Хоггарт

— Тёмные, мраксчные коридоры. Обожаю такие. А вот Гипнос уже начинал ненавидеть. Коридоры, конечно, а не часть про «мраксчные». Мракса он, естественно... мраксчные, то есть, нет, мрачные — нет, мрачноту — он... Он, э-э... Да пошёл этот Сэллоу со своими двусмысленными комментариями. Он вдохнул перенасыщенный влагой и пылью воздух, чтобы успокоить нервы, и тут же пожалел об этом, закашлявшись. Браун с сочувствием протянула ему рюшевый платок, сама прикрывая рот когтевранским шарфом, и Гипнос с благодарным кивком его принял. — Не смешно, Себастьян. А вот Оминису окружение, по всей видимости, не доставляло такого дискомфорта, как им с Браун, которые не были балованы десятками часов праздного времяпровождения в Крипте, такой же сырой и забытой. Его лицо, конечно, выражало крайнюю степень недовольства, но вряд ли в этом был виноват здешний воздух. — Ложь и клевета, я всегда смешной. За это меня все и любят. «Кто тут все?» — засопел в платок Гипнос. — «Да я тебя терпеть не могу». Не беспокоила обстановка и Сэллоу, хотя Гипнос предпочёл бы, чтобы тот задохнулся в пыли, а они все развернулись и вернулись в общежития. Себастьян вообще, кажется, был настолько воодушевлён и весел, что мимо его внимания ускользал как всеобщий дискомфорт, так и сама серьёзность дела, в которое он их втянул. Или он предпочёл сегодня пренебрегать всем, кроме своих драгоценных целей, что было вполне в его духе. — Ты смешон. — Видишь? О чём и речь. Я всегда считал, что моё истинное предназначение — это развлекать тебя и Анну за свой... — Сэллоу встал посреди помещения, в которое привела их лестница. Его хорошее настроение тут же лопнуло. — Тупик? Ещё больше старого камня, пыли и плесени, а самое главное — ещё одна запертая дверь, конечно, без ручки или хотя бы замочной скважины. Салазар Слизерин, надо полагать, придерживался того же принципа, что и весь замок: всё, что можно решить магией, решается магией, а что нельзя — то можно, просто вы слишком тупы, чтобы додуматься до решения. Ну, подумал Гипнос. Он тут явно не помощник. Его не подпускали к магическим головоломкам с тех пор, как он на втором курсе сломал одну такую в кабинете профессора Гекат. — Можешь закончить, Себастьян, нет ничего постыдного в том, чтобы развлекать нас за счёт своего тупикового умственного развития и грамматической неискушённости, — едко поддел Оминис, зацепившись за слова. Он прошёл мимо остальных, его палочка засветилась ярче в потёмках. — Некоторые студенты даже делали ставки, что в посмертии ты присоединишься к Пивзу и станешь вторым хогвартским шу... Бирдея перехватила Мракса за предплечье за секунду до того, как его нога наткнулась бы на отвалившийся фрагмент стены, и сказала что-то о разбросанном повсюду мусоре. Глядя на то, как слепой юноша вздрогнул от внезапного прикосновения, Гипнос возмущённо поджал губы, но подавил рвущееся желание отчитать нарушительницу личных границ. Подавил как минимум потому, что Оминис способен говорить за себя сам, а как максимум потому, что слова происходили бы из мгновенно поднявшейся ревности, которая... была неуместна, в каком контексте ни посмотри. Фу, теперь ревнивцев в их компании стало трое. Ну блеск. Не хватает ещё, чтобы Браун заревновала Себастьяна к кому-нибудь из них — просто для полноты картины. — Спасибо, но я способен переставлять ноги сам. — Забота, заложенная в жест Браун, явно не умалила степень дискомфорта, которое сковало лицо Оминиса. Он стряхнул её пальцы со своего рукава. Браун медленно кивнула, либо не различив прохлады в его тоне, либо решив не придавать ей значения, и шагнула мимо — к Себастьяну, который, судя по нарастающему нервному притопыванию, ещё пара минут — и начнёт не колдовать, а откровенно лупить палочкой по первому попавшемуся камню, уговаривая его дать им пройти. Гипнос, переводя внимание с одной на другого, решил подать голос: — Она просто хотела помочь, приятель. (Понял, Хоггарт? Помочь хотела, а не лапать. И помогла. Кретин.) — Я знаю, — ответил Оминис напряжённо. — Теоретически ты бы мог споткнуться, а потом в мыслях проклинал бы нас, почему мы тебя не предупредили. — Я знаю. — Браун же тебе ничего плохого не сделала, пока я не видел, да? — посетила его внезапная мысль. — Или дело в том, что ты всё ещё ревнуешь к ней Себастьяна? — Я знаю! Пауза. Гипнос неловко уточнил: — Это был вопрос. — Я, — Оминис раздражённо вздохнул, — знаю. Я просто... Снова повисло молчание, которое затянулось дольше предыдущего. Гипнос коснулся его спины и ненавязчиво, но с беспокойством заглянул в лицо: — Ты в порядке? Оминис вдохнул, чтобы сказать наверняка что-то едкое и колкое, но передумал. Его плечи, которые он защитно распрямил, сникли на выдохе. — Нет. Мне не по себе от этого места, и я хочу как можно скорее уйти. Ну, в этом