Мышонок

      Пальцы судорожно перебирали тонкую гладкую ткань. Шёлковая рубашка приятно облегала, и это было слишком непривычно. Хёнджин очень давно так элегантно не одевался. Точнее, никогда раньше.       Он стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение. Бледный, но вовсе не измождённый и не тощий. Для этого его слишком хорошо кормили, слишком хорошо следили за его образом жизни.       Чёрная рубашка подчёркивала стройное тело, но никак не хотела застёгиваться, потому что руки тряслись от волнения.       Хёнджин уже давно воспринимал Минхо, словно размытый образ, вечно находящийся в тени. И стоило этому образу появиться в доме, как всё сразу окрашивалось в мрачные, тяжёлые тона. И одновременно с тем появлялось странное спокойствие внутри, словно всё наконец-то на своих местах.       Без Него было пусто, с Ним - тяжело, но спокойно. Парень почти никогда не смотрел ему в лицо, и привык слушать его голос откуда-то сверху.       И недавно, пока чужие руки медленно причёсывали Хёнджина, покорно смотревшего в окно, этот голос вдруг произнёс:       — Мышонок… Пора показать тебя миру.       Хван не понял, что значат эти слова. Но когда ему сказали собираться, дав нарядную одежду, догадаться не составило труда: они поедут.       Впервые за всё время, что его поселили здесь, Хёнджин собирался покинуть территорию дома. И ему было очень страшно. Он привык, что эти стены вокруг одновременно и клетка, и крепость. А сейчас он даже не знал, куда конкретно его повезут. Может, воплотятся самые страшные кошмары, и его выставят на улице одного...       Пальцы задрожали сильнее. Хван глубоко вдохнул и выдохнул. Замер, а затем нервно запустил ладонь в красиво причёсанные чёрные волосы. Рассеянно взъерошил их, собираясь с мыслями.       «Пора показать тебя миру»       Он снова и снова гадал, что значат эти слова. Но даже не смотря на это не решился спросить Минхо, который пришёл в спальню спустя время и, увидев его проблему, сам всё сделал. Он часто так поступал, и привыкнуть не составило труда. Как и ко всему остальному с момента их первой встречи.       Вот и теперь Хёнджин стоял, снова глядя в красивое окно с видом на сад, и послушно ждал, пока мужчина одевает его, словно свою дорогую куклу, сначала застёгивая пуговицу за пуговицей, затем поправляя воротник, а в завершение — повязывая галстук.       Когда он провёл по нижней губе большим пальцем, ставя финальную точку, его голос звучал тихо и хрипло:       — Ты очень красивый, Мышонок.       Парень медленно закрыл глаза, позволяя трогать себя и словно впав в транс. Из которого не вышел до самого подхода к машине, в миг опрокинувшей его на месяцы или даже годы (он сам не знал точного времени) назад.       Та же чёрная Импала встретила своим сияющим в сумерках, белым кожаным салоном.       Хван сидел внутри, как и при первой встрече, боясь шевельнуться. Только теперь страх был вызван не тем, что Минхо везёт его убивать.       Он был вызван тем, что Минхо везёт бросить его.       Город плыл мимо, словно чужой мир, от которого Хёнджин уже отвык. Но и соскучился. Он смотрел на этот мир через лобовое стекло. Вроде бы всё такое родное, но с другой стороны - совершенно чужое. Словно Хван выпал из жизни и многое пропустил, и теперь чувствовал себя не в своей тарелке тут, словно инопланетянин. Ему хотелось одного - оставаться в машине возле Минхо и поскорее вернуться назад в дом. И снова сесть за рисование, ставшее его личным и действенным антидепрессантом. А в остальном... Парень совершенно не мог понять, что в итоге чувствует.       И так же не понял, когда машина остановилась перед галереей. Это было сдержанное, большое здание с элегантно оформленной входной группой. А ещё белое, словно из снов.       Минхо вёл Хенджина внутрь, уверенно и крепко держа за талию. Парень молча следовал за ним, то и дело бросая робкий взгляд по сторонам, но тут же вновь опуская его под ноги, словно боясь, что его заметят.       Всё казалось иллюзией.       Большой зал с белыми колоннами. Белые, чистые стены, на которых висели яркими пятнами картины. Они зияли посреди идеально чистого и сверкающего пространства, словно окна. И в какой-то степени так и было.       Потому что это были окна в прошлый мир Хвана.       Он почти сразу узнал свои картины. И был поражён, но не тому, что они висят тут, а тому, что здесь ходят люди, которые смотрят на это… И любуются.       Незнакомцы, пришедшие посмотреть на его крик души, на его боль и важные воспоминания, которые он воплощал, только бы не свихнуться окончательно. Незнакомцы, которые видели на холстах всего лишь отражение, оформленное в мазки, цвета, формы и тени. Видели свою идею через свою призму в каждом окне, подолгу разглядывая его. И не понимали основной истины - насколько сокровенное значение эти окна имели для их создателя.       Который сейчас остановился посреди зала, замерев и слушая, как в очередной раз тоненько трещит душа по швам. Ему было больно, где-то очень глубоко и отдалённо внутри. И он сам не понимал, почему. Не в обиде на Минхо было дело - тот всегда распоряжался жизнью Хёнджина и давно приучил его "принадлежать". Это была другая боль, неизвестная и незнакомая доселе. Особенная, и даже светлая в какой-то мере. Она несла с собой освобождение и пустоту. Парень так чувствовал.       Глаза внезапно и незаметно повлажнели, и он нервно моргнул. Сглотнул подступивший ком к горлу. Привычно подался следом за чужой рукой, увлекаемый дальше, вглубь зала.       Думать, что это все сон, было действительно проще. И Хёнджин не был уверен, что хочет просыпаться.       Свет прожектора плавал по стенам и потолку красиво, словно большое круглое солнце на ослепительном небосводе. Этот круг беззвучно крался по выставке, по лицам людей, выхватывая на миг из общей массы, из серого фона.       Пока не коснулся одного.       Феликса нельзя было не узнать. Он совсем не изменился. Стоял возле белой стены, глядя на картину. На ней была изображена смотровая площадка в Орегоне - когда-то их излюбленное место, в котором они часто останавливались, смотрели на город и иногда разговаривали. Ли не видел Хёнджина, и тот замер, вперившись в его профиль, не в силах сдвинуться с места.       — Знаешь, кто первый купил твою картину? Именно он.       Вкрадчивый голос звучал над ухом, руша стены галереи, наполняя весь мир громом, запуская бурю. Посреди которой стоял Ли Феликс. Далёкий, красивый...       Но совсем чужой и запретный.       Хёнджин смотрел на него и вспоминал узкую квартирку над лавкой, скрипящую кровать и низкий голос, заботливо что-то шептавший на ухо... Хван словно открыл очередное окошко туда, в прошлое, мыслями о котором когда-то действительно держался на плаву. И в котором оставил сильный душевный запал, и, наверное, всё же частицу сердца.       И окошко это поместилось на одну из свободных стен в этом зале, принявшись в один момент сужаться, уменьшаясь, пока, наконец, не сжалось до размеров точки, а затем и вовсе не растворилось на белом фоне. Всё произошло слишком просто и естественно, и Хёнджин даже не успел испугаться или понять, как между ним и блондином возникла глухая стена, отрезавшая тонкую, доселе связывавшую их нить.       И тут же вся буря, от которой дребезжали стены и искажались лица, стихла. Свет прожектора пополз дальше, а Хёнджин отвернулся, моментально забыв о только что произошедшем и вообще не будучи уверенным, что ему не померещилось. Если это был сон, то поистине прекрасный. Ведь он принёс кое-что действительно решающее и важное для Хвана.

