е Лань, как книга на далёком утерянном языке, запрещает узнать заложенные в себе тайны. И взгляд, который она посылает, не ясен — для аль-Хайтама точно.       — Не проследите за ним? — задаёт она удивлённо и тихо, чтобы не было слышно Кавеху.       Неожиданный вопрос.       Кавех не особо любит, когда за ним наблюдают во время работы: съёживается, нервно смеётся, горбясь над столом так, чтобы никто не увидел его рисунков, поправляет пряди за ухом один раз в три минуты, прокашливается раз в пять. Только аль-Хайтам никак его не смущает во время процесса. По ночам, когда они студентами заканчивали проекты и аль-Хайтам не спал вместе с Кавехом, давая горькую, но трезвую оценку чертежам. Или днём, когда они сейчас случайно остаются дома вместе и Кавех разбрасывается листами прямо при нём. Будто аль-Хайтам — тоже часть мебели, на которую можно кинуть неудавшиеся черновики.       — Не понимаю вопроса, — вздыхает он.       — Кавех, — замедляется Е Лань, — не выглядит как тот, кто полностью контролирует свои действия. Не думаете, что он может сделать что-то с собой?       Аль-Хайтам не сводит с неё взгляда. Но видит — не Е Лань.       Видит — Кавеха. Картина в рамке возникает перед глазами, а пол под ногами превращается в холодную каменную плитку галереи, которую он в последнее время посещал слишком часто.       Полотно изображает то, что довелось увидеть совсем недавно. Осколки, разбросанные по комнате в виде маленьких белых пятен. Раны на стопах тонкими красными чертами. Такого же цвета на изящном лице: только шире, грубее, будто художник не стёр ошибку. Нерастаявшие капельки белой краски на щеках. Мазки ошмётков. Чёрная статуэтка густого оттенка рядом со смазанной рукой — дрожащей.       Аль-Хайтаму стоит отвернуться от этого безобразия: в галерее множество картин, где Кавех улыбается, где на его волосы садятся бабочки, где он держит красные цветы между пальцами с соблазнительным взглядом алых, словно написанных кровью сердца, глаз.       Аль-Хайтам не может отвернуться. Ладони — не дрожащие, наоборот, сильные, способные свернуть ему шею — удерживают за голову, и он прикован взглядом к ужасу, испепеляющего любого, кто посмотрит на него.       Но галерея аль-Хайтама закрыта для других. Это картина — его. Только аль-Хайтам может написать по ней анализ в 10 000 слов и встать перед ней на колени в попытках разглядеть неровности на полотне — в неудачных попытках извиниться неизвестно за что.       Аль-Хайтам моргает, возвращаясь к реальности, где Е Лань так и сидит на диване, как кошка, готовящая к нападению.       Кавех взрослый. Прошло достаточно времени с убийства. Он должен учиться на своих ошибках.       Аль-Хайтам — его друг, но не мать, носящая на руках не ступившего шага младенца. Он предупреждал Кавеха — и тот решил пойти по иному пути.       — Он не ребёнок. И я не отвечаю за его действия.       Е Лань усмехается:       — Но Вы волнуетесь.       Аль-Хайтам не выдыхает. Руки на шее сжимают до ломки костей.       Аль-Хайтам, конечно, волнуется: отрицать это глупо. Он забыл, что такое спокойствие, с первого собрания мудрецов о деле Кавеха. Когда его имя озвучили не в качестве кандидата на престижную награду, не в качестве должника и не в качестве прославленного студента, который был любимцем всех, кто видел его хоть одним глазком. А в качестве жертвы.       Аль-Хайтам не помнит, что такое спокойствие, с тех пор как Кавех — Звезда Кшахревара — упал на землю, прямо на крышу его дома.       Но это не то волнение, о котором пишут в книгах за смешную сумму моры, — аль-Хайтам прекрасно осведомлён, что общество воспринимает его как механизм без души. Людям свойственно упрощать. Когда аль-Хайтам испытывает эмоции, об этом не знает никто, потому что он не воспевает их, как зеваки под балконом бедных красавиц, и не даёт им выхода, как пьяный Кавех. То, что Кавех выпускает наружу, аль-Хайтам запирает на ключ в себе.       Он волнуется за Кавеха, иначе бы не стал разговаривать с Е Лань, не стал бы покупать заварной крем из роз, не стал бы беречь его стопы и спать четыре часа на том же диване, на котором безмятежно сидит таинственная незнакомка, читающая его мысли.       — Почему Вы так подумали? — ещё тише и ниже интересуется он.       Е Лань улыбается так, будто разговаривает с убийцей, которого долго отслеживала:       — Я должна уметь понимать любые эмоции любых людей, — пожимает она плечами. — Я вижу, что Вы волнуетесь.       Аль-Хайтам не собирается лгать: если Е Лань заметила его состояние, он не будет, как Кавех, надевать маску радости.       — Волнение не должно приводить к чрезмерной заботе, — объясняет он. — Особенно, если эту заботу человек принимать не хочет.       — Или не может?       Аль-Хайтаму становится ясно, что она имеет в виду. Е Лань делает слишком спешные выводы.       — Если не может, то тем более нет смысла ухаживать за тем, о ком заботиться бесполезно.       — Зависит от кого, как ухаживать, — её тон смягчается.       — Вы отходите от темы, — аль-Хайтам обрывает её, потому что чувствует, как Е Лань пересекает ту границу, которую дано переступать только избранным — по сути, только Кавеху. — Кавех справится, если этого захочет.       Е Лань хмыкает. Демонстративно откидывается на спину, ставя обе ноги на пол. Похоже, недовольна тем, что не выпытала всю информацию из жертвы её анализа.       — Как хотите. Я лишь волнуюсь, что единственный свидетель преступления сделает что-то с собой.       Какая умелая попытка нажать на болевую точку. Аль-Хайтам сглатывает.       Она настоящий профессионал.       — Если бы Вы хотели убедиться, что он в порядке, — спорит он спокойно по привычке, — Вы бы сами пошли проведать его.       И Е Лань не отвечает ничего на этот аргумент. Вовсе — перестаёт смотреть на аль-Хайтама. Опускает взгляд. Залезает рукой в сумку на плече.       Аль-Хайтам так же теряет к ней интерес.       Вместо этого — устремляет взгляд в пустой коридор, ожидая в любую секунду неровных шагов и негромкого «Закончил». Хоть какого-то знака, подтверждающего, что Кавех жив.       То, что он в порядке, — ложь, а потому к ней нет доказательств.       Но он сам виноват в своих мучениях, а аль-Хайтам устал показывать на тонущий корабль столько лет подряд.       Так легче думать.       Аль-Хайтам же и правда бесполезен. Какая речь может идти о зеркале, если Кавех никогда не слушает его? Никогда в жизни.       Ни во время их совместного проекта. Ни в другой любой день, когда они спорили, и идеалы Кавеха разбивались так же, как зеркало от несчастной статуэтки. Ни сейчас, когда Кавеха приходится собирать по кускам, а он — не хочет.       Это он надел звуконепроницаемые наушники, оказавшись в вечной тишине. Не аль-Хайтам, выслушавший — и запомнивший — все его глупые мечты, сокрушительные трагедии, фантастические истории; узнающий его голос повсюду — в тихой библиотеке и в шуме Сумеру во время праздника. Аль-Хайтам слушал Кавеха всегда, а он — никогда не делал того же в ответ.       Как истинная музыка. Кавех — песня, которая, конечно, не слышит своих поклонников.       Убеждать Кавеха словно пытаться говорить со стеной одного из его архитектурных творений: только душу вылить, не получив ничего в ответ.       Аль-Хайтам умеет заставлять солнце загораться — вспышками. Но он не способен зажечь его навечно.       Солнце не любит его холодные руки.        И сколько бы ожогов на коже ни красовалось пятнами, сколько бы солнечных ударов в голову ни получал аль-Хайтам, его солнце так и будет затухать каждый раз, когда огня недостаточно. Аль-Хайтам всё же не носит Глаз Бога Пиро Архонта.       А солнце не хочет излучать свет само — хотя так не работают законы природы. Звёздам не прислуживают поданные, дарящие тепло. Это звёзды греют людские руки.       Но Кавех не звезда. Ему необходим слуга, который отдаст всю жизнь, лишь бы носить имя его огня — его света.       Аль-Хайтам мог бы. Только в его ладонях огонь боится ютиться — а если и появляется, то в виде маленькой искры. Солнцу не хватит её, чтобы воспламениться.       Кавех сам выбирает затухать, и аль-Хайтам не может его обвинять — кто он для звезды, если даже не управляет огнём?       Только и может, что сковывать ей руки, лишь бы она на себя их не наложила.       А Кавех же может. Е Лань права. Особенно в таком состоянии, когда воздух электризуется и от злости, и от исходящей парами лихорадки.       