Красивый мальчик

      Аль-Хайтам спал четыре часа.       Он успел убрать комнату Кавеха, решить, что будет делать утром, а потом заснул на диване. Его никто не будил, и сам он встал неожиданно рано, но воспользовался этим и отправился в таверну Ламбада, как раз вернувшись вовремя — до того, как Кавех проснётся.       Аль-Хайтам предполагал, что Кавех будет спать долго. Не он ли был главным свидетелем всех его пьянок? И во времена Академии по поводу успешной сдачи экзамена, и после, в горький период его жизни, и сейчас, когда его свиток со всеми винными счетами мог бы достигнуть пола. Аль-Хайтам вытаскивал его из таверн, укладывал спать — редко, но отрицать данное — глупо. И, конечно, именно он по утрам встречал недовольную морду Кавеха, который одаривал его сонным взглядом, парой болезненных стонов и нытьём.       Сейчас — аль-Хайтам знает — Кавех не скажет ни слова. Он понял, что его сосед, как зеркало своему прошлому, отражает все лучи, которые ранее посылал.       Раньше казалось, что именно они с аль-Хайтамом — зеркала друг для друга, именно они — контрастные цвета.       Белоснежный свет Кавеха сменился пепельно-серым.       Аль-Хайтам ожидает, как тот встанет, придёт в гостиную — а может, и вовсе здесь не заявится, но будет тих, неуклюж и незаметен, напоминая даже не разрушенную в осколках колонну, а её угловатую тень.       Аль-Хайтам борется с воспоминанием о том, каким был Кавех пьяным до этого: даже здесь он изменился. Аль-Хайтам не мог думать об этом вчера — он не мог думать ни о чём, кроме кровавой картины перед глазами — и только сейчас, замерев на мгновение, видит перед собой плавно приближающийся призрак прошлого. Кавех забывал обо всех обидах, если хорошо выпил и отпустил руку гнева, а потому подходил к аль-Хайтаму и хотел — то больше вина, то какого-то танца, то его внимания, то узнать, что он читает, но чаще всего — лишь подразнить в ответ на все знакомые замечания. От него исходил аромат алкоголя облаком дыма, которым аль-Хайтам мог закашляться. Кавех был приставучим, бесстрашным, иногда — безумно гневным, и его ор сопровождался оркестром из рваной бумаги и опрокинутых на пол бокалов.       Аль-Хайтам видел его абсолютно разным: и требующим извинений, и плачущим, и обвиняющим, и винящим себя, и расстроенным, и ликующе-радостным, и заигрывающим — только убитым не видел. Вчера — узрел.       И лучше, чтобы Кавех приставал к нему и мешал ему отдыхать, нежели бы плакал на полу в окружении ошмётков.       Аль-Хайтам никогда не думал, что ему будет больно смотреть на бедного, жалкого человека. Но вот он — Кавех, его исключение во всём. Аль-Хайтам никогда бы ни с кем не делил дом. Никогда бы не убирал чужую комнату.       Никогда бы не выслушивал пьяные разговоры.       Но стоит взглянуть на Кавеха, и остаться каждый раз — хочется. Даже когда тот обещает разорвать книгу в клочья.       Это ли он испытывал, когда говорил, что к боли привыкаешь? Что ты хочешь, чтобы было больно? Ты считаешь, что заслуживаешь её?       Аль-Хайтам не заслуживает одной боли определённо — боли видеть Кавеха на грани того, чтобы погаснуть навсегда.       А потому он делает всё, чтобы не страдать.       Потому что только некоторые страдания заставляют остаться.       Звучит скрип двери. Аль-Хайтам сидит с чашкой кофе, ожидая хоть чего-то, он достаточно умён, чтобы просчитать каждый вариант событий. Единственный раз, когда он ошибся, — когда Кавех вернулся домой в бинтах — хаос предугадать невозможно.       Аль-Хайтам чувствует сонливость, но закрывает глаза лишь на секунду: так не хочет пропустить даже малый отблеск силуэта в коридоре, если его появление может изменить всё.       Его соседу открыто два направления: либо уйти к себе, либо встретиться с аль-Хайтамом лицом к лицу.       Кавех тихой поступью — чуть ли ни на цыпочках — всё же открывает дверь своей комнаты.       Но ему хватает нескольких секунд, чтобы нелепо вбежать в гостиную — с изумлённым взглядом и опущенными руками.       Как и ожидал аль-Хайтам.       — Ты убрался в моей комнате?       Кавех обмотал себя бинтами, а его ноги, конечно, не зажили: он пришёл сюда вприпрыжку и еле стоит, опираясь на внешнюю сторону стопы.       Немыслимый дурак.       Однако он выглядит лучше, чем прошлым вечером: сейчас напоминает себя, усталого — а не живого мертвеца. Хотя, возможно, так кажется лишь потому, что раны скрыты и нет слёз на глазах, и Кавех не кричит, унижая каждую грань своей души.       — Да.       — Ты подготовил комнату для нового жильца?!       — Нет. Я не собираюсь тебя выгонять.       Аль-Хайтам смотрит на него, на мятую рубашку, на кончики светлых прядей у плеч: Кавех же так давно не заплетал себя, а это была часть его утренней рутины. Он держал красные заколки зубами и вслепую делал косичку, пока возился по дому перед пьющим кофе аль-Хайтамом: вот их обычные роли. Кавех — суетится, аль-Хайтам — наблюдает.       А сейчас они оба — молчаливые наблюдатели. Что им остаётся, кроме того, как рассматривать друг друга? Взгляд Кавеха опаляет, пугает, но аль-Хайтам закрывает глаза, чтобы спрятаться от помрачневшего солнца хоть на мгновение.       — Садись. Пора завтракать.       Кавех так и продолжает стоять, даже не бросая взгляд на стол. Аль-Хайтам знает, что он ещё долго не согласится сдаться, будет воспринимать боль как то, что заслуживает, и убедить его в обратном непросто — по-настоящему глупо. Вот он, узнаваемый, упрямый, страдающий, со слезами сжимающий кулаки.       Даже сильный — в его собственном понимании.       — Объясни, что происходит, — шепчет Кавех, как в начале новой ссоры.       Однако, сколько бы он ни притворялся, что ему не больно, только аль-Хайтам видит его насквозь. Видит, когда он лжёт клиентам и когда его улыбка искусственна. Аль-Хайтам ненавидит, когда Кавех играет роль идеального, фальшивого украшения, которое согласится на любое мучение, лишь бы его оценили по праву достаточным количеством моры. Хотя это происходит редко. Когда Кавех недоволен, он злится открыто.       Улыбается наигранно он только клиентам, которым хочет понравиться из последних сил, которым хочет показаться сильным, а потом — он бросает их чертежи из окна, посылает их в Бездну, идёт в таверну и возвращается —       Приставучим.       