***

      Он ехал в машине домой, слушая тишину внутри и пытаясь понять, чем она вызвана. Снова и снова возрождая в памяти те моменты с веснушчатым милым парнем. И с каждой секундой теряя их, позволяя расплываться, словно разводы на холсте.       Когда машина остановилась перед домом, Хван, абсолютно пустой и чистый, как белые стены галереи, посмотрел на Минхо. Впервые полноценно, а не как на размытый образ. И он, обнаружив в себе небывалую смелость, насладился этим сполна: скользнул взглядом по дьявольски красивому лицу, по слегка напряжённому плечу, по руке в кожаной перчатке на руле. И вдруг улыбнулся, чувствуя, как маска, столько времени державшая лицо в одном состоянии, треснула.       — Спасибо.       Голос прозвучал в тишине раскатом грома. И мир повернул в новом направлении. Это слово, такое короткое и простое, подписало новый контракт с Дьяволом, вывело на новый уровень.       И окончательно закрыло старый.       И по этому контракту Хёнджин сможет позже дойти до такого состояния принятия, что попросит у Минхо ещё одну поездку куда-нибудь наружу. А потом - ещё одну выставку, потому что картины продолжат расти в количестве и качестве, и он захочет открыть настоящее окно в реальный мир, а не только через свои холсты.       А затем — подержать пистолет, в момент очередной близости случайно замеченный у Минхо на портупее.       И со временем Хёнджин научится управляться с этим оружием. Затем робко наденет такой же, как у Кота костюм. И однажды подружится с самим Котом в возобновившихся поездках, таких же, как и в те пять месяцев. И тот больше не будет пугать.       Он станет союзником.       А потом... Хван первый будет звонить в двери должников, забыв о сочувствии и каких-либо эмоциях, на которые был способен, когда находился по ту же сторону. Теперь всё иначе. Свой долг он выплатил сполна. И, поэтому, когда он нажмёт на курок впервые в жизни — поймёт, что рука не дрогнула, а внутри нечему сжаться от ужаса.       Потому что там больше ничего нет: ни души, ни человечности.       И он раз за разом не будет понимать, это всё - шутка его больного, искалеченного подсознания, или жизнь действительно может быть настолько ироничной, откровенно поглумившись над ним и скрутив сюжет его истории в жёсткое кольцо.       Но в обоих случаях Хёнджин будет знать лишь одно: что никаких сожалений и воспоминаний нет. И больше не появится никогда.       Потому что их никогда не было и не будет у Минхо.

The end