Хоггарт

В опустевшем классе ЗоТИ стояла почти полная тишина. Гипнос не признавался, за какие заслуги профессор Гекат наказала ему исписать пятьдесят дюймов пергамента мелким почерком на тему прошедшего урока, дав времени до её возвращения, но Оминис остался с ним в качестве эмоциональной поддержки, как уверенно выразился Хоггарт, и в качестве надсмотрщика, как считал он сам. Видит Мерлин, если бы провинившийся остался тут один, он не написал бы ни строчки и завтра понёс бы ещё одно наказание. Но, честно сказать, надсмотр не был главным мотивом Мракса остаться. Профессор ещё не пришла, когда мальчик закончил, так что Оминис разорвал тишину: — Не мог бы ты описать мне свою внешность? Для Хоггарта просьба могла показаться внезапной, но для него самого это был предмет размышлений последних нескольких дней. До пятого курса он знал о Хоггарте только вскользь. Благодаря популярности квиддича он слышал, что Гипнос Хоггарт играет за их факультет; из первых уст ему также было известно, что Хоггарт — частый объект обсуждения у девушек, из собственной памяти — что на протяжении всех лет он ничем не выделялся на занятиях, разве что раздражал преподавателей опозданиями и несделанным домашним заданием. Тогда это было всё. Сейчас? Если бы ему заплатили по сиклю за каждый факт, который он знал о Хоггарте, Оминис стал бы единоправным обладателем небольшого состояния. Например, никому, вероятно, даже в голову не приходило, что Хоггарт, тот самый Хоггарт, который известен своей неусидчивостью, увлекается написанием стихов, но он знал. Чего он не знал, так это как раз того, что знали все остальные: как Гипнос Хоггарт выглядит. — О, эм… — зашуршала школьная мантия: Гипнос выпрямился за партой (он всегда сидел на уроках в позах, как однажды подметила профессор Уизли, «далëких от подобающих прилежному ученику»). — Ты можешь просто потрогать моё лицо, если хочешь? — то, что должно было быть приглашением, к концу прозвучало как вопрос. — Неужели? — Оминис оторопел. Это не было его целью (по крайней мере, не сейчас; он планировал попросить сам, хотя и немного позже), но он был бы глупцом, упускающим возможность, если бы отказался. — Если ты действительно не против, то я, конечно, с радостью воспользуюсь предложением, — он сказал, к своему стыду, немного торопливее обычного, чтобы собеседник не успел передумать. — Хотя я говорил не совсем об этом. Какого цвета у тебя глаза? — А… Для тебя подобное разве имеет значение? — удивился тот. — Ты же сам говорил, что цвета… — Я сам способен решить, что для меня имеет значение, спасибо. — Он не стал утруждать себя смущающим объяснением, что он просто чувствовал себя обделённым, не зная чего-то такого обыденного о Гипносе. — Для тебя не имеет никакого практического применения информация о том, как я читаю с помощью палочки, но ты всё равно захотел узнать, не так ли? — Ну, да, — поддакнул Гипнос отстранённо. Поднятая бровь его, однако, отрезвила. — Вернее, нет, я имел в виду — да, конечно, ты прав. Зелёные. Глаза, то есть. У меня. — Понадобилось очень много лишних слов, чтобы ответить, но я признателен, что ты всё-таки справился. — Оминис по-доброму ухмыльнулся, услышав цок, который, как не раз подмечали окружающие, у Гипноса всегда сопровождался закатыванием тех самых зелёных глаз. Он полностью повернулся к другому волшебнику и протянул руки: — Тогда могу я?.. — Конечно, — дозволение поступило без раздумий. Он аккуратно, почти деликатно коснулся кончиками пальцев щёк (тепло которых определённо должно было превышать норму), очертил