он не мог не согласиться. Затхлый воздух, старые, неприветливые стены, неестественная тишина и неизвестность впереди — всё это давило и на него. — Уйдём, — заверил Гипнос, — может, даже успеем на ужин. Мракс не ответил. С помощью отточенного движения палочки когтевранки последняя часть каменной фрески встала на место, переливаясь в трещинах голубоватым светом Репаро. Герои изображения, женщина и огромный змей, тут же пришли в движение, как и положено волшебным произведениям искусства, но на этом волшебство и закончилось. Бирдея разочарованно нахмурилась и ушла искать другие подсказки. — Ты что-то сказал? — повернулся к нему Оминис. — Я? Нет. Это Сэллоу со стенкой ругается. Оминис покачал головой и прислушался. Обступая обломки стен и потолка, он приблизился к фреске, осторожно коснувшись. А затем свёл брови и выплюнул ругательство, начало которого Гипнос не расслышал, только конец: «...ну конечно». — Что? — тут же встрепенулся Себастьян, уже некоторое время наблюдавший за ним. — Ты что-то понял? — Уж лучше бы нет, — пробормотал он. Затем добавил громче: — Отойдите, я кое-что попробую. — Он встал перед дверью. Вдохнул, выдохнул. — Поверить не могу, что иду на такое. Гипнос почувствовал дежа-вю. — Идёшь на что? — всё не унимался Себастьян. Но Оминис проигнорировал его, потому что начал — шипеть? Так, будто не просто выражал злость, а выговаривал полноценное предложение. — Оминис, ты гений! «О», — подумал Гипнос сквозь возглас Сэллоу. По спине пробежала волна мурашек, а лицо отчего-то вдруг стало тёплым, слишком тёплым для публики. — «О». Он быстро отвернулся от происходящего, даже когда выгравированные на двери змеи вдруг зашевелились и подняли пыль, открывая проход, и даже когда Сэллоу победоносно засмеялся, восхваляя родословную своего друга. Гипнос хотел отругать его (этот идиот вообще смыслил, кого восхвалял и перед кем?), но старательно не обращал внимания, направив все силы на то, чтобы унять свою непроизвольную реакцию. И попутно размышлял: «Слизерин — змееуст. Мраксы — потомки Слизерина. Оминис — Мракс и змееуст. Логично. Неожиданно, но как раз кстати. Да, очень кстати». Затем: «Мерлин. О Мерлин. О Мерлин. Почему...» Он несколько раз не мог додумать мысль; всё его существо упёрлось, как дромарог в скалу, и сопротивлялось тому, чтобы её доформировать. Но всё-таки. Всё-таки. «Почему парселтанг из уст Оминиса звучит так горячо?» Он определённо сходил с ума. Его, кажется, совсем не волновало раскрытие дара друга по сравнению с тем, как это приобретённое знание скажется на планах его подросткового мозга на предстоящие ночи; о Мерлин, он точно-точно сходил с ума. — Хоггарт? Прикрыв лицо рукой на всякий случай, он вяло помахал Бирдее, не оборачиваясь, чтобы дать понять, что всё в порядке и он просто засмотрелся на эту сказочно манящую фреску; ещё буквально секунду — или минуту, — и он подойдёт. — Хоггарт, дверь может закрыться. Идём, — настояла Браун. Тролль подери, ладно. Ладно, ничего страшного, он должен быть благодарен, что у него всего лишь слегка прилила кровь к голове, а не... По крайней мере, лицо он может как-то оправдать. В остальном он был в норме. (Какой ещё норме, ты, извращенец! Это не норма!) Когда он прошёл за остальными, Себастьян, этот бундимун, нетерпеливо притоптывал ногой, сложив руки на груди, и покосился на него, но не стал акцентировать внимание на явно нездоровом румянце и справляться о его самочувствии, только буркнул что-то о медленных флобберах. Бирдея не моргнула и глазом, когда торопила утянул её дальше (на вкус Гипноса, слишком грубо для джентльмена; Сэллоу вообще слышал о манерах?). Хоггарт не знал, стоило ли ему благодарить или клясть Сэллоу за то, что тот вернул ему настроение, при котором ему снова хотелось откусить кому-нибудь голову, а не размышлять о постороннем. Кто-то без предупреждения схватил его за ладонь, выдёргивая из мечтаний о пинании откусанных кучерявых голов. Оминис. Все внутренние переживания вмиг отошли в сторону, уступая место беспокойству другого рода. — Что такое? И Гипнос сразу же проклял себя за то, что вообще что-то сказал, потому как руку незамедлительно отпустили, будто действие было изначально совершено без задней мысли. — Ничего, — был ему ответ, абсолютно фальшивый. Губы Оминиса были сжаты, а руки теперь плотно сложены на груди, чтобы не допустить порыва снова: волшебник явно был расстроен, но не в том сердитом смысле, в котором пребывал до этого. Причин могло быть множество, но одна определённая напрашивалась сама собой, стоило только вспомнить, в чьём тайном убежище они сейчас ошивались и как один чистокровный относился к своей семье. — Не любишь пользоваться парселтангом? Догадка оказалась верной, так как на него сразу обрушили поток негодования: — А какому волшебнику, пытающемуся