Но, даже когда Кавех выливает горячий поток слов, он искренен. Кавех красив, когда искренен.       И отвратителен, когда притворяется, что в порядке — когда лжёт.       Аль-Хайтам встаёт, подходя к Кавеху быстрыми шагами.       Тот, судя по округлившимся глазам, догадывается о его намерениях.       — Не надо мне помогать! Отстань!       Но Кавех ругается с запозданием, потому что аль-Хайтам снова хватает его на руки, крепко прижав к себе, чтобы не пинался.       — Хайтам!       Он поворачивается к зелёным подушкам.       Кавех по привычке закрывает ладонями своё лицо, хотя его и так еле видно, угрюмо хрипит, пока его несут вперёд.       Когда они усаживаются на диване, Кавех тотчас же выпутывается из чужих рук, далеко отодвигаясь от аль-Хайтама, и скрючивается, обняв свои колени.       Открытым остаётся только раздражённый, растерянный взгляд.       И опять они — два одиноких наблюдателя в пустом пространстве, где кроме них двоих ничего не существует: ни книг, ни кофе, ни завтрака. Только два изучающих взгляда.       В груди сердце еле стучит, пока Кавех смотрит на аль-Хайтама, как пойманный в клетку зверь с жалостью невинной жертвы безмолвно просит охотника отпустить его.       — Успокоился?       Кавех не отвечает. Аль-Хайтам не обвиняет его.       Ему хотелось бы верить, что это прежний способ выражения протеста, что Кавех пытается защититься в их новом споре с полной готовностью противостоять.       Но Кавех отталкивает от себя аль-Хайтама не потому, что возвращается.       Он не умеет принимать заботу.       И злится он по этому же поводу, как и игнорирует свою боль.       Кавех — в глубине своей щедрой души, откликающейся на любой зов, — не умеет принимать чужую любовь и доброту, как бы ни хотел изображать из себя счастливого человека, чувствующего жизнь. Лечение для него всегда приносит больше боли, чем сам её источник. Об этом известно немногим, кажется, только аль-Хайтаму. Все знают о другом: о скандале с Алькасар-сараем — только аль-Хайтам видел Кавеха без маски — убитого своими же идеалами. Видел, как он утверждал, что заслуживает и убытки, и наказания, и всего следующего горя. Кавеху было легче принять мучения, нежели позволить кому-то простить его.       Он всегда вещал о своей гордости, а потом винил себя, уходя в таверну.       И, как только ему предлагали выплыть со дна, он отказывался, соглашаясь утонуть сильным, нежели выплыть — слабым.       Кавех так хочет до сих пор казаться непобедимым, грозно смотря на аль-Хайтама. Он никогда не позволяет слабостям вырваться наружу.       Только аль-Хайтам видел разбегающиеся вокруг него страхи столь часто, что ему нечего бояться.       Он помнит, как Кавех отнекивался от его предложения жить вместе и искал в этом подвох. Помнит его озадаченный взгляд, будто Кавех действительно думал, что аль-Хайтам оставит его бездомным и пьяным, разбитым.       Теперь аль-Хайтам уверен: он так не думал — он считал, что не достоин иного.       Кавех для него недоступная, но всё же досконально изученная картина.       — Позавтракай, тебе нужно мясо, так быстрее заживут раны, — аль-Хайтам кивает на стол. — Я попросил Ламбада доставлять тебе обед каждый будний день. На выходных разберёмся сами.       Кавех не притрагивается к тарелке:       — У меня нет денег, чтобы оплачивать счета.       — Я буду их оплачивать.       Он закатывает глаза:       — Аль-Хайтам, не шути так…       — Я не шучу, я буду оплачивать все твои счета.       И только тогда Кавех перестаёт сопротивляться. В ступоре поворачивает шокированный взгляд к аль-Хайтаму:       — Ты… что?       Звучит как сказка для них обоих. Аль-Хайтам долго думал — нет, на деле, ему хватило пары минут, чтобы решиться окончательно — о том, что это единственный выход, чтобы заставить Кавеха вернуться. Иначе — он разобьёт не только зеркало, но и стаканы, и свою душу, и разум аль-Хайтама — вдребезги.       — Ты находишься не в том положении, чтобы нормально обеспечивать себя, — аль-Хайтам говорит так, как обычно, уверенный в своей правоте, словно они начали новый спор об истории или структуре общества. — Ты не можешь закончить чертежи, сам жаловался на это вчера.       — То, что я не закончил это вчера, не значит, что я не закончу это позже, — шипит Кавех, перебивая. — Я могу себя обеспечить.       — А ты получаешь удовольствие от работы?       Кавех отворачивает голову — не может признать, что нуждается в помощи, потому что никогда её не просил, потому что единственный, кто может её предоставить, — названный им враг. Именно Кавех заключил в Академии, что они больше не друзья.       В глазах же аль-Хайтама Кавех всегда был зеркалом: черты ума, упрямства остаются, только цели повёрнуты в другую сторону и силуэт машет рукой и улыбается.       А сейчас Кавех — чёрствый, холодный.       Это не зеркало, это неумело слепленная копия аль-Хайтама. Только ни капли гордости нет ни в образе, ни во взгляде.       — Если я буду больше работать, я начну получать от этого удовольствие.       — Нет, ты привыкнешь к тому, что ты перестанешь его получать, Кавех.       — Какое тебе вообще дело… — Кавех так хочет изловчиться, чтобы не позволить кому-то платить за себя, но поздно: он пересёк черту. — Хайтам, признайся, тебе пообещали вознаграждение за уход за мной?       Аль-Хайтам неслышно ухмыляется.       Знал бы Кавех об истинных причинах, никогда бы не поверил. Он же до сих пор считает, что и аль-Хайтам называет его врагом среди своих новых знакомых.       А аль-Хайтам зовёт его просто по имени. Глухое «к», долгое «а», мягкое «вь», лёгкое, как чужое пёрышко в волосах, «э», как начало бесконечного эха в пещерах лабиринта. Его имя аль-Хайтам произносит медленно, перекатывая каждую букву на языке. Не ему ли знать о том, как бывает приятно заговорить на том языке, на котором общались мертвецы, чей облик запечатлён вечно чёрным или вечно белым? Заговорить на утерянном языке и ощутить песок времени, утекающий сквозь пальцы — вот она, история, которую можно прочувствовать, вдохнуть. Имя Кавеха было словно украдено из иного языка: оно выделяется в каждой фразе, аль-Хайтам слышит это, слышит, как ранимо слово, и ни одно другое не обладает той же невесомостью, что и это — аль-Хайтам знает двадцать языков, чтобы быть в этом уверенным.       Имя Кавеха так же легко сломать, как и его самого, только оно всё равно будет возникать в каждом предложении — в любой мысли аль-Хайтама.       