подбородок и полностью взял лицо Гипноса в ладони. Тот, казалось, ни с того ни с сего потерял знание о том, как дышать. — Я тебя смущаю? — Да, — будто к нему вернулось присутствие духа, Гипнос на этот раз ответил твёрдо, хотя и тише из-за их близости. — Но это с непривычки, ты просто… Он сделал одну десятую вдоха — как будто боялся, что его грудная клетка слишком расширится и отпугнёт волшебника перед ним, — когда Оминис стал с вниманием обводить его брови. По щекочущему взмаху ресниц Оминис понял, что Гипнос закрыл глаза, когда заканчивал мысль: — Просто близко. Это было… мило. Это подходящее слово? Гипнос вёл себя мило? Или был милым. Сам по себе. Он всегда был с ним милым. Лицо его на ощупь… тоже милое, мягкое. Читался ли для зрячих милый характер Гипноса по его милому на ощупь лицу? А по глазам? Они, наверное, тоже… …Мордред и Моргана, что с ним не так. Оминис никому и никогда в жизни не признается, даже самому себе, что столько раз подряд употребил это слово в чей-то адрес. — Мне следует прекратить? — он задал вопрос, готовый отступить. Хотя очень этого не хотел. У него была цель, и он хотел довести всё до конца тем больше, чем дольше длилось соприкосновение кожи с кожей. — Глупости. — Подбородок в его руках подался вперёд, утесняя контакт. Оминис почувствовал небольшое натяжение кожи вокруг рта: мальчик перед ним улыбался. — Трогай сколько захочешь. От такой неосторожной фразы что-то в нём на мгновение вспыхнуло, как первое заклинание на кончике палочки, однако смутное представление исчезло до того, как он смог его определить. Только спина приятно покрылась мурашками, а в мыслях снова всплыло дурацкое слово. — Спасибо, — уголки губ сами собой приподнялись. Он почувствовал, как губы Гипноса растягиваются в намного более открытой улыбке. Оминис ощущал не много улыбок за свою жизнь — тётя Ноктуа, Анна, Себастьян, — но эта ощущалась как самая яркая. Он убрал руки прежде, чем успел проверить, есть ли у мальчика ямочки на щеках: чувство стыда наконец нагнало его разум, когда в мысли стала прокрадываться преступная идея потрогать и губы. Он просто проверит в другой раз — ямочки, а не… Вероятно. Если осмелится. И если Гипнос не будет против. — А волосы? — Что волосы? — отчего-то с самого начала их разговора Хоггарт будто пребывал в другом плане реальности. Оминис и рад был бы раздражённо вздохнуть, но просто не мог; он терпеливо уточнил: — Какого они цвета? — А. Хм. У меня? Но он вот-вот не выдержит и вздохнёт. Вряд ли за окном кабинета вдруг объявилась квиддичная сборная Британии, решившая потестировать школьные мётлы, иначе он не представлял, что так повлияло на Гипноса (он, конечно, не думал, что он сам), что он разучился поддерживать вразумительный диалог дольше одного членораздельного слова. — Гипнос, я наслышан, что в классе профессора Гекат много интересных экспонатов, но я был бы крайне признателен, если бы ты сейчас уделил внимание мне, а не скелетам, пожалуйста. До чуткого слуха донёсся какой-то звук, и если бы Оминис был о Гипносе более низкого мнения, он подумал бы, что тот нервно сглотнул. — Да я и… так… В смысле, э-э, да, извини. — Он вернулся к вопросу: — Блондинистого, наверное? Или русого — извини, я правда не разбираюсь. Но они чуть светлее, чем у тебя. Оминис хотел знать больше: например, есть ли у него веснушки, или родинки, или укладывает ли он как-то волосы, — но учитывая, какими темпами продвигался разговор, оставил эту идею. Право слово, в класс залетел Нимбус-100, а он не заметил? Позже тем же вечером, ускользнув с