Мышонок

      Влажные мазки покрывают холст, превращаясь сначала в лёгкие очертания, а затем - оформляясь в чёткий образ. Этот процесс настолько точный и отлаженный, что Хёнджин весь в нем. Он слишком пристально следит за тем, как кисть касается твёрдой поверхности, как бумага напитывается краской, отпечатывая затем картинку из головы.       После завершения у Хвана, как и всегда, будут болеть глаза от перенапряжения. Придётся лечь на большую мягкую кровать, словно на облако, опустить веки и просто лежать - ждать, пока станет легко, пока сон накроет с головой, либо просто не отпустит эта боль.       Сплошной замкнутый круг, который так долго носится туда-сюда, что уже и не различить, в каком направлении, какие там оттенки и цвета... Хван вообще перестал различать оттенки и цвета вокруг себя, если они не были в тюбиках краски.       Он чётко слышал лишь звуки.       Шелест листьев в саду, шорох штор, которые колышет лёгкий ветер. Скрип створок балконной двери, которая почти всегда открыта. Хёнджин часто замерзал из-за этого, но спохватывался, лишь когда руки деревенели и переставали слушаться. Кисть падала на стол, а он сам долго молча смотрел на свои потемневшие ногти.       Иногда в саду пели птицы. Красиво, переливчато. Хван прислушивался, замирал. Потом представлял и себя птицей, и представлял, что отвечает другим, поёт так же тоненько и красиво, машет крылышками, а потом...       Ничего.       Он не думал о том, что можно было бы улететь. Он вообще редко мог думать о чём-то конкретном. Мысли стали сплошным невнятным облаком, из которого иногда удавалось выхватить какой-нибудь образ, чтобы перенести на холст. И всё.       Хёнджин не помнил даже, как всё началось. Почему он тут оказался. Как давно, и что вообще для него когда-то имело значение. Теперь образы из головы, пейзажи, всплывавшие в памяти - всё казалось чужими отрывками из другой жизни. И парень лишь машинально продолжал переносить их на бумагу.       Но уже и сам не понимал, зачем. Просто... Так запомнили его руки.       А ещё он не знал, зачем слушается всех в этом доме. Почему такой податливый, что с ним делают и для чего. Иногда случались быстрые моменты озарения, в которые он вдруг выходил из себя, начинал судорожно убегать, а затем просыпался снова и снова в своей комнате. Но в остальное время он был погружен в себя, окружающие звуки и цвета красок. Это было не плохо и не хорошо. Это было никак. Как и вкус у еды, ощущения от чужих прикосновений на теле, отдалённо доносящийся голос.       И как потухшие, лишившиеся осознанности глаза в отражении зеркала.

***

      Дверь скрипнула, и звук инородно разнесся в тишине комнаты. Хёнджин тут же напрягся, замерев перед мольбертом с занесённой кистью в тонких пальцах. Он слышал мягкие шаги, которые приближались и стихли ровно за его спиной. По спине прошлась стайка мурашек - вечный знак, когда рядом оказывался Минхо. Хван воспринимал его ощущениями, не мозгом. Просто чувствовал те самые моменты. Тело исправно реагировало само, помня всё, в отличие от отгородившегося сознания. И всегда передавало только тревожные сигналы.       На шею опустилась тёплая ладонь, медленно провела вдоль позвонков, пересчитав их властно и обманчиво-ласково, как и всегда. Хван смотрел на то, как на его картине лежит чужая тень от закатного рыжего солнца. Длинная, искажённая. Тень Дьявола.       Минхо вскоре отошёл и сел на кровать. Парень слушал каждый звук за спиной, выпрямившись, как струна.       Скрипнул матрас. Затем шорох покрывала. И тихий голос:       - Иди сюда, Мышонок.       Ослушаться, тоже как и всегда, было нельзя. Хёнджин не знал, почему, да и не задавался этим вопросом. Он просто поднялся на ноги, положив кисть. Отодвинутый стул шаркнул по полу. На руках ещё блестела краска, но парень даже не заметил этого.       Он остановился перед Минхо, робко опустил взгляд на его плечи, на узел галстука, только бы не смотреть в глаза. Внутреннее, животное чутьё внезапно подсказало: это был не Минхо.       Это был Кот.       Которого Хёнджин всегда боялся и который никогда прежде не показывался в стенах этого дома...       - Садись.       Хван послушался. Телу было тяжело двигаться, оно вдруг стало непривычно неуклюжим и неповоротливым. Парень не осознавал, что его придавливает инстинктивно внутренний страх, который всегда и был здесь, просто долгое время не доставался из пыльного сундука. Но вот пришёл момент отпереть замок. Либо же он открылся сам. Разобраться в этом было слишком трудно. И не так уж важно.       Кот повернулся к нему. Заглянул в глаза, а затем нагнулся, и провел ладонью по бледной, впалой щеке. Хёнджин от этого инстинктивно зажмурился, словно ожидая боли или удара. Но то было всего лишь мягкое прикосновение, такое же ласкающее, как и прикосновение закатных тёплых лучей, льющихся в комнату сквозь открытую дверь. Где-то вдалеке пели птицы, радостно переговаривались, щебетали о своём из своего прекрасного маленького мирка.       А здесь и сейчас, сгущая мрак в комнате, Кот молчал. Он просто гладил парня по лицу, не сводя пристального, жуткого взгляда. Секунду, две, десять...       А потом вторая рука опустилась на затылок Хвана, все ещё смотревшего вниз, прятавшегося за своими длинными ресницами.       Кот действовал быстро. Резкое движение обеими руками, и раздался жуткий, быстрый хруст, а затем голова Мышонка неестественно отвернулась в сторону. Тело в сильной хватке обвисло почти моментально.       Он даже не успел ничего осознать.       Когда Кот разжал пальцы, парень тяжело свалился назад, на мягкую кровать.       На столе ещё блестела недописанная картина. В открытое окно навстречу пению птиц унеслась маленькая, искалеченная душа Мышонка.       А Хван Хёнджин... Наконец был свободен.

The end