Если дрогнет его рука, то в следующий раз в ней будет уже нож. Похуже того, который Кавех рисует.       Но аль-Хайтам же для него никто. Он не остановит его. Не переубедит, не перенаправит, не выкрикнет от бессилия — Кавех глух, и даже жестовый язык будет ни к чему, потому что кроме огня Кавех не знает других языков.       Может ли аль-Хайтам сделать для звезды хоть что-то, когда нет надежды на свет? В прошлый раз, когда он обрадовал Кавеха, тот не был в стрессе. Его перманентная меланхолия не сравнится с изматывающим боем с собственной совестью, со своими воспоминаниями.       Когда он разбил зеркало, Кавех не прятал эмоции — выплёскивал весь гнев, и ненависть, и разочарование, и ужас, и страх. Устав, он мог лишь отбиваться в руках аль-Хайтама и смешно спорить с пустотой.       А сейчас — Кавех в худшем состоянии. Стараясь играть роль всемогущего главного героя, он прижимает маску к лицу, лишь бы не оторвали, лишь бы не раскрыли, что он на самом деле — слаб.       Аль-Хайтаму только и остаётся, что наблюдать за его неправдоподобной актёрской игрой.       …Но понаблюдать за ним — идея неплохая.       Е Лань отказалась проведать Кавеха, а аль-Хайтам может себе это позволить с лёгкостью, протянув билет нелюбимого, но постоянного клиента мастерской архитектора.       Ведь тот может злиться на него сколько угодно, только отрицать не найдёт аргументов — Кавех привык к аль-Хайтаму.       Если аль-Хайтам просто убедится, что рука Кавеха не дрогнула, этого будет достаточно. Главное, чтобы он был живым, а живущем радостно или печально — вопрос последний, хоть и не маловажный.       Аль-Хайтам отодвигается от полок, расслабляя руки. Даже не хочет смотреть на Е Лань — её подозрительное выражение лица не смывается. Она надевает маску так, что та впивается ей в кожу.       Он идёт по коридору с волнением уже в десятый раз за последние дни. Кажется, его руки сами скоро начнут дрожать непроизвольно: от количества поглощённых эмоций, которые аль-Хайтам никогда не выпускает. Пора вернуться к дневниковым записям — только получше их спрятать от зорких глаз соседа и изобрести собственный язык для письма.       Аль-Хайтам просто отвлекается: не хочет думать о том, что увидит. Или какую картину для своей галереи приобретёт на этот раз — она точно будет мрачной в любом исходе.       Из комнаты не слышно ничего — ни сладкой песни, ни тихой ругани. Дверь открыта наполовину. Аль-Хайтама уже ничего не остановит — он готов ломать замки.       Идёт неспешно — чтобы не спугнуть, как боязливого лисёнка, затерянного в песках. Толкает дверь своевольно, но мягко, лишь бы поменьше обратить на себя внимания и не отвлечь -       Взгляд падает на Кавеха сразу.       На его руки, которые не дрожат.       Трясутся.       Он сидит на полу так же, как и после возвращения домой. Так же остаётся актёром погорелого театра, только в руках новый реквизит — заточенный грифель.       Улыбка такая же фальшивая. Только взгляд отражает настоящие эмоции, как собранное из осколков зеркало, где из трещин льётся клей.       Льётся неслышно — без всхлипов и вздохов. Губы поджаты. Грудь вздымается часто-часто. Дрожь крупно проходит по телу, как неконтролируемый ток.       На странице альбома что-то нарисовано, зачёркнуто, стёрто — зарисовки не представляют собой ничего, кроме хаотичных линий, таких же бестолковых, как и теперь желание Кавеха вообще взяться за грифель.       В осколках зеркал отражается не страх — ужас, беспомощность, шок, тревога, крик, который почему-то не срывается с чужих губ.       Руки трясутся, и Кавех не отрывает от них взгляда. Дышит сбивчиво — словно не дышит вовсе. Будто скоро умрёт и знает об этом.       Будто сейчас должен прогреметь тот крик, который распирает грудь.       Сейчас. Через три секунды.       Три.       Два.       Один.       — Кавех!       Аль-Хайтам никогда так громко его не звал. Никогда так громко не говорил. Ни одно слово.       Он сам бросается к Кавеху, и в его движениях нет того же контроля, как в ночь разбития зеркала, как в ночь признания в таверне — на пару мгновений аль-Хайтам не предсказывает варианты будущего, не строит планы.       