ужина, Оминис вежливо прервал группу сплетничающих девушек и попросил только об одном: — Не могли бы вы описать мне внешность Гипноса Хоггарта? Если девушки и удивились, то Оминис об этом не узнал. Они захихикали. — Хоггарта, да? — заговорила студентка, которая, кажется, точно знала, о ком шла речь. — Конечно, Мракс, ты как раз по адресу. Штраус, твой звёздный час. — Гипнос красивый! — тут же уверенно высказалась девушка, по голосу немного младше. Настолько уверенно, будто «красивый» — второе имя обсуждаемого студента. — Он высокий и всегда элегантно держит спину! У него мягкие светло-пшеничные волосы, не очень короткие, не слишком длинные — в самый раз к его форме лица. Он такой стильный! Они немного кудрявые, прямо как пёрышки на хвосте болтрушайки… — она томно вздохнула. — Совершенные, аккуратные брови, игривые серо-зелёные глаза, мужественный подбородок… Ах, и родинка на левом ухе — очень-очень милая! Уголок рта Оминиса непроизвольно дёрнулся вниз. Сколько же она разглядывала Хоггарта, чтобы заметить даже это? — И все знают, что у него красивая, идеальная, подтянутая фигура! Все знают что? — А его улыбка… М-м, когда он улыбнулся трибунам на матче в прошлом году… — Подштанники Мерлина, — вздохнула старшая из группы, — опять она за своё… Всё, Штраус, достаточно, спасибо, только дышать не забывай. Достаточно ведь, Мракс? — Он уловил намёк на мольбу. — Вполне, — Оминис вежливо кивнул — слегка резче, чем обычно, из желания как можно быстрее уйти, — благодарю вас. И хотя получить желаемые подробности было, безусловно, отрадно, в животе зарождалось ещё одно чувство, неприятное, которому он пока не осмеливался дать название. (Он не мог ревновать Гипноса к этим девушкам; они его соседу никто, так с какой стати ему ревновать? Он знает, что имеет за собой такой грех, но одно дело, когда Анна уходит в Хогсмид с подругами (не с ним), или когда Себастьян носится по всему Хогвартсу с новой пятикурсницей (не с ним), но это? Единственное, что он понял, так это что Гипнос раз или два заговорил с ними, или как-то мельком улыбнулся, или прошёл мимо, но не дружил (он дружил с ним). Так что нет, он не мог ревновать.) — Ага! Вот ты где! Себастьян, как это обычно бывает, появился из ниоткуда. Он на ходу приобнял его за плечи — что делал всё чаще, не оставляя идеи посоревноваться с Хоггартом в… чëм бы там ни было. Но прежде чем Оминис сказал что-нибудь саркастичное по этому поводу, преступник наклонился ближе и вдруг сменил тон на серьёзный: — Отойдём? Нужно поговорить.

***

Третье утро подряд Гипноса разбудило шипение. Не змеиное, а всего лишь мальчишеское — попытка его соседей спорить друг с другом как можно тише. — Я не передумаю, Себастьян, сколько раз мне ещё тебе повторить? — Гипнос не видел, держа глаза закрытыми, как и подобает спящему, но мог отчётливо представить лицо Оминиса, когда он говорил таким тоном. — Ты не вытянешь из меня ни слова. Точка. Гипнос не хотел находиться здесь. Он знал, что эти двое говорят шёпотом не потому, что не хотят разбудить его; нет, они просто не хотят, чтобы он лез в их дела. И он не возражал. Гипнос (в отличие от некоторых) уважал чужие секреты с тем же трепетом, с каким хранил свои, поэтому каждое утро прибегал в Обеденный зал только к середине завтрака с нечёсаными волосами и галстуком набекрень, будто как обычно проспал, и притворялся, что не слышал ни слова утром. — Сколько ещё раз мне тебе повторить? Это ради Анны! — Нет, Себастьян, это ради твоей больной тяги ко всему тёмному — тяги, которая начинает по-настоящему пугать