Так и сейчас Кавех выглядит жалко, но аль-Хайтам не способен оторвать от него взгляда, зная, что, отвернувшись, увидит его образ снова.       Это и есть причина. Только Кавеху её не понять.       — Да, и обещали, что не будут повышать в должности, — отшучивается аль-Хайтам с фырканьем.       Это срабатывает: Кавех недоуменно хмурится в ожидании, как делает это каждый раз, когда не собирается перебивать.       — Я готов за тебя оплачивать все счета, если ты перестанешь работать, — продолжает аль-Хайтам. — Я опираюсь только на твои слова, и ты сам вчера говорил, что не способен заниматься чертежами. Однако не мне тебе указывать. Если хочешь — продолжай. Но подумай, есть ли в этом смысл.       Кавех опускает взгляд.       — Пока тебе не станет лучше, ты не сможешь нормально работать. Не наоборот, Кавех. Решай сам, что делать дальше, но тебе нет смысла работать ради денег, если я буду тебя обеспечивать. А ради удовольствия? Я не думаю, что ты в последнее время наслаждался прелестями своей профессии.       Кавех подвигает к себе колени ещё ближе — стыдится.       — Я взял новые бинты из Бирмастана и положил в твою комнату. Питанием, как я сказал, я тебя тоже обеспечу.       Аль-Хайтам чувствует: ещё чуть-чуть, и Кавех поверит ему, у него не остаётся выбора, кроме как согласиться.       — Обеспечивать себя в ближайшее время ты не сможешь, как бы ты ни старался, так что мой вариант единственный верный, и я прав, — подытоживает он.       Кавех молчит, бегая взглядом из стороны в сторону: его нервная привычка.       Аль-Хайтам не должен ставить его в уязвимое положение: но сейчас нельзя действовать по-иному. Кавех желает себе мучений — аль-Хайтам хочет его от них избавить.       Язвительная усмешка. Маленькие искорки в глазах загораются ненавистью:       — Только и думаешь, что о своей правоте.       Аль-Хайтам не ругает его.       Кавех отстаивает своё право умереть, а Аль-Хайтам — его право на жизнь.       Кавех нисколько не объективен, но, кажется, чем усерднее его в этом убеждать, тем острее он будет точить ножи, чтобы разрезать нежность — делать всё, чтобы о нём не заботились.       Они с Кавехом не поменялись спустя года. Аль-Хайтам — так же ранит его словами, Кавех — так же не может объяснить, что ему действительно нужно.       — Тебе придётся со мной согласиться.       — И что мне делать все дни, по-твоему, — Кавех слегка краснеет от гнева, — если ты запретил мне заниматься архитектурой?       — Разве я запрещал? — аль-Хайтам помнит свои слова точно и без ошибок. — Я не запретил. Вернёшься к творчеству, когда, как ты говоришь? Когда к тебе придёт муза. Повторяю: ты занимался этим в последнее время не только ради денег и отвлечения?       Кавех складывает руки на груди и отворачивается.       Ответ ясен.       — К тому же, я не накладываю никаких запретов, — аль-Хайтам не может не смотреть на недовольного Кавеха: в его закрытых глазах есть очарование. — Если хочешь творить — твори. Я не контролирую тебя, могу даже приходить позже из Академии, если слишком раздражаю своим присутствием.       Аль-Хайтам спланировал начать с малого: сначала позволить Кавеху самому взяться за проблемы, и, если это не сработает, начать действовать более решительно.       Иногда люди не способны позаботиться о себе, и за ними приходится следить: лишь для их блага. Аль-Хайтам бы мог самостоятельно написать всем заказчикам Кавеха, что у него отпуск, и заплатить посланнику с просьбой не возвращаться — но так Кавех навсегда перестанет ему доверять.       А Аль-Хайтаму важно, чтобы между ними осталась нить — даже самая тонкая, невидимая, незаметная.       Иначе Кавех никогда не поверит его словам и своему красивому отражению.       В этом главная проблема. Аль-Хайтам с лёгкостью может позаботиться о комфорте Кавеха, снабжать его едой, оплатить ему отпуск и следить за тем, чтобы он менял бинты. Но для его разрушенного до основания идеалиста причина для истерики не осколки на пыльном полу, а собственное отражение.       То, что никогда не имело значение для аль-Хайтама. Он много раз представлял, что бы делал, получив пять ран на лице — он бы их не получил, но в ином случае быстро бы вылечил себя и продолжил жить, не обращая внимания на брезгливость окружающих.       Это его и отличает от Кавеха. Аль-Хайтам не может прочувствовать то же, что и он, когда тот разбивает зеркало.       А потому и не способен дать совет.       Аль-Хайтам продумал всё — кроме этого. Как разрушить ту крепость, которую Кавех создал, чтобы навсегда погибнуть в её стенах?       Как повернуть его к зеркалу и доказать очевидный факт, который не аргументировать словами — единственный факт, который не объясним ни на одном языке?       — Не нужно.       Глухой голос разрезает воздух и мысли аль-Хайтама пополам кровавым шрамом.       Кавех открывает глаза.       — Возвращайся, как обычно.       Аль-Хайтам не понимает.       Кавех ненавидит его больше всего на свете и отказывается от свободного времени без надзора старого врага?       Он собирается спросить — зачем, но улавливает краем глаза меланхолию в чужом взгляде — предвестник плача.       Аль-Хайтам не наступает на черту.       Раньше бы он дошёл до истины, чтобы избавиться от сомнений, потому что поиск информации — смысл его жизни.       Вот только он так устал от слёз Кавеха, которыми наполнил бочонок терпения вчера вечером. Внутри зарождается гадкое чувство, царапающее стенки, стоит лишь представить солёные капли на своих пальцах, чьей причиной является он.       Аль-Хайтам устал от печали Кавеха. И впервые унимает пыл любопытства ради того, чтобы замедлить ритм сердца.       — Хорошо.       Кавех вздрагивает от неожиданности — похоже, тоже привык, что его сажают на стол и вскрывают со всеми внутренностями ради собственного интереса, несмотря на мучения. Он моментально сглатывает и кладёт голову на колени, сонно прикрывая глаза.       Аль-Хайтам удерживается, чтобы не поругать за то, что Кавех не поспал дольше. Он прямо сейчас взял бы его на руки и понёс обратно в свою комнату, но —       Между ними черта. Черта, от которой аль-Хайтам отошёл как можно дальше.       — Значит, ты согласен, — заключает он немного довольно — не может не радоваться своей победе, если отныне Кавех пойдёт на поправку.       