на протяжении всей своей школьной жизни сделать всё возможное, чтобы отгородиться от традиций своей семьи, понравилось бы? — в голосе Оминиса звучала горечь, старательно приправленная презрением. — Это наследие Салазара Слизерина; всё, что связано с этим волшебником, считается тёмными практиками. Наверное, для любого с нашего факультета иметь такой «дар» было бы поводом для гордости, но для меня это лишь очередное напоминание, что моей семье чуть ли не на роду написано быть тёмными магами. Это... определённо содержало в себе больше откровения, чем он ожидал услышать на свой вопрос. — Ну, — Гипнос следил за ровностью своего голоса и старался не думать, какие «тёмные» мысли вызвало в нём это самое наследие не далее как одну внутреннюю истерику назад. — Змеиный язык — это всё ещё лишь язык, разве нет? Он не творит какой-то зловещей магии сам по себе, это просто слова. Тебе решать, шептать ими проклятия или, не знаю, — он неопределённо покрутил запястьем, — прославлять силу любви. Последовала пауза, во время которой слизеринец, по-видимому, осознавал всю степень вздорности приведённого примера, а затем издал неуверенный смешок: — Ты нелеп. Произносить на языке тёмного волшебника нечто столь... — Светлое? Ага, — пожал плечами Гипнос. — Это всё равно что сжечь Адским Пламенем тёмный артефакт. Типа, смотрите все, ваше зло только что сотворило добро. — Да, может, ты и прав, — на этот раз на удивление легко согласился Оминис, а затем, улыбнувшись так, что у Гипноса едва не подогнулись колени, начал что-то шипеть — гораздо нежнее, чем когда отдавал приказ двери. «О Мерлин...» Было в этих звуках что-то такое выразительное и осмысленное, что даже для неопытного уха выдавало в себе речь — привлекательную, воздушную, лиричную, томную... Холодок подземелий стал отчётливее ощущаться на щеках и шее. Тьфу. Ему пора было обучиться окклюменции, чтобы раз и навсегда избавиться от привычки предаваться розовым фантазиям посреди разговора. — Ну вот, видишь! Никто не умер. — Если бы существовал экзамен по предмету «Притворство: не дай своему возлюбленному узнать, насколько сильно на тебя влияет каждое движение его мизинца», Гипнос сдал бы его с отличием и мог бы преподавать. Он с искренним интересом спросил: — А что ты сказал? — Не проклятие, — весело заверил змееуст. Проведя аналогию с собственными словами, виновник своего же смущения вспыхнул внутри, как шкурка саламандры, и рассмеялся — немного нервно и сильно громче, чем нужно, но от всего сердца. Когда-нибудь шутки Оминиса доведут Гипноса до личной палаты в Мунго. (Даже если он знал, что Оминис совершенно ничего такого не имел в виду, ему нравилось думать, что имел. Хотя бы в шутку. Потому что тогда это означало бы, что мальчик, пусть даже на секунду, допустил мысль о нём, Гипносе, в том самом контексте, в котором ему хотелось бы, и не испытал при этом немыслимого отвращения.) Из коридора впереди послышался вскрик Бирдеи, который лопнул их метафорический пузырь уединения.

***

Тупик. Человеческий скелет, лежащий под очередной запертой дверью, ни для кого не оставил сомнений. Как и опустившаяся решётка позади не оставила сомнений в том, что они оказались заперты. На этот раз Гипнос даже не стал осуждать Себастьяна за отпускание крепкого слова при девушке. Оминис, почти на пределе своих психологических возможностей, стал расхаживать на месте и обвинять во всём Себастьяна — и не то чтобы он был не прав, но Себастьян так не считал, начав очередной спор. Бирдея опустилась на корточки, отгоняя от старого трупа жирных крыс, чтобы подобрать очередную записку, которые продолжала находить тут и там, а Гипнос заглянул ей через плечо, любопытствуя, кто же мог добраться сюда... до них... Он похолодел. «— Ноктуа Мракс». Вот блядь. — Браун, — на грани слышимости начал он. — Бия, — настояла девушка. — Бия, можно одолжить у тебя расширяющуюся сумку? Обещаю, потом я куплю тебе новую. Бирдея без вопросов протянула ему мешочек, предварительно вытряхнув оттуда все пожитки в карман. Тем временем позади них спор разгорался всё больше. — Что, ты все еще думаешь, что это была хорошая идея? — с сарказмом спросил Оминис, когда ему наконец удалось убедить Сэллоу, что да, они заперты, да, они все могут умереть, и да, это его вина. — Уже нет, — буркнул Себастьян. — Рад, что ты поумнел, — судя по тону, рад он сейчас отнюдь не был, — только жаль, что столь светлая мысль посетила твою голову так поздно! — Ничего ещё не поздно. Думаю, мы знаем, как можно выбраться. Гипнос с Бирдеей переглянулись, оба мрачные. Леди, чьи останки они потревожили, оставила им непрозрачный намёк на путь к выходу: если искажённых в страшных муках лиц, вырезанных на двери, было недостаточно для понимания, то написанного под ней магией «КРУЦИО» точно хватило. Всё это Себастьян и сказал Оминису. — Ты не... Ты не всерьёз! Себастьян! — Что «Себастьян!»