меня! Ты не можешь знать, поможет ли ей то, что там находится! Поэтому, да, он не хотел находиться здесь. Но. Чем больше контекста он улавливал, тем беспокойнее ему становилось. Он, как и Мракс, недолюбливал и относился с подозрением ко всему, что называлось Тёмными практиками; вспомнить ещё, что его дядя — бывший мракоборец, и по итогу уравнения выйдет, что Гипнос к книззлам не выдержит, припрёт соседей к стенке и вытрясет из них… Ладно, нет, он не смог бы так поступить с Оминисом даже мысленно. Ну, он мог бы, но не в таком, э-э, ключе, то есть… В воображении всплыла картина, как Оминис берёт в свои ладони его горячее лицо в кабинете профессора Гекат, и всё стало совсем плохо. Хоггарт почувствовал, как его алеющие щёки нагревают подушку, и прекратил думать. Иначе он воспламенится прежде, чем закончит эту конкретную мысль. — Вот именно! — тем временем Сэллоу, по-видимому, либо забыл, либо наплевал на третьего студента, который должен был видеть третий сон. — Я не знаю, ты не знаешь, никто не знает! Если существует хотя бы шанс… — То это шанс нанесёт ещё больше вреда! Методы этого волшебника никогда не приносили ничего хорошего! — Оминис! — Себастьян! — Парни! — застонал Гипнос. Даже если бы до этого он по-настоящему спал, громкость, на которую они перешли, подняла бы даже акромантула из зимовки. Себастьян, уже не стесняясь, издал полный разочарования вопль, пнул печь посередине комнаты и сердитыми шагами вышел в коридор, завершив разговор хлопком двери. Гипнос сел на край кровати, слипшимися глазами сразу обращаясь на мечущегося по комнате Оминиса, которому было больше некуда девать нервную энергию, когда главная мишень ушла. Даже так, без укладки и в пижаме, выходец благородной семьи умудрялся быть элегантным. Гипнос невольно задался вопросом, от кого тот перенял привычку так манерно держать за спиной руки, и — он снова восхищается Оминисом вместо того, чтобы делать что-то полезное. — По какому поводу вы с ним на этот раз… — он неуверенно начал разговор и неопределённо взмахнул рукой, не продолжая, чтобы не сболтнуть лишнего. «На этот раз» не обязательно означало, что он слышал их оба утра до этого. Они довольно часто спорили. — Неважно! — сказал Оминис, как отрезал, продолжая топтать пол. Гипносу почесал отлёжанную щёку. В обычных обстоятельствах он даже обиделся бы, но… это Оминис. Мозг Гипноса не предусматривал функции «обидеться на объект моей тщательно скрываемой, большой, очень глубокой влюблённости», поэтому он промолчал и оставил мальчика заниматься своими делами. Уже вечером они как ни в чём не бывало вместе работали над отработкой нового заклинания. Конечно, до тех пор, пока не пришёл Себастьян и не устроил очередную разборку. Гипносу начал откровенно надоедать этот цикл. Он устал находиться под перекрёстным огнём, ему было не по себе, когда Оминис больше половины дня ходил сам не свой, и — вау — ему не доставляло удовольствия видеть Себастьяна, которого он начинал считать другом, таким… таким. Мальчик выглядел так, будто понемногу сходил с ума. Гипнос упал задницей на кровать Оминиса, когда Себастьян получил нагоняй от старосты за порчу дверей Хогвартса где-то в гостиной, и преувеличенно бодро сказал: — Ну, я терпел ваши споры достаточно долго. Рассказывай, что Себастьян от тебя хочет? — Без комментариев, — чопорно отказал в разговоре Оминис, со слишком большой увлечённостью раскладывая и без того идеально сложенные вещи в своём сундуке. Гипнос настоял: — Оминис, серьёзно. Что у вас случилось? Собеседник, к несчастью, тоже умел