Кавех стреляет в него огненными стрелами взгляда:       — Я буду рад остаться дома. Всё равно ты не убираешься, значит, этим буду заниматься я в твоё отсутствие.       Аль-Хайтам еле опускает поднявшиеся уголки губ.       Конечно, Кавех бы не принял безвозмездную заботу. Конечно, он бы не сказал аль-Хайтаму напрямую, что испытывает вину. Кавех не доверяет ему настолько сильно, чтобы начинать разговор об этом самому.       Аль-Хайтаму не нужно его слов, чтобы разглядеть в последней фразе ненавязчивое предложение восстановить баланс. Кавеху сложно принимать подарки: если ему что-то дают, он возвращает это в удвоенном количестве.       Да, от аль-Хайтама Кавех с большой радостью принимал бесплатное вино, подмигивая и победно крутя связку ключей на пальце.       Но не он ли потом в спешке устраивал генеральную уборку?       Отпуск за счёт другого — дорогое удовольствие. Аль-Хайтам уверен, что Кавех не остановится только на чистке дома, чтобы символично оплатить заботу.       И позволяет ему.       Если Кавех обретает спокойствие благодаря своим способам отвлечься от боли, то аль-Хайтам не препятствует. Лишь бы не ранил себя — ни глотками вина, ни острыми словами.       Жаль лишь, что переубедить его невозможно. Сказать, что забота аль-Хайтама может быть такой же безответной, как и вся любовь Кавеха к миру, который его искалечил.       — Договорились.       Кавех недоверчиво выглядывает на него, вздыхая. Никаких благодарностей не слышно.       Было бы странно, если поступок аль-Хайтама так быстро бы заставил Кавеха изменить отношение к нему. К тому, кто глубоко обидел его во времена Академии.       Аль-Хайтам тогда лишь констатировал факты, которые заставляли Кавеха выгореть. Он открыл ему правду, чтобы тот, окинув её взглядом, поменял себя.       Перестал быть мучеником.       Но Кавех — вечность.       Его не изменят кинутые в сторону камни — только брошенные в лицо ножи.       — Теперь можем позавтракать? — спрашивает аль-Хайтам, пододвигая тарелку к краю стола.       Кавех хмурится и ставит ноги на пол. Распахивает глаза шире, рассматривая стол с правильным питанием.       Он же хочет есть. Отказывается тоже потому, что не чувствует себя достойным.       Кавех неохотно протягивает руки к тарелке и берёт ложку.       Аль-Хайтам готовил мясное рагу сам, но не признается в этом: есть ли смысл? Кавех его не поблагодарит за это, а, скорее, откажется от завтрака и вряд ли примет обед, переспрашивая по сто раз, был ли он приготовлен аль-Хайтамом.       О некоторых вещах ему не стоит знать. Ни об истинном желании помочь, ни о том, что аль-Хайтам мог бы заботиться о нём намного больше, намного чаще.       Когда Кавех болел, аль-Хайтам еле ухаживал за ним так, как следовало бы, и не корил себя за эгоизм. Не винит себя и сейчас: тогда ему не хотелось о ком-то заботиться.       Но теперь аль-Хайтаму интересно. Интересно следить за тем, как Кавех ест вовремя, интересно даже убирать комнату, интересно ходить в Бирмастан за бинтами.       Кавеху станет лучше хотя бы физически. А морально —       Аль-Хайтам рискнёт найти решение к той проблеме, которая темна для него, как тусклый свет в красных глазах.

***

      Тишина в доме преобразовалась.       Раньше она несла за собой пустоту, которую невозможно было ничем заполнить, а потому напрягала, вызывала шум в голове.       С изменением уклада их жизни тишина стала иной — незнакомой для аль-Хайтама.       Он вставал, как обычно, по утрам завтракал один: к нему редко приходил Кавех, потому вторая тарелка оставалась полной. Аль-Хайтам работал, сидел в Доме Даэны, но возвращался домой не позже сумерек — как раз, чтобы поужинать пораньше. Кавех не встречал его с порога, они проводили время в разных комнатах, но собирались в гостиной для трапезы. Аль-Хайтам звал Кавеха на ужин, и они ели молча: шумный сосед, живший раньше в темпе бешено скачущей лошади и потому часто говоривший с набитым ртом, сейчас медленно пережёвывал каждый кусок, будто забыл, какой он на вкус. Кавех ел всё, что аль-Хайтам давал ему, без претензий: только взгляд его был убитый и потерянный.       Но было кое-что ещё.       После ужина Кавех оставался с аль-Хайтамом, пока тот читал. Он никак не мешал — лишь приносил с собой жёлтую тетрадку в твёрдой обложке и что-то рисовал.       Они сидели вместе часами.       Аль-Хайтам не спрашивал Кавеха — зачем. Кавех не делился ни одним словом.       Между ними будто возникало взаимопонимание — лживое, хитрое. По ощущениям — в этом доме его никогда не было.       Аль-Хайтам чувствовал тишину кожей: она пробиралась по венам, доходя до сердца. Тишина фальшивая, потому что вокруг на ниточках висело множество облачков со словами, не сказанными вслух. Облачка с вопросами — аль-Хайтама. Облачка с ответами — Кавеха.       Тишина была заполнена словами, которые не вырывались наружу: дом будто копировал хозяина, его душевную установку, потому что разум аль-Хайтама был так же одновременно прост и пуст, но его мучали образы, которые невозможно было пересказать.       Образ Кавеха — который сидит поодаль и концентрируется на рисунке. Сонными глазами он исследует своё новое произведение, старательно проводя карандашом по бумаге, кажется, даже высовывает язык, то стирая, то добавляя новые детали к картине, которую аль-Хайтам никогда не увидит.       В Кавехе, который не замечает мир вокруг, когда погружается в искусство, — есть неизвестное очарование. Он растворяется во всём, к чему прикасается: в людях, в ужасе и в чужой красоте.       Это глупо. Но аль-Хайтам не может оторвать от этой глупости глаз.       Кавех красив, когда рисует, пусть и лицо его перебинтовано и не видно лёгкой складочки между бровями, прядей, мешающих взору. Он поглощён тем, что делает, — это видно по сонному, но увлечённому, загоревшемуся взгляду.       Который тухнет, когда Кавех сминает бумагу и уходит из комнаты, даже не попрощавшись.       Было ли аль-Хайтаму интересно, что он рисует? Не особо. Он мог понять, почему Кавех вырывал листы из тетради: он был недоволен собой. Но творчество не обязывало его работать сейчас идеально, Кавех лишь не знал, чем ещё занять себя, кроме рисования и уборки по дому, которой он развлекался в одиночестве.       