На пару секунд он, ослеплённый, видит только картину. Только солнце, ударившее его лучом. На пару секунд в его голове звучит только чужое имя, повторяющееся из раза в раз.       Кавех поднимает на него взгляд, который нисколько не изменяется: такой же разбитый, потерянный, запечатлевший последний испуг перед смертью.       Рука с грифелем так и трясётся, еле сжимая основание.       — Аль-Хайтам… — лепечет с придыханием он, скрывая плач, как может. — Отойди…       Кавех, как подросток, всегда выражает протест всеми способами: от острых, как инструмент между пальцами, взглядов до грязных, как подушечки, слов.       Только слёзы дрожат. И пальцы трясутся.       Какой же Кавех идиот.       — Сейчас же брось грифель, — аль-Хайтам, не слыша себя, говорит сквозь зубы. — Кавех.       — Я не… Сейчас это закончится, сейчас, только нужно подождать, это за…       Аль-Хайтам не выдерживает.       Смахивает альбом с колен, который со стуком падает на пол.       Цепляется за пальцы, вырывая из рук грифель и кидая его в сторону.       — Аль-Хайтам! — выдыхает Кавех в истерике, закрывая глаза.       Аль-Хайтам не слушает его.       — Смотри на меня, — просит он, часто дыша, — Кавех, посмотри на меня.       Берёт вторую руку в свою. Хватается за запястья.       Его руки дрожат вместе с ладонями Кавеха заодно.       — Кавех, — говорит он чуть мягче.       Глаза не открываются. Кавех начинает плакать громкими всхлипами.       Маска сорвана.       — Кавех, — шёпот.       Захваченные ладони пытаются сжаться в кулаки и разжимаются снова, не способные ни ударить, ни препятствовать.       Аль-Хайтам дышит. Сам успокаивается, чтобы не ослабеть — не выпустить из своих рук.       — Кавех, — просит он ещё нежнее и добавляет легче:       — Пожалуйста.       Глаза открываются.       Неизменившийся взгляд испуганного зверя ударяет аль-Хайтама сильнее, чем любой электрический разряд, который Кавех посылал, чтобы убить.       Убил. Прямо сейчас убивает мучительно и верно, пока его руки трясутся так, будто он неизлечимо болен.       Как будто вся его молодость давно прошла мимо, протекла, как озорной ручеёк, и Кавех — умирающий старик.       Слёзы смачивают бинты, пока он хлюпает носом и глубоко дышит, давясь и кашляя от горечи.       А аль-Хайтам вдруг понимает, что не представляет, что делать дальше.       Ругать его?       Кавех, никому не нужны твои страдания. Зачем ты взялся за грифель, если прекрасно понимаешь, что не можешь рисовать? У героя — примера для подражания — не будут так трястись руки при свершении подвига.       Аль-Хайтам понимает намерения Кавеха так, как тот не понимает их сам. Чувство стыда снова запело в нём, когда Е Лань сказала, что приехала из самого Ли Юэ ради раскрытия дела. Кавеху просто хотелось загладить неизвестную ни для кого вину, «заплатить» за безвозмездную помощь, чтобы не терзать себя когтями по ночам.       Он бы вёл себя так же, если бы аль-Хайтам позволил ему жить дома бесплатно, — придушил бы себя своим же стыдом.       Аль-Хайтам же знает его. Мог предугадать, до чего Кавех себя доведёт.       Он был убеждён, что его рука дрогнет.       Но оставался с Е Лань, позволяя Кавеху уйти убить себя.       Кавех — взрослый человек с душой ребёнка. Сейчас он не умеет принимать здравые решения.       А задача телохранителя — телохранителя подростка — не только защищать от внешних угроз, но и от навязчивых мыслей. Держать его за руки, чтобы ни в коем случае тот не взялся за нож.       А аль-Хайтам позволил. Ослеплён был не его светом, а своей обидой. Так разозлился, что Кавех не слушает его, что совсем забыл о том, что тот не слушал его никогда, но —       В прошлом они всё равно находили пути спасения — пути, безопасные для рук Кавеха.       А что сейчас? Чего аль-Хайтам ожидал? Что Кавех не сойдёт с ума? Постоит за себя?       Какой же аль-Хайтам идиот.       Кавех не успокаивается. Дрожит всем телом, только плачет бесшумно, будто голосовые связки порвались к Бездне.       Ругать его нет смысла. Как и убеждать в неправоте.       Поэтому аль-Хайтам шепчет непривычно осторожно, боясь разбить зеркало навсегда:       — Я здесь.       И замолкает. Большего не нужно. Кавех просто должен почувствовать, что он не один.       