настаивать: — Ничего. — Оминис… — Нет. — Но… — Извини, я сказал что-то непонятное? Тогда позволь я повторю по буквам: эн, йе, тэ. Нет. — Но я всего лишь… — Тебе нужен словарь со значением слова «нет»? Повисла пауза. Гипнос подпёр подбородок рукой, вздохнул. Затем вздохнул ещё раз — громче. Оминис недовольно прервал его спектакль: — Ты что, ребёнок? Прекрати. Я не вижу смысла втягивать тебя в предмет нашего с Себастьяном… разногласия. — Тогда не втягивай, — он попробовал подобраться под другим углом. — Просто расскажи о ситуации, выговорись. Я же переживаю за тебя. И, э-э, за Сэллоу тоже. — В ответ — молчание, и он попробовал ещё раз: — Может, я хотя бы дам какой-нибудь совет? Оминис опустил крышку вещевого сундука. Потом встал и принялся расхаживать взад-вперёд перед своей кроватью, снова заложив руки за спину. Гипнос не мог оторвать взгляд от того, как красиво развевалась его слизеринская мантия, как от метаний из идеальной укладки выбилась прядь, упавшая рядом с ухом, как… Пытаясь заставить себя выйти из транса, он перевёл взгляд на лицо, чтобы сосредоточиться на разговоре. Помогло мало — перед глазами опять вставал непрошенный образ, когда молочные глаза Оминиса, смотрящие в пространство, были так близко к его собственным, губы двигались, что-то говоря ему, светлые волосы пахли фруктовой сладостью, а дыхание… «Я себя ненавижу», — со смирением и стыдом подумал Гипнос. — Обещай, что никому не расскажешь. Он моргнул, мгновенно отгораживаясь от внутренних тягот, и легко согласился: — Даю слово. Мракс продолжил мерить шагами пол, кусая губу, и Хоггарт несколько раз ударил по месту рядом с собой. Мальчик наконец остановился, сел и по привычке нашарил рядом ладонь. Гипнос ободряюще сжал их вместе. — Себастьян… — Оминис поморщился, — он хочет пойти в одно очень опасное место, о нахождении которого мне, к моему глубочайшему несчастью, известно, и надеется найти там что-то ещё более потенциально опасное. Думает, это поможет ему вылечить Анну, но я считаю, что эта затея не сулит нам ничего, кроме горы неприятностей и в конце концов мучительной смерти. — Звучит загадочно. И опасно, — осторожно прокомментировал Гипнос. — Тогда разве не будет ли лучше проконтролировать его? Знаешь, пойти вместе с ним в это его место, прежде чем он… — О Мерлин, и ты туда же! — он возмущённо вырвал руку, и Гипнос постарался проигнорировал саднящее чувство в груди. — Вы с ним сговорились?! Ты хоть представляешь, о чём… К чертям болотным твои советы! Это закончится катастрофой, помяни моё слово! — Послушай, — попытался успокоить Гипнос, потирая друг о друга еле согретые пальцы, — вспомни, о ком мы говорим. Это Сэллоу. Сейчас он просит у тебя помощи только потому, что ты — лёгкий способ достать нужную ему информацию. Что произойдёт, когда он найдёт другой? Мракс явно собирался как-то возразить, но, проследовав мысленной цепочке, которую подал ему Гипнос, пришёл к тому же ответу, что и он, — и будто сдулся. Опустив плечи, он расстроенно заключил: — Он пойдёт один. Гипнос кивнул: — М-м. Так что не лучше ли, если ты будешь с ним? — Он задумался и предложил: — Если мы будем с ним? — О входе знают только я и несколько членов моей семьи благодаря тёте, которая обнаружила его, — с нарастающим сомнением упрямился Оминис. — Себастьян не найдёт его сам. — Но раз твоя тётя смогла, то почему не сможет он? — настаивал Гипнос. — Ладно, раз ты так не хочешь его туда пускать, пусть. Я согласен с тобой. Можно ли тогда как-то закрыть этот вход? Твоя тётя ничего об этом не знает? — Нет, — тихо сказал