С каждым разом он выбрасывал свои наброски всё реже. Либо полностью возненавидел себя, либо сминал хрустящие бумажки в комнате.       Его спальня была чиста: аль-Хайтам окидывал её взглядом, пока Кавех принимал ванную. Он не переходил порог, лишь замечал такие детали, как пустой рабочий стол и свежее постельное бельё: этого было достаточно, чтобы поверить Кавеху. Конечно, он мог прятать чертежи под кроватью или в ящиках, как и бутылки вина, как и ножи…       Но между ними существовала черта, которую они оба перейти не могли.       Эта черта и пронизывала мысли тонкой нитью в тишине, пока они сидели рядом и притворялись, что всё в порядке.       Аль-Хайтам то смотрел на Кавеха — недолго, чтобы не вызвать лишних подозрений, то на документы перед собой — ни то, ни другое его не радовало.       Он днями искал любую информацию, которую мог откопать о господине Критриме. Читал архив, более того — даже разговаривал с некоторыми людьми, что никогда не любил. Замешанные в деле рассказывали ему о себе с такой неохотой, что более бы скромный человек извинился, но аль-Хайтаму нечего было заискивать: у людей сотни предрассудков, которые нисколько не похожи на настоящие сомнения и только ведут их дальше ко дну, дальше от истины.       Окружающие не сомневались — они были уверены, что аль-Хайтам — чужой человек.       Он единственный, кто хоть как-то заботится о Кавехе.       Поиски не закончились ничем новым. Аль-Хайтам мог теперь лишь с уверенностью подтвердить, что господин Критрим возник из ниоткуда и исчез в Бездну.       Это навело его на страшную, дергающую за кончики пальцев мысль, от которой сжимались кулаки так же крепко, как у разозлившегося Кавеха.       Скорее всего, господина Критрима никогда не существовало. Иначе бы Бригада Тридцати не закруглила поиски: ведь они связывались с другими регионами, и ни один не слышал о богаче в тёмно-зелёном тюрбане и с чёрной бородой. Господин Критрим — чей-то псевдоним.       Судя по тому, чем занимался незнакомец в Сумеру, его главной целью был заказ Кавеха. Он отдыхал, пил кофе, даже не покупал никаких сувениров — ждал чертежа.       А значит, человек, скрывающийся под именем Господина Критрима, приходил к Кавеху намеренно.       Пять ран на лице. Пять дней ожидания заказа.       Это была месть.       Кавех стал жертвой чей-то мести, и аль-Хайтам оцепенел, дойдя до этого вывода, хотя в жизни ничто не могло заставить его замереть на месте ни от удивления, ни от восхищения.       Кроме Кавеха в крови, конечно.       Аль-Хайтам был тем, кто мог больше всего его не любить — недовольство клиентов не сравнить с их сложными, полными оборванных фраз отношениями. Аль-Хайтам даже не ненавидел его — не понимал его, не умел оценить то, что ему нравится, мог подразнить, чтобы порадоваться его возмущению.       За шум в ночи он бы мстил только тем, что забрал бы «случайно» чужие ключи.       Аль-Хайтам был тем, кто знал Кавеха и яростным, и гнусным, и на грани, и за ней, именно ему Кавех пытался нанести больше всего ран, которые осели на коже чёрными линиями и легко смывались.       И Кавех, пусть и любил спорить, не мог назвать кого-то, кто заставлял его воспламеняться жарче, чем аль-Хайтам. Кавех прощал всех — кроме него.       Кавех любил людей, любил обидчиков и любил врагов — кроме аль-Хайтама.       Так… кто посмел нанести ему раны?       В этом преступлении отсутствовала какая-либо логика, именно поэтому аль-Хайтам не понимал, какой шаг совершить следующим. В мире всё работало по определённым принципам, даже мститель имел мотивы.       Этот случай — исключение из правил аль-Хайтама для такого же исключения из его жизни.       И пока Кавех водил круги по бумаге, аль-Хайтам жал руку истине: единственное, что он мог сделать, — это спросить.       Только Кавех знал бы точно, кто его ненавидел.       И Аль-Хайтам уже открывал рот, чтобы произнести хоть слово, но вместо разговора вешал на крючок ещё один неозвученный вопрос.       Они с Кавехом не общались днями.       Однажды Кавех обрадовал его тем, что утром во время выходного позднего завтрака глухо посмеялся:       — Я отвык от долгого сна.       В тот момент ложка чуть не выпала из рук аль-Хайтама, потому что он так соскучился — по Кавеху, который утром предавался пустым размышлениям и неосуществимым фантазиям, наседающей реальности и совершенному миру за пределами настоящего.       Кавех наверняка мог и сейчас поделиться с ним любой идеей — четыре стены не опустошали его изнутри. Он всегда жил воображением, строя все произведения искусства там, в своей голове: от воздушных замков до тюрем с запертыми на ключ мыслями о любви к себе.       Если он не делился даже этим, то какая речь могла идти о расспросе насчёт его ран?       Раньше аль-Хайтам бы выпалил этот вопрос, как стрелу из лука, но за последний месяц он пережил достаточно, увидел достаточно, чтобы понять: одно неверное слово разрушит их никчёмные отношения до основания.       А потому он ждал. Наблюдал за тем, как Кавеху становилось лучше хотя бы со стороны: он уже не выглядел таким худым, не ходил ночью по коридорам, убирал свою комнату.       Сегодня аль-Хайтам возвращается домой и приносит с собой заварной крем из роз из «Пуспы», где выпил чашку кофе. Возможно, Кавех не откажется от десерта — он любит блюда с молоком и сливками.       Аль-Хайтам входит в пустой дом, как всегда, бросает ключи на стол в библиотеке, начинает готовить стол в гостиной. Комната Кавеха закрыта, но на душе спокойнее от того, что рождается уверенность: он точно не в истерике.       Проходит около получаса, аль-Хайтам расставляет тарелки по разным концам стола, наливает себе немного вина, делает глоток, пока ждёт своего соседа. Он выбрал себе книгу на свободное время, но она не кажется интересной: сложно концентрироваться на чтении, когда Кавеха нет рядом.       Безумие.       Проходит ещё пару минут. Обычно Кавех появляется после прихода аль-Хайтама через четверть часа, зная, что ужин будет скоро готов.       Аль-Хайтам не волнуется по пустякам. Встаёт, проходит коридор, замирает у закрытой двери.       — Кавех, ужин готов.       Ответа нет. Из комнаты не слышны даже шаги.       Аль-Хайтам не волнуется — надеется, что Кавех просто спит или не слышит.       — Кавех.       Снова тишина.       Аль-Хайтам — вздыхает, затем — сглатывает, затем — стучит в дверь по привычке.       