Они проходили через его истерики. В тот день, когда Кавех пил бокал за бокалом в таверне и аромат вина исходил не от стойки, а от его лица, аль-Хайтам подошёл к нему, потому что в первую очередь отлично понимал, что Кавеху нужен собеседник — нужен человек. Человек — и всё. Простое присутствие. Минимальная потребность.       Это ничего не исправит, потому что изменят человека только разговоры.       Но спокойствие вполне способно вернуться в затерявшуюся во мраке душу, если кто-то возьмёт её за руку.       Аль-Хайтам держит Кавеха за руки. Смотрит на них, пока слушает, как чужое дыхание становится ровнее.       Так вот, какие они наощупь.       Пусть они с Кавехом касались друг друга невзначай, не заостряя на этом внимания, аль-Хайтам никогда не держал чужие руки так крепко.       Красивые ладони, словно выполненные из белого железа преданным искусству скульптором. С тонкой кожей, грубой и серой на пальцах, с едва видными ямочками на суставах. Линиями жизни, нечёткими, но плавными — как нарисованными прилежным художником без лишних штрихов. Полумесяцами ногтей, оторванными и постриженными. С пальцами, как распустившимся лепестками падисары, бледные кончики которой трясутся на ветру.       Но Кавех не падисара. Он цветок скорби с опущенной головой.       Растущий в пустыне, плачущий, пока ветер играет с его кровавыми побегами.       Не сломленный жестокостью жары и песка и поникший от бессилия.       Не сильный — хрупкий, как капля слезы.       Руки Кавеха создали столько шедевров, воплотили в реальность то, что остальные строят лишь в мире мечт, нарисовали картины и пробудили касаниями тонущих бедолаг. Руки, испытавшие на себе всё: от порезов до объятий, от нескончаемых часов работы до желанного отдыха.       Эти изящные руки архитектора — слабые.       Кавеху сложно это признать. Но вся его мощь и сила таятся в груди, в глазах, всегда выражающих эмоции на полной яркости, — только не в ладонях, уставших от мучений. Кавех хочет, чтобы они сжимались в кулаки, но они слишком нежны.       Его хрупкие руки не говорят о его собственной слабости: если бы Кавех не был упорным, несгибаемым и сильным, он бы попросту не выжил.       Только выставляя себя несокрушимым героем, он ошибается.       Кавех боится ошибаться и боится показать свою уязвимость. Боится, чтобы кто-то узнал, как сильно трясутся его руки.       Но аль-Хайтам видит. Держит.       И руки дрожат чуть меньше.       Как и плач постепенно стихает. Штиль приходит за разрушительным штормом.       — Я… — хрипло начинает Кавех, — я просто вспомнил, — всхлип, — и…       — Я знаю, — тихо отрезает аль-Хайтам, сжимая запястья сильнее. Только не хватает, чтобы Кавех снова заскулил.       — Я хотел как лучше, — выдох. — Я мог бы…       — Ты сделал всё, что мог.       И Кавех ничего не отвечает. Хлюпает носом ещё раз. Не спорит, не доказывает, что мог бы и нарисовать, и рассказать, и показать, и спасти мир, и себя, и людей. Никакой прежней уверенности в своём всесилии.       Это полезно — признать слабость.       Аль-Хайтам переводит взгляд с ладоней на глаза Кавеха.       Тот не смотрит на него — будто пытается укротить ладони силой мысли. В его глазах больше нет страха. Разочарование в себе, боль — но даже не безнадёжность. Словно он признаёт фатальную ошибку и наблюдает за неизбежными последствиями своих поступков.       Пальцы аль-Хайтама слегка разжимаются, но не отпускают. Поглаживают по едва заметным венам.       — Прости, аль-Хайтам.       Кавех поднимает взгляд.       Аль-Хайтаму кажется.       Но нет — стыд в глазах знакомый и очевидный, сгущающий алый цвет в красное марево.       Кавех только что извинился перед ним. Он так редко благодарил, хвалил, показывал хоть какие-то признаки симпатии, а теперь — попросил прощения, будто аль-Хайтам имеет для него значение.       И аль-Хайтам бы подразнил его, попросил бы произнести это сладкое слово ещё раз, потому что его капризный друг потерял бдительность — извинился перед тем, кого так искренне ненавидит.       Только его извинение не рассмешило. А — наконец — ударило в грудь электрическим шаром и заставило стыдиться.       — Тебе не за что извиняться, — аль-Хайтам вздыхает, прежде чем оголить нерв. — Это я должен попросить прощения.       