Оминис. — Она уже скорее всего мертва. — А… Чёрт возьми, прости. Мне жаль. Я… — Гипноса вдруг охватил ужас, когда он заметил влагу на глазах волшебника рядом. — Эй. Эй, ну чего ты… Оминис опустил лицо в ладони, сгорбившись на краю кровати — картина вызвала у Хоггарта желание пойти и наказать весь мир. Или врезать себе за неосторожные слова, или за неспособность по-человечески выражаться, или всё вместе. Он бережно тёр ему спину, пока шёпотом говорил возможные варианты действий — скорее чтобы заполнить тишину и дать мальчику время успокоиться, нежели чтобы действительно предложить что-то дельное, потому что мыслей у него на этот счёт было вряд ли больше, чем у того, кого эта проблема терзала многие дни. — Тётя Ноктуа пропала, исследуя этот проклятый скрипторий, — признался Оминис без сил. — Я потерял её. Я боюсь потерять и их тоже. — Не потеряешь. — Гипнос был плохим лжецом, поэтому он не врал. Он приложит все силы, чтобы сказанное оказалось правдой. — Я плохо знаю Анну, но если судить по истории посещений больничного крыла у Себастьяна, то Сэллоу довольно живучие. Всë будет хорошо. Оминис издал пару тихих смешков, и, несмотря на всë, часть переживаний, давивших на грудь Гипноса, ослабила свои тиски благодаря этому звуку.

***

Говоря «мы будем с ним», Гипнос подразумевал «я и ты», а не «я, ты и та девочка-когтевранка», но Сэллоу решил иначе, поэтому привёл с собой «свою закадычную подружку» (слова эти принадлежали отнюдь не Гипносу; право слово, Оминис наговаривал на ревность Сэллоу, а сам…) Бирдея Браун — прославившаяся новенькая студентка Когтеврана, и Гипнос не мог сказать, что был бы против её компании. Браун зарекомендовала себя перед учителями как крайне любознательную и способную девушку, а перед сокурсниками — как сильного бойца и Ведьму-На-Все-Руки, которая не побрезгует оказать помощь ученику с другого факультета. Некоторые из-за незаурядного ума считали её занудой, но вот она здесь, на пороге сомнительного приключения, уверенно идёт за ними к скрипторию Салазара Слизерина. Внезапно Гипноса насильно потянули назад. — Эй! Себастьян шикнул на него, косясь на пару впереди. Оминис слегка повернул голову, но почти сразу отвернулся обратно и не стал прерывать светскую беседу с Браун. В отличие от некоторых, Мракс знал свои недостатки и старался их компенсировать, а в данном случае — наладить отношения с виновником своей ревности. Гипнос не имел обоснованных причин гордиться им, но влюблённому сердцу не прикажешь, да? — Чего тебе? — буркнул он, вырывая свой рукав из хватки. — Как? — очень понятно спросил Сэллоу, шепча почти обвинительно. — Что — как? — Как ты уговорил его? Я пытался неделю! А, вот в чём было дело. Если «попытками» Сэллоу называл агрессивный тон, битьё мебели и хлопанье дверьми, то у Хоггарта для него было очень много пунктов в ответе на этот дурацкий вопрос — как. Гипнос начал злиться, памятуя все до единого случаи, когда Оминис ходил мрачнее тучи как раз после таких «попыток», и в который раз подумал, насколько он недалеко ушёл от Сэллоу в скверности характера: ему захотелось накричать и что-нибудь пнуть. И это же осознание помогало ему держать себя в руках. Почти помогало. — Я просто посмотрел на тебя и понял, как делать не надо. — Рот Сэллоу возмущённо открылся. — Иначе говоря, я не вёл себя как сволочь. Почему я, ведя с ним дружбу всего ничего, знаю, как его не расстраивать, а ты делаешь всё с точностью до наоборот: делаешь всё возможное, чтобы его расстроить? Ты вообще пытался считаться с его чувствами? Пытался. Гипнос