Ничего.       Паниковать нельзя — нет смысла. Могло произойти что угодно, и бутылки вина все на месте.       Аль-Хайтам же не мог опоздать…       Он решает постучать ещё раз.       И ещё.       И в третий.       На четвёртый он решает переступить черту — в этом решении нет ничего противоправного, если у аль-Хайтама хорошие намерения.       Он сбрасывает с цепи терпение и осторожно нажимает на ручку двери.       Но остаётся на пороге, потому что ему достаточно той картины, которая открывается моментально.       Кавех сидит на кровати, закутанный в бинты, как мумия. Они обвязывают всё его тело, пока он зажимает зубами маленький белый моток и держит руками концы ленты.       — Кавех?..       Он невнятно мычит и кидает беспокойный взгляд на своё тело.       Аль-Хайтам… поджимает губы.       Смех гремит внутри, но не вырывается наружу ввиду умелого контроля. Однако вид обречённого Кавеха, запечатанного бинтами, забавляет до невозможности.       Конечно, только он мог так запутаться в них.       — Тебе помочь?       Кавех выдыхает и отвечает мрачным взглядом «Разве это не очевидно?».       Аль-Хайтам понимает его без слов. Пересекает границу комнаты и хватается за края бинтов на шее, снимая их через голову.       Кавех умудрился запутать себя до ног, потому что бинты оказались даже на коленях — похоже, моток размотался очень неожиданно. Аль-Хайтам не ругает Кавеха, потому что тот наверняка никогда не перебинтовывал себя раньше: он и бился редко, не держа в руках меч.       Это аль-Хайтам порой сидит по ночам и обматывает плечо несколькими слоями, пряча потом его под пальто, чтобы никто не знал о прошедшем бое.       Кавех хмурится, пока они снимают с него бинты. Ленты переплелись друг с другом, превратились в узелки. Аль-Хайтам сидит перед ним на коленях, дёргая за бинты на ногах, мотая головой: как можно было так сложно запутаться. Кавех наблюдает за ним и выдыхает, пытаясь фыркнуть, — его угрозы, как всегда, бездейственны и комичны. Аль-Хайтам сталкивается с его недовольным взглядом и сразу опускает голову, чтобы спрятать улыбку, которая понятна только им двоим: Кавех распознаёт его эмоции по уголкам дрогнувших губ и пытается пнуть в ответ, отчего аль-Хайтам только старательнее убивает в себе смех.       Одна мысль проносится быстро, но он слышит конец её эха —       ...Как хорошо.       Он помогает своему неуклюжему соседу выпутаться из бинтов, и ему смешно, потому что это забавно, бессмысленно, просто, но ему — нравится.       Потому что взгляд Кавеха живой, и он кажется здоровым: и внешне, и внутренне. Всё будто на мгновение вернулось на свои места: Кавех по пустой причине злится на аль-Хайтама, а тот — наслаждается его недовольством.       Приятное заблуждение.       Скоро они выпутывают его из кокона. Он вынимает моток бинта изо рта и кидает его в белую кучу, устало выдыхая:       — Я ненавижу бинты.       Аль-Хайтам усмехается неслышно.       Какой же он…       Но только сейчас замечает, что лицо Кавеха полностью открыто.       Аль-Хайтам бегло осматривает пять ран.       Они выглядят лучше, чем недели назад — стали уже, потому что начали затягиваться. Однако всё равно красные линии разрезают чистое лицо Кавеха, как грани осколков стекла, собранного вместе. Черты так небрежны, неизящны, если бы Кавех рисовал человека со шрамами — это был бы его черновик, который бы он яростно смял.       Но аль-Хайтам не отрывает взгляда, потому что глаза Кавеха в этот раз не печальны. Раны не портят его лица, если он не плачет из-за них.       — Без зеркала перебинтовывать себя очень тяжело, — жалуется он, прикасаясь к уголкам глаз, — я так устал, Святые Архонты. Я просто начал обматывать себя, и моток упал на пол и прокатился до угла, ну я и пытался его собрать…       Он показывает на кучу марли, которую они распутали вместе.       — Сейчас, подожди немного, я знаю, что ужин готов.       Кавех берётся за конец ленты и щурится — обматывать бинт ему придётся долго.       — Давай я помогу.       Аль-Хайтам вздыхает и поднимается, садясь рядом на кровать, доставая маленький моток из кучи. Если они будут работать вдвоём, то справятся быстрее: Кавех тоже понимает это, просто никогда не попросит о помощи, очевидно.       — Я справлюсь сам…       — Пока ты будешь обматывать моток, время уйдёт далеко за полночь.       — Тебя это волнует?       — Твой суп я есть не буду.       Кавех резко выдыхает — усмехается — как месяцы назад реагировал на удачные шутки.       Аль-Хайтам закрывает глаза.       И между ними снова возникает та самая тишина — сопровождающая их в последние дни, полная вопросов и ответов, не произнесённых вслух. Кавех не смотрит на аль-Хайтама, отдавая всё внимание спутанной ленте, а аль-Хайтам то расслабляется, то не отрывает от него взгляда, по сотни раз останавливаясь на краях плавных линий на сосредоточенном лице.       Потому что хочется что-то сказать — но тишина останавливает.       Словно они пытаются общаться друг с другом, но между ними стена, и слова не доходят внятно. Стоит им столкнуться взглядами случайно — и настигает молчание, которое аль-Хайтаму хочется прервать — но Кавех опускает голову, и они снова — неравны.       Аль-Хайтам и не смущается, аль-Хайтам не улыбается — аль-Хайтам разочаровывается.       В себе.       Впервые захотев прервать тишину, он не знает, как это сделать.       Кавех доходит до конца ленты и делает последнее движение рукой, приглаживая край бинта к мотку.       А потом выпрямляется и откидывается на подушки с жалостливым вздохом:       — Всё, я больше не могу.       Рубашка воздушная, а потому собирается в складки на светлой груди, пока Кавех лежит, закрывая лицо руками:       — Сейчас… Сейчас…       Аль-Хайтам смотрит его театральное выступление, соскучившись. Кавех ожидаемо вскакивает и отбирает моток бинтов, снова берясь за конец ленты и в этот раз поднося её к лицу.       — Прости, что так долго с этим возился. Без зеркала правда тяжело, — Кавех начинает обматывать лоб, закрыв глаза, — но мне немного сложно смотреть на себя… Не суть.       Он механическими движениями забинтовывает себя в несколько слоёв, переходя на подбородок:       — Никогда не думал, что буду когда-то сидеть в своей комнате и обрабатывать себе раны. Скорее, мне казалось, что я умру от бедности, но не от такого.       