Кавех округляет глаза, и кашель кажется его хохотом:       — За что?       — Я знал, в каком ты состоянии. Я мог бы остановить тебя, если бы был настойчивее.       Кавех ничего не отвечает. Устал сопротивляться.       Но потом — неожиданно усмехается:       — Я не думаю, что ты виноват, Хайтам, — Кавех легко мотает головой. — Хотя я крайне удивлён тем, что ты извиняешься передо мной.       В отличие от кое-кого, я умею признавать свою слабость.       Но аль-Хайтам не заявляет этого.       Сейчас не время.       — Случившегося не изменить, — подытоживает он, переводя взгляд на ладони. — Так что нет смысла зацикливаться на нём.       Руки медленно проглаживают дорожку вниз. Большие пальцы гуляют по внутренней стороне ладоней, порхая по мягкой коже. Кавеху полегчало — его можно не держать.       Но вдруг большие пальцы останавливают. Захватывают в плен чужих ладоней, в которых проснулась неведомая сила.       Пальцы больно сжимают, запрещая отойти. Кавех не отпускает его, словно боится, что аль-Хайтам исчезнет.       Когда аль-Хайтам смотрит Кавеху в глаза снова, то не видит ничего, кроме безмолвной мольбы, которую понимает без слов.       Останься.       Его пальцы обхватывают ладони Кавеха в ответ.       От стыда тот опускает голову, но аль-Хайтам так и сидит рядом с ним, держа за руки ещё крепче и сильнее, чтобы впредь они больше никогда не тряслись от страха.       И тогда аль-Хайтам осознаёт —       Его холодные руки нравятся солнцу.       Когда Кавех сжимает его пальцы, аль-Хайтам на мгновение чувствует себя полезным.       Если он не умеет касаться Кавеха словами, то будет касаться его ладонями.       Аль-Хайтам вспоминает, что они не одни. Е Лань наверняка пришла на их крики — он держал эту мысль у себя в голове с самого начала, просто не давал ей голоса.       Повернувшись к дверному проёму, он видит гостью — сосредоточенную, но нисколько не взволнованную. Её взгляд изучает Кавеха, будто он убитый, а она детектив.       — Вы в порядке, господин Кавех?       Тот вскидывает голову вверх в удивлении, поворачивая её к Е Лань, похоже, полностью забыв, что сегодня они принимали гостей.       — Святые Архонты, — бормочет он про себя, склонившись вбок, но не отпускает чужие руки. — Простите, я хотел как лучше, я…       — Всё хорошо, — Е Лань так же останавливает его, как аль-Хайтам. — Вы не обязаны рисовать кинжал, если это вызывает трудности. Мне будет достаточно его описания, а физические доказательства, я уверена, будут ещё найдены.       Кавех сглатывает, закрывая глаза. Стыд съедает его, разбирает на кусочки, и аль-Хайтам ничего не может с этим сделать.       Только сильнее сжимает ладони, напоминая о своём присутствии.       Касается.       — Я должен описать его? — переспрашивает он, обращаясь к Е Лань.       — Вам не будет сложно это сделать? Вы полностью успокоились?       Кавех задумывается, смотря сквозь силуэт в проходе. Аль-Хайтам не хочет раздражать его, а потому молчит, надеясь, что хотя бы в этот раз — после подобной паники — он образумится.       Через пару мгновений Кавех кивает небыстро, но уверенно:       — Да.       Е Лань кидает взгляд на их сплетённые руки и проходит в комнату, не зовя хозяев дома обратно в гостиную.       Кавех не сдвигается с места, и потому аль-Хайтам не встаёт с колен. Е Лань подмяв под себя мантию, усаживается рядом на пол.       — Присаживайтесь на мой стул! — восклицает Кавех, в ужасе от того, как они обращаются с гостьей. — На полу грязно.       — Неважно, — тон Е Лань так и не меняется, спокойный, как гладь воды, и такой же безразличный. — Речь шла о кинжале.       Кавех нервно улыбается. Взгляд его бегает от Е Лань к аль-Хайтаму, от дверного проёма до рабочего стола.       В итоге он опускает голову, будто пытается сконцентрироваться на одной точке — на сплетённых руках.       Глаза его не выражают ни стыда, ни горечи — они пусты, как тогда, когда он вернулся домой.       — Я не помню точно, — предупреждает он, — не то чтобы я был в трезвом состоянии, чтобы рассмотреть каждую деталь. Но кинжал обладал некоторыми особенностями, потому я запомнил их. Он был сделан из светлого металла, сам был размером, наверное, больше, чем с раскрытую ладонь. Его рукоять едва была украшена — если на ней и были какие-то мелкие узоры, то я их не заметил, простите. Выгравированные линии, вот и всё. Но лезвие — вот что выделялось. Это был бы обычный кинжал, и думаю, что он таковым и выглядел издалека. Но вблизи —       Его пальцы сильнее хватаются за ладони аль-Хайтама.       — Я мог разглядеть там узор. Увидел бы я его в другой ситуации, я бы восхитился, — Кавех издаёт нервный смешок. — Несколько сплетённых между собой цветов с каждой стороны лезвия. Очень тонкая работа.       Е Лань одобрительно кивает, выслушивая монолог с закрытыми глазами.       Аль-Хайтам хотел бы вставить своё слово, заметить Кавеху, что тот мог бы упомянуть только эту деталь, чего, скорее всего, было бы уже достаточно.       Но Кавех — такой, какой он есть. Всегда переусердствует.       — Нож был абсолютно чистым. И очень тонким. По ощущениям, — он замедляется, — действительно острым.       Кавех останавливается, будто продумывает новую реплику или ему нечего добавить.       — Этого достаточно? — слегка дрожащим голосом задаёт он вопрос.       Аль-Хайтам гладит кончиками пальцев тыльную сторону его ладоней.       — Да, — Е Лань распахивает глаза и наклоняется ближе. — Вы весьма точно описали кинжал. Этого вполне достаточно, не нужно рисунка.       Кавех с облегчением выдыхает. На его губы — мираж — будто на долю мгновения приземляется улыбка.       Руки аль-Хайтама чуть сами не сжимают его ладони до синяков.       — Только если, — Е Лань щурится, — насчёт узора на лезвии. Вы можете нарисовать только его?       Кавех болезненно хмурит брови:       — Только узор?.. — он повторяет не для Е Лань — для себя.       Лишь тогда аль-Хайтам решает вступить в разговор:       — Рассчитай свои силы.       Кавех поворачивает взгляд на аль-Хайтама на секунду. В его глазах нет испуга — кажется, будто он погружается в опыт прошлого, — лишь сомнение.       Каким бы он ни был упрямым, Кавех умён. Он может делать выводы из своих поступков.       — Я попробую.       Аль-Хайтам вздыхает. Надеется, что это решение выверенное.       Но потом Кавех улыбается ещё раз.       Не искусственно, не ради образа главного героя легенды о всемогущем маге.       По-настоящему, изнурённо, искренне.       И тогда аль-Хайтам верит, что в этот раз Кавех подумал перед тем, как действовать.       Наконец-то — спустя столько лет — послушал его.       Кавех ослабляет хватку на руках, и аль-Хайтам отпускает его, как мать впервые ставит ребёнка на ноги.       Ладони больше не трясутся и даже не дрожат.       — Только я, — Кавех вдыхает воздух сквозь зубы, — не уверен, куда делся грифель.       Он берёт в руки отброшенный альбом, но маленький кусок грифеля, так смело кинутый в неизвестном направлении, найти вряд ли уже возможно.       Аль-Хайтам осматривается по сторонам и не видит серого невзрачного кусочка.       С какой яростью он отбросил. Сам теперь не понимает. И не помнит.       — Я не думаю, что мы найдём его, — аль-Хайтам встаёт с колен, которые слегка затекли. — Скажи, где взять новый.       Кавех поворачивает к нему голову с удивлением. Будто аль-Хайтам впервые предлагает помощь.       Или Кавех впервые её осознаёт.       — На столе, — не отрывая взгляда от его лица, указывает он. — Ты увидишь.       Аль-Хайтам, сделав несколько небольших шагов, хватает кусочек грифеля с подставки у рабочего стола, который непривычно пустует. На нём лежат только приборы архитектора, в которых на данный момент нет никакого смысла.       Е Лань наблюдает за ними с улыбкой, словно получает от этого удовольствие. Аль-Хайтам не слишком горит желанием заговорить с ней снова, зная, что она опять будет смотреть на него, как на зверя в ловушке.       Он протягивает грифель вниз к Кавеху. Тот, соприкоснувшись пальцами снова, кивает несколько раз в знак благодарности.       Уже неплохо.       Аль-Хайтам не решает присаживаться рядом, чтобы не слишком нервировать своим вниманием. Кавеху и так придётся рисовать при незнакомке, а аль-Хайтам если и не смущает его в процессе работы, то может невольно раздражать. Поэтому он наблюдает за художником сверху, готовясь снова схватиться за руки, если история повторится.       — Мне даже не нужен узор, — вдруг поправляет Е Лань. — Вы хорошо помните сами цветы?       Кавех хмыкает:       — Я предполагаю… Что я рассмотрел их достаточно неплохо.       — Тогда нарисуйте только цветок, — просит Е Лань убедительно. — Этого будет достаточно.       Последняя фраза должна была сильно успокоить Кавеха. Он поворачивает голову к прежнему листу. Его пальцы машинально вертят между собой грифель. Конечно, он слегка нервничает.       Но аль-Хайтам — мало во что веря на самом деле — по-настоящему верит в него.       Только терять бдительности нельзя. Он, не отрываясь, наблюдает за тем, как Кавех готовится к работе.       И тот наконец-то начинает рисовать.       Аль-Хайтам не видит самого листа — только Кавеха, старающегося, не отвлекающегося ни на что, кроме рисунка. Его рука ведёт по странице медленно, рисуя будто полукруги. Поднимается и продолжает линию, пока большой палец стирает недочёты.       Ладони не дрожат. Возможно, потому, что цветок не кинжал. Не концы лепестков оставили на лице шрамы.       Иногда Кавех щурится. Иногда — цокает языком.       Конечно, он красив, когда рисует, — аль-Хайтам понял это уже очень давно. Человек, создающий искусство, может не являться им на самом деле.       Но если он гений, то и сам — произведение мастера.       А Кавех — гений. В другом направлении, с другим поведением. Но умнейший юноша.       Только ему в жизни аль-Хайтама удаётся носить имя и гения, и идиота одновременно. Кавех — настоящее чудо наяву.       — Я думаю, что закончил.       Слова звучат неожиданно. Кавех нарисовал быстро, только неуверенно об этом заявил, так и не отрывая взгляда от получившегося наброска.       — Можно посмотреть? — осторожно спрашивает Е Лань, протягивая вперёд одну ладонь.       Кавех оглядывает страницу альбома ещё раз. На секунду в глазах ютится сомнение.       — Я надеюсь… — заключает он, — что этого достаточно.       Взяв альбом в обе руки, он отдаёт его Е Лань и обхватывает колени.       Будто боится вердикта нового клиента.       — Я не Ваш новый клиент, господин Кавех, — ласково усмехается Е Лань. — Я не буду оценивать Ваше мастерство, не мне о нём судить.       Всё же таинственная гостья — неоднозначный, но умный человек, раз она так тонко чувствует чужую душу, словно читает мысли. Аль-Хайтам доволен сказанной ей вслух фразой.       Может, хотя бы её Кавех будет слушать чуть чаще.       Аль-Хайтам подходит к Е Лань, которая принялась за изучение рисунка.       На странице изображён цветок с пятью лепестками. Каждый из них прорезает тонкая линия, а в сердцевине Кавех жирно отметил две тычинки, выглядывающих изнутри.       — Вы так хорошо запомнили цветок, — Е Лань одновременно удивляется и хвалит его.       — Цветки были крупно выгравированы на лезвии, — объясняется Кавех, пожимая плечами. Ему сложно принимать комплименты.       — А сколько их было с каждой стороны?       — По три.       — Три? Вы уверены?       — Да.       Е Лань опускает альбом на свои колени и поднимает голову вверх, смотря на аль-Хайтама.       Пусть она ничего не говорит, её уверенный взгляд выражает всё без лишних слов.       Её предположение оказалось верным.       Это кинжал господина И Шу.       — Хорошо, господин Кавех, — улыбается она, повернувшись к собеседнику. — Думаю, я знаю, кем являлся господин Критрим.       Но в глазах Кавеха не появляется ни облегчения, ни радости. Кажется, будто они становятся ещё печальнее, чем раньше.       — Это господин И Шу?       Е Лань кивает.       Кавех вздыхает. Закрывает глаза, откидывается головой назад, упираясь в деревянное изножье кровати. Как побеждённый герой, у которого не осталось ничего, кроме рук и собственного проигрыша.       — Вы ожидали, что это он? — Е Лань тоже замечает его состояние.       Тот смеётся:       — Я не могу поверить, что это он, — разомкнув веки, Кавех устремляет измученный взгляд на рабочий стол. — Я считал, что он простил меня. Значит, я ошибался.       Е Лань вопросительно возвращает взгляд на аль-Хайтама — тот чувствует это. Но он не одаривает её своим вниманием в ответ.       Все его мысли и все его чувства принадлежат Кавеху.       И новой истории, которую тот собирается рассказать.