? Ты знаешь Круцио! — Ты знаешь, что я скорее предпочту здесь сгинуть, чем… — Тогда это сделаю я. — Никто не будет произносить это мордредово проклятие! — Ты хочешь, чтобы все мы здесь сгинули?! — Лучше так! — Оминис! — Я сказал, я против! — Ну так попробуй меня остановить! Мне ещё нужно вылечить Анну, и я не сдамся просто потому, что ты попросил! — Да хватит вам! — вмешался Гипнос, наконец убирая мешочек в мантию. Новый вес неприятно напоминал о себе, оттягивая рукав. Он не хотел кричать на Оминиса — видят предки, он сразу же пожалел об этом, и возникшее желание прикусить себе язык ударило в его бедовую голову с головокружительной силой. Буквально. У него уже кружилась голова от всех этих гнилостных запахов, неприветливых стен и драмы, которая в них разворачивалась. Но он не дал себе подать виду и, когда оба мальчика отвлеклись на него, продолжил: — Прости, Оминис, но Сэллоу прав. Лучше применить Непростительное и пронести этот грех через всю жизнь, чем если эта жизнь оборвётся здесь и сейчас. — Видишь! — вскинул руки зачинщик всей этой катастрофы. — Даже Хоггарт со мной согласен! Они снова начали спорить, превратив это в соревнование, кто кого перекричит и переоскорбит: Сэллоу всё повторял и повторял, что они должны, а он дурак, раз не соглашается, а Мракс всё твердил и твердил, срывая голос, что давно поклялся, что никогда больше не станет применять Непростительные, а тот — идиот и никакой ему не друг, раз этого не понимает. Сэллоу доказывал чуть ли не с пеной у рта, что раз так не хочет, то ладно, он сам проклянёт, пусть только не вмешивается, а Оминис... — А теперь серьёзно: хватит! — Гипнос широким шагом преодолел расстояние до обоих, встал между ними и оттолкнул Сэллоу, набравшего было воздух для новой тирады. — Отойди! Нет, заткнись, ни слова! Сэллоу со щелчком захлопнул рот под его напором и Бирдеи, которая настойчиво потянула его прочь. Гипнос повернулся и мягко положил руки на вздымающиеся плечи. — Оминис, всё, ну всё, хватит. Тише. Дыши. Никто тебя не заставляет, слышишь? Сэллоу ничего не сделает, мы придумаем что-нибудь другое, хорошо? Иди сюда. Он притянул не сопротивляющегося мальчика к себе так, чтобы между ними ещё оставалось немного пространства. Воздух был ему сейчас необходим — он задыхался. — Меня сейчас стошнит, — предупредил Оминис хрипло. — Ничего, что не исправило бы одно Очищающее. Всё в порядке, облокотись на меня. Оминис сжал мантию Хоггарта по бокам и припал лбом к его плечу: теперь они были настолько близко, что Гипнос чувствовал заполошное сердцебиение другого и шипровый запах его глины для волос, резко контрастирующий с разящей сыростью вокруг. Оминиса не стошнило, но он был опасно близко к тому, чтобы согнуться пополам, и по-прежнему делал тяжёлые вдохи. Гипнос, сам испереживавшись, усиленно порылся в памяти, достал палочку и несколько раз на пробу что-то пробормотал без взмахов, пока, наконец, не вспомнил нужную комбинацию латыни. Небольшая вспышка магии — и воздух в помещении стал заметно легче. Оминис сделал глубокий вдох. — Что-то вроде Эпискея, — чтобы не стоять в молчании, объяснил Гипнос, — но очищает воздух. Часто используется зельеварами, когда нужно уничтожить нежелательные испарения. Много раз слышал его от дяди, вот и запомнил. Оминис не отнимал головы от тёплой ткани. Он слабо поддержал диалог: — Дядя многому тебя научил. — Да, — с нежностью согласился Гипнос. — Он замечательный, хотя и частенько ворчит. Пауза, ещё несколько вдохов. — Напоминает тётю Ноктуа. Она тоже любила ворчать, но… — Без запала? — Да. Из заботы, — в ответе слышалось подобие улыбки, и Гипнос почувствовал облегчение. Разговор работал. С нарочитой досадой он пожаловался в потолок: — И почему тёти и дяди гораздо лучше родителей справляются с детьми? — Хотел бы я знать. — Оминис уже твёрже стоял на ногах. — Твои родители тоже…? — Моя мать сейчас в Азкабане, — вопреки трагичности сказанного, Гипнос усмехнулся, — так что да, наверное, она «тоже». — А отец… — Мёртв. Но я давно это всё пережил, так что оставим это откровение как-нибудь на потом. Ты как? Лучше? Оминис наконец поднял голову — Мерлин помилуй, какие же у него красивые глаза, — но вмешался Сэллоу, как всегда невовремя и как всегда с неуместными словами: — Вы закончили? Ревниво, нетерпеливо. Будто не он только что довёл своего лучшего друга до нервного срыва. В том углу сознания, который Гипнос из раза в раз говорил себе игнорировать, что-то треснуло — и чаша терпения, давно грозившаяся лопнуть, оглушительно разбилась в дребезги. Вот и всё. Это была последняя капля. «Я убью его». Гипнос осторожно отнял от себя Оминиса, и вернувшийся холод едва ли был ощутим: кровь от