знал, что мальчик пытался, он понял это из собственных разговоров с ним и из разговоров с Оминисом, когда тот объяснял ему полную картину того, для чего Себастьяну вообще всё это нужно. Но Гипнос просто не мог удержать себя от колкого слова, искренне обиженный за друга. Оминис уже дважды за этот месяц плакал из-за их с Себастьяном ухудшающихся отношений. Гипнос не собирался притворяться, будто ничего не чувствовал на этот счёт. — Будто он считается с моими! — прошипел Сэллоу, явно желая повысить голос, но помня об идущих впереди друзьях и хорошей акустике коридоров Хогвартса. — У нас нет времени на все его сопли о том, какая тёмная магия ужасная и злая, но он продолжает, даже зная, что она может... — Вот опять. Ты всë о себе и о себе, а о нëм ты подумал? Хоть раз, когда кричал на него, ты думал, почему он кричит на тебя в ответ? Он переживает! За тебя, — невозможность говорить в полную громкость Гипнос компенсировал сильным тычком в плечо, — и за твою сестру! Сэллоу совсем не проникся попыткой Хоггарта донести до него истину: — Если бы переживал, не ставил бы мне палки в колëса, пока я пытаюсь спасти еë! — Какой же ты, блядь, непроходимый идиот, — выплюнул Хоггарт и захотел закончить этот бессмысленный разговор, укоряя шаг. — А сам-то? — Сэллоу не унимался, нагнал его и зашептал с новым рвением, упрямо заглядывая ему в лицо, будто специально напрашиваясь на кулак. — Перед Оминисом весь такой хороший и понимающий, ну прямо идеал друга, не чета какому-то там Сэллоу, который постоянно всё только портит! — Гипнос не пропустил горькую эмоцию, которая на мгновение пробралась в голос мальчика, и на то же мгновение ощутил… что-то. Вину, может быть, он не знал. — Оминис может верить в это сколько хочет, но я не буду! Как будто тебя не слышит вся школа, когда ты последними словами переругиваешься с гриффиндорцами и обсуждаешь девчонок со своими квиддичнутыми дружками! Не бить, успокаивал себя Гипнос. Не кричать. — Рядом с Оминисом мне нет смысла ругаться, — защищался он, — он меня не бесит, в отличие от тебя. А гриффиндорцы просто не умеют вовремя остановиться, когда их шутки переходят к открытым издевательствам. Он не сказал, что «переругивание последними словами» тогда всего-навсего (на тот раз) было втолковыванием в пустые, больше, к сожалению, не тыквенные головы, что трогать Оминиса Мракса, а тем более красть у него палочку, запирать и называть «слепым слизнем» — затея глупая и имеющая последствия не только в кабинете директора. — И девчонок я с командой не обсуждал, — дополнил он, посылая Сэллоу многозначительный, совсем уж ледяной взгляд, каким одаривал его в последний раз только после одного конкретного случая. — Что, успел забыть, кто я, по твоему мнению, а? Тот, тоже вспомнив эпизод в Крипте, вмиг заметно поубавил в запале; как и тогда, в нём пробудилась капля совести. О чём он не стал упоминать вслух. Буркнув: «Да пошёл ты, Хоггарт», — он с хмурым видом ушёл вперёд. Гипнос сдержал ответные слова и выместил последние остатки агрессии на плюй-камне, который кто-то оставил на полу этого Основателями забытого коридора. — Мы на месте, — Оминис остановился перед нужной стеной. Его лицо было каким угодно, только не счастливым. — Не верю, что я это делаю… — он глубоко вдохнул, затем выдохнул. И проинструктировал: — Если видите жаровни, зажгите их. Тогда проход откроется. Гипнос тихонько подошёл и несильно сжал его плечо. Мальчик на мгновение замер, потом неглубоко кивнул ему и проследовал в проход, когда тот открылся под счастливые возгласы Сэллоу.