Кавех усмехается, но шутка совсем не смешная.       — Уже неважно. Я понял, что я таким останусь навсегда, — он кидает взгляд на аль-Хайтама. — Ты же говорил, как бы ни была жестока реальность, нам остаётся её только принять? Теперь я это понял, можешь радоваться.       И снова Кавех абсолютно не знает его, а аль-Хайтам — не способен его переубедить.       — Творческий человек всегда строит образ своего творения у себя в голове, — бинты переходят на нос, Кавех обматывает лицо наискосок. — Будь то картина, мелодия, та же скульптура. А я строил образ себя. И ничего нет печальнее, когда образ в твоей голове не сходится с тем, что получилось в реальности. Только черновик можно разорвать на куски, музыку переписать, скульптуру разрушить, как и любое здание.       Он опускает потухший взгляд:       — А я себя уже не переделаю.       И не нужно.       Кричит аль-Хайтам внутри.       Тебе не нужно.       Но Кавех не услышит его.       Аль-Хайтам заботится о нём, не требуя ничего взамен, но Кавеху не нужны действия, когда он создаёт дом для себя из слов. Дом, в котором он почувствует себя лучше, а не просто — правильно или здорово.       Ему не нужно менять себя — ему нужен кто-то другой, даже не идеальный сосед. Кавеху стало бы легче мгновенно, был бы с ним тот, в чьи слова бы он верил — существует ли такой человек вообще? Кавех, ранимый Кавех нежен, и он нуждается в его же копии: эмоциональной, эмпатичной, ставящей других выше себя, способной говорить и говорить так долго, чтобы болели уши, но чья речь сладка и убедительна.       Аль-Хайтам может дать ему только место для ночлега и еду — этим бы обеспечил его любой добряк.       Аль-Хайтам хочет — дать ему реальность — красоту.       Но что он может сейчас сказать?       — Тебе не нужно себя переделывать.       — Смешная шутка, Хайтам.       — Кавех, ты красив.       — Несмешно, Хайтам.       — Раны не портят тебя.       — Тебе никогда не понять красоты, Хайтам.       Аль-Хайтам не знает, понял ли он красоту и поймёт ли когда-то.       Если красота — это Кавех, то аль-Хайтам знает её наизусть.       Только есть ли в этом толк, если его не услышат?       Он чувствует себя немым, неспособным.       Тем, в ком Кавех не нуждается.       — Прости, я тебе надоел со своими разговорами, — Кавех грустно усмехается, собирая бинт сзади.       Аль-Хайтам не помнит, когда тот в последний раз извинялся за шум — это звучит с его уст впервые?       Он думает, что пора перевести тему — так будет лучше для них обоих.       И, раз они общаются, аль-Хайтам пользуется шансом:       — Кавех, ты не думаешь, что тебе так мог кто-то отомстить?       Кавех отодвигается, чтобы дотянуться до ножниц и обрезать бинт, пока задумчиво поджимает губы:       — Месть… Нет, не думаю. Кто, кроме тебя, захотел бы мне мстить, давай будем честными, Хайтам.       Если бы словами можно было убивать, аль-Хайтам бы сейчас бездыханно лежал на кровати.       О каком доверии, о каком понимании могла идти речь, если Кавех до сих пор видит его —       Таким.       Как аль-Хайтам способен заботиться о нём, если Кавех не поверит никогда ни единому слову?       — Я надеюсь, я не испортил чью-то жизнь настолько сильно, — завязывает он узел. — Хотя мы не всегда знаем, к чему ведут наши поступки, да?.. Мне уже неважно.       Может, неважно Кавеху, но аль-Хайтаму необходимо знать, кто посмел испортить его — их — жизнь.       Кавех простит всех, кроме аль-Хайтама. Аль-Хайтам простит всех, кроме того, кто заставил Кавеха погаснуть.       Это всё, что он может сделать от себя. А со спасением души —       Аль-Хайтам признаёт, что не знает, как помогать Кавеху.       Если каждая его фраза будет принята за сладкую ложь, есть ли смысл стараться?       Ждать, пока Кавех не научится ему доверять?       Аль-Хайтам готов на всё: и на отвержение, и на самую громкую ссору, сотрясающую стены. Не готов только вернуться к своей боли — он не хочет, он хочет Кавеха, он хочет спасти его, потому что так спасёт и себя, он хочет, чтобы его слышали —       Ведёт себя, как маленький мальчишка, чьи мечты разрушаются на глазах. В детстве он никогда не разочаровывался реалиями, а потому только сейчас начинает понимать, что такое быть бесполезным ребёнком, не умеющим помогать никому, кроме букашек в траве.       Понимает, каково это — видеть близкого человека в страданиях и не знать, что говорить.       И в итоге — начать самим взывать к помощи, как никчёмное, крикливое существо.       Аль-Хайтам никого не зовёт, но в душе впервые за долгое время кричит в полный голос самое лёгкое имя во всех языках.       — Я всё! — звучит звонко, аль-Хайтама дёргает от восклицания. — Пошли на ужин. Что сегодня у нас?       Аль-Хайтам не сдастся — он просто устал, в последнее время плохо спал, и работа казалась как никогда скучной. Всё накопилось в один момент. Это можно пережить.       Аль-Хайтам не посмеет сбиться с цели, он обязан дойти хотя бы до преступника.       Пусть и помощь его порой, как кажется, бессмысленна, у аль-Хайтама нет выбора. Либо чувствовать руки Кавеха на шее, либо наблюдать за их чистотой.       Забота о Кавехе — единственная вещь в его жизни, не приносящая результатов, от которой он не может отказаться.       Иначе Кавех — задушит.       Точнее, аль-Хайтам — сам себя.       — Тебе — плошка супа и цыплёнок в тандыре, — отвечает он, вдруг почувствовав, что весь аппетит пропал.       — Хорошо, — с безразличием дополняет Кавех, хлопая себя по коленям и вглядываясь в пустоту.       Аль-Хайтам вдруг вспоминает о купленном десерте. Может, новость о сладком обрадует Кавеха хоть немого?       — Ещё я принёс тебе заварной крем из роз, если ты его захочешь.       И когда он уже собирается вставать, что-то происходит.       Всё это время наблюдая за Кавехом, аль-Хайтам замечает, как тот замирает.       Как его взгляд становится резче, как рот приоткрывается.       А потом — Кавех резко поворачивается, так, что пряди из-под бинтов задорно подпрыгивают на его плечах:       — Ты принёс мне заварной крем из роз? — осторожным шёпотом, которым говорят те, кто впервые узрел Архонта наяву.       Аль-Хайтам моргает несколько раз, потому что ему мерещатся очередные глупости.       Будто уголки губ напротив слегка приподнялись.       