небрежного вопроса вскипела, челюсти стиснулись, а руки, как только расстались со спиной, которую обнимали, сжались в кулаки. И Гипнос наконец сделал то, о чём давно мечтал: с разворота заехал Себастьяну в лицо. — Уф!.. Тот, явно не ожидавший удара, зажмурился и от инерции отступил на шаг. Не потерять равновесие ему не дала Браун, которая вовремя подставила опору, но Гипнос не собирался на этом останавливаться: схватил воротник слизеринской мантии, дёрнул на себя и от всей души ударил ещё раз. Звук от встречи костяшек со скулой эхом разнёсся под потолком. — Так и будешь делать ему хуже, а?! — Ткань под пальцами Гипноса затрещала, когда он снова дёрнул и занёс кулак для третьего удара. — Никак не заткнёшь свой поганый рот, не знаешь, когда остановиться?! Нравится тебе всех доводи...! Хрусь! Ему прилетело в нос в ответ, и Гипнос зашипел, откинув голову; из пальцев выскользнула смявшаяся мантия. Гнев Сэллоу горел ничуть не слабее: глаза покраснели, зубы осклаблены, а пострадавшая щека подёргивалась от боли. — Хуже?! Я, вообще-то, пытаюсь нас отсюда вытащить! — и снова замахнулся, однако на этот раз Гипнос отбился, не пожалев на это сил, чтобы оставить синяки везде, куда дотягивался. С каждым словом этого обмудка градус ярости только возрастал. О, как он ненавидел, презирал эту черту Сэллоу! Всегда переводил стрелки, оправдывался, выставлял себя лучше за чужой счёт, обелял себя и абсолютно игнорировал чувства других, чувства Оминиса, который всё ещё считал его лучшим другом несмотря, блядь, ни на что! Насколько же он это не ценил?! — Ты нас всех сюда и втянул! — в лицо ему плюнул Гипнос, ненавидя, ненавидя и ненавидя тем больше, чем глубже чувствовал обиду за своего лучшего друга. И наконец высказал то, что так и напрашивалось на язык с давних пор: — Хватит «пытаться», Сэллоу, ты всегда всё делаешь только хуже! Они встретились взглядами. На секунду, всего на долю мгновения, время остановилось. И тогда Гипнос увидел в глазах напротив всё: обиду, неприязнь, страх, желание причинить боль и — ненависть, но не такую, как у него самого. Не на него. Гипнос знал, потому что сам часто встречал этот взгляд — в зеркале. Ненависть Себастьяна была направлена на себя. «Чёрт, я перегнул палку». Заминка позволила Сэллоу выхватить палочку. — Круцио! Гипнос закричал.

***

Они вернулись в коридоры замка в молчании. Сэллоу ушёл первым, проскользнув мимо, словно тень, и никто не сказал ему ни слова. Его подпалённая заклинанием Мракса мантия оставила за собой след из капель — та промокла уже от заклинания Браун сразу следом, как начала гореть. Когтевранка отдала Хоггарту собранные записки, сжала его плечо напоследок и тоже ушла. Остались двое. Гипнос видел, как Оминис был расстроен, зол. Поэтому решил дать ему пространство и время наедине с собой: пробормотав что-то о том, что свидится с ним позже, он побрёл прочь. — Гипнос? — окликнул Оминис, заставив его остановиться. — Ты... Как ты себя... Гипнос знал, что выглядит ужасно. Да и чувствовал он себя так же, если честно. Но не то чтобы он признается в этом тому, на чью долю и без того выпало переживаний на десятилетие вперёд. — Порядок, Оминис, — он кривовато улыбнулся. — Бия готовит отличные Рябиновые отвары. Я уже не чувствую последствий драки. И Круциатуса. Оминис переминулся с ноги на ногу. — Понятно. — Он покусал губу. — Побудешь со мной? Ни объяснений, ни предлогов — просто открытая нужда. Гипнос не раздумывал ни секунды: — Конечно. — И хотя у него болела каждая часть тела (а в особенности грудь, куда ударило проклятие), он с энтузиазмом в шаге вернулся к мальчику и предложил: — Хочешь, покажу тебе своё тайное место, раз уж ты показал мне Крипту? Оминис хотел. Гипнос едва не рассмеялся, когда его осторожно подхватили под руку, чтобы не дать упасть: даже если такой опасности и не было, Оминис, похоже, подозревал ложь в словах о его самочувствии. Гипнос не стал возражать и повёл их в своё «тайное место». Которым оказался запасной вход в кабинет Шарпа, прилегающий к его классу. Не тот, в котором хранились ингредиенты для занятий, а тот, который профессор использовал как личное пространство. Этот кабинет. — Я жалею, что послушал тебя, мы должны немедленно уйти! — узнав от развеселившегося Гипноса, куда они пришли, стал возражать Оминис. Очень, очень рьяно возражать, едва ли не до паники. — Оминис, расслабься, — открыв дверь паролем, отмахнулся Гипнос. — У меня есть разрешение лично от Шарпа приходить сюда, когда мне понадобится. И до отбоя ещё куча времени. Вон там диван, садись, я заварю нам чай. Оминис простоял на пороге ещё с полминуты, будто боясь, что сюда вот-вот трансгрессирует Шарп и назначит ему год отработок. Только когда Гипнос открыл шкафчик и достал чайные пары с парой зелий, а те не взорвались, слизеринец нашёл в себе смелость зайти и сесть. Пока волшебный сервиз творил свою магию, Гипнос втайне посмеивался: его никогда не перестанет забавлять ученический страх Оминиса перед Эзопом. Это по-своему мило. Они пили чай и говорили на отвлечённые темы: о том, что скоро Рождество (хотя на самом деле до него оставалась ещё пара месяцев), о том, как жаль, что отменили школьный чемпионат по квиддичу (ну, жаль было только Гипносу, но Оминис ему посочувствовал), о том, что Бирдея Браун оказалась ровно такой, какой её описывали лестные слухи (Оминис неохотно признал, что да, она «нормальная»). Через время чашки были отставлены, слова иссякли, и они просто сидели в уютном шуме артефактов и зельеварских принадлежностей, заполняющих кабинет. — Можно задать вопрос? — неуверенно заговорил Оминис. Гипнос загудел в подтверждение. — До этого года мы никогда не общались, и я не могу иногда не задумываться... Почему ты захотел со мной дружить? Я же Мракс. Несмотря на неприятный подтекст сказанного контр-аргумента, Гипнос хорошо знал, к чему он. Мраксы — обедневший род чистокровных волшебников, которые славились тем, что из поколения в поколение неукоснительно следовали заветам, оставленным им их предком: соблюдать чистоту крови, помнить о своём благородном происхождении и не чураться тёмных искусств. Все Мраксы, за редким исключением, имели репутацию тех ещё мстительных отморозков, и их уважали столько же, сколько боялись. Отчасти поэтому на первых годах обучения Оминиса Мракса избегали, как огня, а уже потом — потому что тот сам никого не подпускал. Но Гипносу было на всё это плевать: — Ну я же Хоггарт. — Это… Разве твоя семья имеет к нашей дружбе какое-то отношение? — Вот именно. Ушла секунда, чтобы понять заложенный смысл. — О. — Ты хороший человек, вот почему ты мне понравился. Ты справедливый, честный, преданный, — Гипнос наслаждался румяной пылью на щеках мальчика, — а ещё дерзкий, недоверчивый, язвительный, язык у тебя без костей… — Говорит мне волшебник, у которого в голове вместо мыслей летает метла, а кулаки говорят вместо рта. Гипнос притворно ударил его в плечо, и оба негромко рассмеялись. — Ты — это ты, Оминис, — докончил свою речь Гипнос. — Вот и вся причина. И ему очень понравилась смущённая улыбка, которую он заслужил в ответ. — Тогда могу я кое о чём тебя попросить? — Оминис начал постукивать пальцем по поверхности ладони, которые сцепил в замок: он нервничал. — Всегда. Что такое? Мракс пододвинулся на край дивана, чтобы смочь дотянуться до Хоггарта, сидящего напротив в кресле. Он осторожно обхватил его лицо (что?), которое незамедлительно начало краснеть, и двинул его к себе, не встретив сопротивления (что происходит? что происходит? что происходит?). Так сухие губы Хоггарта остановились напротив открытого лба. Гипнос, какой-то ещё работающей частью своего мозга поняв, чего от него хотят, запечатлел на лбу мягкий поцелуй, не задумываясь. Но потом губы ощутили тепло, нос защекотали русые волосы — и он, к своей беде и панике, всё-таки задумался. Он же не ошибся, да? Это то, что от него требовалось? Наверное, стоило спросить. О Предки, точно стоило, он точно сделал что-то не так, он точно... — Так делала тётя, — прошептал Оминис в объяснение, отстраняясь. Пальцы скользнули по скулам Гипноса, прежде чем исчезнуть. — Спасибо. Правда. За всё. И вот в голове стало блаженно пусто. — М-м, — проблеял Гипнос, закрыв обеими руками абсолютно красное лицо. — Всегда рад, Оминис. Личная палата в Мунго, вспомнил он. Да, прекрасная идея. Он бы запирался там, чтобы вдоволь покричать. Благодаря подлитому Успокаивающему зелью Оминис заснул на диване: растрёпанная голова лежала на декоративной подушке, руки с покусанными ногтями сложены на животе. Гипнос сидел рядом, подперев подбородок, и просто смотрел — с нежностью и некой долей меланхолии, вероятно, из-за того же выпитого отвара. То, что сделал Оминис, не только плохо сказалось на бедовом сердце, но и на бедовых мыслях, которые он больше был не в силах сдерживать. Он хотел его поцеловать. Снова. И снова. Много-много раз. В белоснежную щёку, в родинки на скулах, в аккуратный нос, в потемневшие от стресса веки, в подбородок, в потрескавшиеся губы. Мерлин, он так, так хотел коснуться, что было почти больно. Однако он не сдвинулся ни на дюйм, даже смотреть себе больше не позволил, потому что даже просто смотреть на Оминиса и думать при этом о таком Гипносу казалось постыдным. Чем они становились ближе, тем Гипносу было сложнее не потворствовать своим чувствам, и это ощущалось как самая настоящая пытка. Испытание на выдержку, которое он, тем не менее, был намерен продолжать. Потому что иных вариантов не было и быть не могло. Они вернулись в общежитие перед самым комендантским часом. Сэллоу в комнате не было.