А алый взгляд тает, чем больше аль-Хайтам смотрит в эти глаза.       — Святые Архонты, я совсем забыл его вкус… — мечтательно продолжает Кавех. — Я помню, как раньше заходил к Энтеке, чтобы выпить и поболтать. Она говорила мне, что вино можно заменить чаем, такая забавная.       Лёгкий смешок.       Аль-Хайтам вздрагивает. Глубоко дышит, чтобы успокоить себя, чтобы галлюцинации и призраки прошлого исчезли из головы, не путали его, чтобы остался только Кавех — настоящий, раненный, побитый, печальный —       — Спасибо, что принёс.       Нет.       Аль-Хайтаму вовсе не кажется.       Кавех впервые за долгое время искренне, не наигранно и не печально — улыбается.       Мягко, сверкающе, обжигающе и оглушающе.       Улыбается.       Аль-Хайтам не может оторвать взгляда от его расслабленных губ — маленьких и сомкнутых — от счастливого выражения лица — пусть и не видно ямочек на щеках — от лучезарного, безоблачного, солнечного взгляда — чей алый цвет согревает и манит к себе.       Аль-Хайтам не может оторвать взгляда от улыбающегося Кавеха, потому что он безупречно красив.       Так красив, что сложно о чём-то думать и мечтать, здраво соединяя точки в голове, как звёзды на ночном небе, — тёмное полотно разума сменяется ярким, лазурным, где сияет солнце, обнимая руки жёлтыми лучами.       Кавех, как солнце, слепит аль-Хайтама, наносит ему удар, и он сражён наповал, но не потому, что лежит на земле бессильным.       А потому, что рад проиграть свету — Свету Кшахревара.       Кавех улыбается, и аль-Хайтам хочет смотреть на него как можно дольше, чтобы запечатлеть этот солнечный удар — пусть останется яркий ожог на коже.       Аль-Хайтам хочет смотреть на него, чтобы запомнить свет и наслаждаться им тогда, когда снова наступит темнота. Когда Кавех начнёт жаловаться на то, что некрасив. Когда он будет плакать.       В его глупом бреду, бессмысленном лепете аль-Хайтам найдёт успокоение. Он видел истину — видел солнце.       Аль-Хайтам видел, что может заставить солнце выпустить лучи.       Аль-Хайтам может подарить ему свет, чтобы тот сиял так же, как прежде.       А значит, он переживёт лунную фазу, зная, что способен обернуть ночь в день.       — Хайтам… Если ты хочешь, чтобы я поблагодарил тебя два раза, то иди ты в Бездну.       Даже недовольный тон его светлее и веселее — аль-Хайтам безмолвно, внимательно смотрит на Кавеха, узрев настоящее чудо.       Аль-Хайтам не глупое дитя, чтобы верить в чудеса, но Кавех не может быть реален.       — Нет, — тихо отвечает он. — Я не хочу. Одного раза достаточно.       Кавех закатывает глаза:       — Сегодня ты не требовательный.       Аль-Хайтам дрожит.       Всё — как раньше. Их разговор похож на те, что раньше. Кавех светится, отшучивается, как раньше.       Пока Кавех улыбается, они могут жить дальше.       — Так мы… пойдём?       Аль-Хайтам отводит взгляд, чтобы сбросить напряжение. Он чувствует то же, что и в детстве, когда начинал говорить на новом языке.       Благоговение.       Как пьяный, он с последними силами хватается за то, где находится, который час, чтобы вспомнить, что они оба живут не в воображении.       Потому что идеальный образ Кавеха не может быть реальным. Но он есть — прямо перед ним.       Раздражающий и громкий.       К сожалению или счастью, идеальный.       — Да, — поражённо кивает аль-Хайтам. — Пошли.       Кавех встаёт и нетерпеливо выходит из комнаты первым, так и радуясь, так и улыбаясь.       Аль-Хайтам следует за ним неровной, шаткой, медленной походкой, с невидимыми ожогами по всему телу.

***

      Кавех улыбался весь вечер.       Они не говорили, но он улыбался, облизывал ложку и даже — пожелал спокойной ночи перед тем, как уйти.       Аль-Хайтаму давно не спалось так легко.       И утро было таким же беспечным, с ароматом кофе и второй порцией заварного крема, оставленной в гостиной — аль-Хайтам решил пожертвовать своим завтраком.       И небо заполонили облака, но аль-Хайтам шагал по Академии счастливым с солнечным ударом.       На его лице не было улыбки, и никто бы не заметил в нём изменений, но аль-Хайтам на короткое время почувствовал себя спокойным, а потому — неслышно для всех ликовал.       До тех пор, пока опять не сел за работу.       Аль-Хайтам осведомлён о том, что эффект эйфории не длится долго, тысячу раз повторяет себе, что праздники не случаются каждый день, и сегодня он может вернуться домой и встретить темноту и тишину. Надежда — друг глупой веры.       Однако он еле терпит, выслушивая бессмыслицу мудрецов, мечтая о скором возвращении домой.       Они опять обсуждают какое-то финансирование проекта — его не интересует. На данный момент аль-Хайтаму интересно только вызывать улыбку Кавеха, а остальное подождёт, пока он не насытится светом сполна.       Ослепление должно нести с собой забвение, но аль-Хайтам осознаёт, кто он и почему движется дальше, не позволяет чужому влиянию принимать решения, потому что сомнения бурлят в нём шипящим кипятком всегда.       Но Кавех красив, когда счастлив — разве могут быть сомнения?       Аль-Хайтам заполняет бумаги в Доме Даэны, топая концом сапога — такой привычки у него никогда не было. Единственная мысль-константа в его голове — образ Кавеха, а информация из записей обрабатывается в голове быстро и невольно.       Только бы его никто не прерывал, чтобы скорее вернуться домой. Он хочет проверить, сохранил ли Кавех это настроение. Если так, то они смогут поговорить.       А разговоры приведут к отражению в зеркале.       Аль-Хайтам горбится над бумагами, торопливо водя пером по ним.       — Господин Аль-Хайтам?..       Голос неизвестный. Судя по обращению, ему хочет задать вопрос студент.       Аль-Хайтам поворачивает голову, бросая взгляд через плечо на разрушителя священной тишины:       — Да.       Перед ним стоит одна из учениц, действительно, — в зелёной мантии, шапочке набекрень.       Аль-Хайтам никогда не видел её, но он и не знаком со всеми студентами, особенно с новенькими, а о многих слышал только по упоминаниям в беседах между мудрецами.       — Если хотите ознакомиться с архивом, пожалуйста, подайте заявку по установленной форме.       — Мне не нужен доступ к архиву, я хочу поговорить с вами.       Девушка улыбается, заправляя синие пряди коротких волос за уши:       — О господине Критриме.       Перо выпадает из ладони.