***

Крики. Пронзительные, раздирающие, оглушающие... Руны. И кровь, кровь повсюду, так много крови... Старший брат. Мама. Отец. Сестра? Мама, где сестра? Мама, почему брат кричит? Зачем ты это делаешь? Мама. Мама, мама, почему отец здесь, мама, что ты дЕлаЕШЬ, МАмА!.. — Хоггарт… Хоггарт, проснись. Его потрясли за плечо. Сквозь слипшиеся веки Гипнос едва различил кудрявые волосы и их владельца, который согнулся над ним. — Себастьян?.. — Он потёр двумя пальцами уголки глаз, щурясь от света печи. — Который час? — Полночь. Неважно. Ты можешь, э-э… — шёпот, которым говорил мальчик, стал ещё тише, и непонятно, из-за позднего времени или незнания, как с ним себя вести после череды их разногласий — вообще-то, ещё актуальных. Прошло всего несколько часов с момента, как они разошлись в том коридоре. — В общем, у Оминиса кошмар. Я сам не… После… Ну, лучше ты. Ещё не до конца втолковав, в чём дело, Гипнос приподнялся на кровати и вгляделся сквозь тени туда, где спал Оминис. Сначала он не заметил ничего такого: мальчик не ворочался, не дрожал, не говорил сквозь сон — просто спал. Однако потом до его ушей донëсся прерывистый вдох, почти всхлип. Гипнос встал босыми ногами на холодный пол, прошëл через всю комнату и осторожно сел под бок — так, что матрас едва промялся. Он тихо позвал: — Оминис? Оминис. Тот не проснулся; только заëрзал, сильнее сминая простынь, и повернулся лицом — мокрым от испарины. Гипнос легко коснулся его предплечья и немного потряс: — Оминис, проснись. Короткий задушенный вдох, резко распахнутые веки — и дыхание под ним замерло. Гипнос, не прекращая контакта, переместил руку ниже и просунул ладонь в ладонь другого. — Это я, — ласково, как обычно, обозначил себя Гипнос. — Кошмар? Оминис не оттолкнул, позволяя теплу медленно отгородить его сознание от послевкусия сна, и сомкнул пальцы. Робко, не сжимая. — Не помню, — он сглотнул, что помогло прогнать хрипотцу лишь отчасти. — Спасибо, что разбудил, но… Со мной всë в порядке. Иди обратно спать. Оминис явно не хотел его больше беспокоить, но Гипнос не дал пальцам соскользнуть со своей ладони и обхватил их поверх. Он подсел поближе и свободной рукой убрал светлые волосы со взмокшего лба. Замерев так на секунду, он стал играться с одной из прядей, которая норовила упасть обратно. Ресницы Оминиса затрепетали, губы сжались в плотную линию. — Я выспался, — по тону нельзя было сказать, врёт Гипнос или нет — он звучал так же непринуждённо, как и всегда, когда они просто праздно болтали. — Ничего, если я здесь посижу? Оминис беззвучно вздохнул. — Ладно. — Он помолчал, закрыл глаза и тише добавил: — …Спасибо. — М-м. Какое-то время оба прислушивались к треску огня. Гипнос перестал накручивать прядь на палец, и та всё-таки упала обратно на лоб. «Красивый». Гипнос бросил попытки останавливать себя от таких (он надеялся, безобидных) мыслей. Он просто понял, что это тщетно, сколько бы он ни отвлекал себя и ни внушал, что ему нельзя. «Очень-очень», — он легонько провёл кончиками пальцев по следу бледных родинок около линии роста волос, которые, несмотря на потёмки, прекрасно мог рассмотреть благодаря близости. — «Хочу поцеловать. Ничего ведь не будет, да? Если всего разок. Только в лоб». В животе что-то протестующе сжалось — тревога. Страх. «Нет. Лучше не надо. Глупая мысль...» — но взгляд снова зацепился за эти ужасно привлекательные родинки, за белоснежную кожу, по которой они были разбросаны, за подрагивающие ресницы, которые непрозрачно сообщали, что мальчик так и не уснул. В мыслях непрошено возник образ: маленький блондин лежит на большой дубовой кровати, его тётя сидит рядом, бережно держа детскую ладонь, и наклоняется с улыбкой, чтобы... — Хочешь, я еще раз сделаю так, как делала твоя тëтя? Он сделал вид, что вопрос не стоил ему половины души, которая вот-вот была готова покинуть тело. Оминис снова приоткрыл веки. Открыл рот, закрыл его. Закусил губу. — …Себастьян спит? — Да. Сэллоу скосил на них взгляд, но промолчал, сразу вернув внимание к какой-то книге (корешок показался знакомым, но это не могла быть та самая книга, не так ли? Себастьян не мог чувствовать себя настолько безнаказанным, настолько... Да кого он обманывал. Сэллоу уже доказал, что верить в лучшее в нём не стоило). По-видимому, любитель непростительных был так погружён в неё, что в этот раз даже не посчитал своим долгом поиздеваться. — Тогда… — Оминис пропустил свои пальцы сквозь его. Сжал — уже смелее. — Да, пожалуйста. Гипнос покорливо наклонился, не расцепляя их рук, и прикосновение губ и лба вышло таким же лëгким и коротким, как в прошлый раз. Но этого оказалось достаточно. Теперь Сэллоу почему-то соизволил оторваться от тёмномагического текста, но Гипнос не удостоил его вниманием. Он не пошевелился, пока дыхание мальчика рядом не стало медленным и размеренным. Только после этого он осторожно вызволил свою руку и вернулся к кровати. Себастьян пялился. Гипнос надеялся, что он ничего не скажет. — У вас это нормально? Надеялся, конечно, зря. Хоггарт послал ему раздражённый взгляд. — Да. — И давно? — Да. Пауза. — Вы вместе? Гипнос машинально открыл рот раньше, чем успел понять, о чём его спрашивают, и из него выскочила только какая-то одна буква, прежде чем он опомнился. Пульс невольно начал набирать обороты; он в панике кинул взгляд туда, откуда только что ушёл, но Оминис спал. Хорошо. Ладно. Всё нормально. — Не неси бред, Сэллоу, — он фыркнул и натянул одеяло так, чтобы спрятать под ним руки. Ночью в подземельях было холодно. — Друзья себя так не ведут. — Если у тебя такого не было, это не значит, что такого не бывает у других. Он не хотел продолжать этот разговор — да начинать его вообще. Он был слишком… наводящим на мысли. Гипнос опасался, к чему он может привести, особенно с этим придурком. Никогда не угадаешь, в какую сторону скакнут его мысли: в ещё более бредовую, граничащую с фантасмагорией, или оскорбительную для чувств всех окружающих. К глубочайшему сожалению, придурок, в отличие от него, хотел продолжать: — Ты втрескался в него? Сердце забилось настолько сильно и часто, что какое-то мгновение он не слышал ничего, кроме этих глухих ударов и звона, который быстро нарастал в ушах. Вот. О чём и речь. Бредово и оскорбительно. «Он знает. Он знает, он знает…» Нет. Нет, не знает. Сэллоу просто идиот с языком без костей и мозгом-морской губкой. «Он догадался, он знает, что я влюблён в его лучшего друга. Он знает и теперь сделает всё, чтобы отгородить меня от Оминиса, он… Он расскажет ему, расскажет дяде, расскажет Вивиану, команде — всем, что я, я…» Тихо, хватит. Успокойся! «Что я — ошибка. Что я неправильный. Что я болен». Достаточно, достаточно, не сейчас... — Нет, — Гипнос снова фыркнул, будто сама мысль, озвученная Сэллоу, была смешна сама по себе. — Так значит… — другой волшебник продолжал гнуть свою линию. «Значит, что меня нужно изолировать, выбросить долой с глаз». — Ничего не значит. Мы с ним друзья. И я очень ценю наши с ним отношения, спасибо. Не приписывай им того, чего нет. — То, что вы друзья, никак не мешает тебе… «Быть мальчиком, которому нравятся другие мальчики. Извращенцем, отвратительным уродом, просчётом природы». — Я всë сказал, — с нажимом перебил Хоггарт — и Сэллоу, и себя. — Прекрати. Если я… тот, кем ты назвал меня тогда, — воспоминание ещё было свежо (конечно, акромантул раздери, свежо, оно снилось ему в кошмарах), но он не хотел произносить то слово вслух, — это ещë не значит, что я «втрескиваюсь» в каждого парня, с которым общаюсь. Может, тебе ещё кажется, что я и в тебя влюблён, а? «Я просто люблю Оминиса. Это такой страшный грех?» После этого мысли наконец стали не такими громкими. Они всегда затихали на этом, когда он окончательно путался, какая из сторон права. Сэллоу отложил книгу. Он выпрямился, взгляд устремлён прямо на него. Вернее, на горку из одеяла, из-за которой еле выглядывали светлые пряди и упрямые глаза, смотрящие куда угодно, но не на неприятеля. — У тебя трясутся руки. Гипнос запрятал их ещё глубже, под подмышки, обнимая себя. Он зашипел: — Потому что ты, блядь, делаешь дурацкие предположения и не можешь удержать свой рот закрытым. Снова. Я терпеть не могу, когда ты говоришь о моих больных наклонностях вслух, просто ненавижу. Так что заткнись, пожалуйста, нахуй. — Что? Больных? Хоггарт, то, что тебя не привлекают девушки, это, конечно, странно, но не… — Хватит! — Хоггарт, ты не всерьёз. Это не конец света. — Да, — сквозь зубы сплюнул он — тихо, хотя ему как никогда хотелось кричать, — всего лишь отрекут от семьи, отрежут от общества, заклеймят до конца жизни как больного на голову извращенца, растлителя, перверта… — он снова сглотнул, но это не помогло его голосу избавиться от хрипотцы, пришедшей вместе с подступившими слезами. — И повезёт, если не посадят в Азкабан. — Ты перегибаешь, — уже без особой уверенности пробормотал Себастьян. Гипнос упрямо продолжил: — У маглов за мужеложство даже казнят. Часто — публично, на потеху другим. — Он снова попытался избавиться от физического свидетельства своих эмоций и несколько раз сильно моргнул. Размытость, к его глубокой досаде, быстро пришла снова. — Так что нет, Сэллоу. Ты ошибаешься. Для меня это всё звучит как раз как личный конец света. Когда другой ничего не сказал, Гипнос решил обнажить последнюю частичку себя, собрать в одну мысль то, что так хотел донести, чтобы его наконец поняли: — Вот почему твой шантаж работает, — грудь сжалась, но эмоции начали отступать. На смену стала приходить пустота — приятная, знакомая. Лучше так, чем... всё. — Не только потому, что мне стыдно, что я такой. Но и потому, что мне страшно. Ты играешь не со скандальной сенсацией о Гипносе Хоггарте, которую обсудят и забудут, а с моим будущим. Собеседник снова не ответил. И ладно, подумал Гипнос. Он сказал всё, что мог и что хотел сказать. Ничего не поделать, если его не захотели услышать. Он думал, что на этом ночь откровений закончилась, и собирался заснуть, но Сэллоу вдруг снова подал голос: — Прости за Круциатус. Гипнос не захотел разбираться во всех тех эмоциях, которые услышал за сказанным. Он просто решил, что поверит. — Всё нормально. Я сам нарвался. И он правда так считал. Он всё ещё корил себя за те слова и чувствовал стыд, вспоминая... взгляд. Между ними висела тишина, пока не набрался смелости уже Гипнос: — Я тоже должен извиниться за... Ты не всегда всё портишь. Я просто хотел задеть за живое. Прости. — Забыли, — буркнул Себастьян. Прошли минуты, и стало ясно, что разговор окончен. Гипнос начал засыпать. — Спокойных снов, Себастьян. Крики. Пронзительные, раздирающие, оглушающие... Спокойными они не были.