- Кажется...Нравится мой начальник?

Ноги на стол

Как последняя пьянь в голливудском экране

Но мы настолько ослепли, что просто не видели граней

Люди нас толком тогда ни минуты не волновали

Вынести стойко все наши порывы мы сможем едва ли

Десять минут. Последние пол часа каждая секунда на счету, сколько одеваться, собираться, выходить и ехать. Пальцы нервно сминают шов на брюках и стараются разодрать выступающие нитки. Эта ситуация так же тревожна, как и комична. Неаккуратно застегнутые на запястье часы давят на кожу до красноты и заставляют раз за разом обратить на себя внимание, как и постоянно появляющиеся пылинки. Мужчина ровно сидит на диване, уже одетый в строгий костюм, и старается не дышать, словно боится спугнуть само время. Окна плотно закрыты, свет почти во всех комнатах выключен. И эти жалкие минуты растягиваются на часы ожидания. Нос раздирает чересчур яркий запах духов, с которыми переборщили, и от этого начинает болеть голова. Сейчас каждое решение, принятое ранее, становится неправильным. Не тот костюм, не тот парфюм, не тот день. Кажется, он загоняет себя в могилу. Теперь даже сам Михаэль не подходит к своему образу. Слишком вычурно. В голове бесконечный табун мыслей, который перекрывается назойливым шумом старого холодильника и тиканьем настенных часов. Кот медленно поднимается с пола и подходит к мужчине, собираясь устроиться на коленях. Громкое урчание словно выводит из транса и самокопания. Но его чуть ли не пинают обратно. Последнее, что сейчас ему хотелось, так это быть покрытым шерстью. Животное делает вид, как будто «не так уж и хотелось» и уходит в спальню, оставляя немца одного. Нужно не забыть покормить кота перед выходом. Штокхаузен, поправляя брюки, неуклюже поднимается с дивана и подходит к высокому зеркалу. Сейчас перед ним стоит красивый «он». Словно неживой. Аккуратная кукла. Волосы старательно уложены, растительность на лице подстрижена, как под линейку. Становится даже стыдно. Некомфортно. Сеченов это заметит. Все ожидания и щепетильность. А это значит, что немец ждал и готовился. Значит, ему это нравится, и он этого хотел. Значит, он проявляет слабость. Показывать свое желание – это унижение. Даже если не публично, а только для одного человека, который собой заменяет всех. Такие детали не скроет даже его любимая маска. Но как бы мужчина ни старался создать идеальную версию себя, усталый взгляд и голос выдает все. Слишком много непривычного в жизни. События последнего месяца, как пчелиный рой, окружают со всех сторон, выводя из себя. Работа, сеансы, кот, он. Словно и так хрупкий мир Михаэля, выстроенный по кусочкам, рушится у него на глазах. Смиренное одиночество начинает медленно разъедать и это раздражает. Сам немец и люди вокруг выводят из себя необычным поведением. Принимать решения становится тяжело. Этот «новый» мир слишком далек от привычной жизни, слишком не изучен. В последние дни стало тяжело думать. И о личном, и о работе. Бумаги валятся из рук, голова становится ватной, а мышцы с трудом удается напрягать. Встать с кровати стало почти невозможно. Привычный ритм жизни «работа-дом» теперь является адом. Сложно. Стало сложно жить. Но, возможно, сегодня что-то изменится. Руки подхватывают пакет с двумя бутылками вина и с громким звуком захлопывают входную дверь. Теперь в пустой квартире остается только тишина и сожаления о еще не принятых решениях. Никто ведь не запрещает разочаровываться в себе раньше времени? Особенно если не зря? ************************************* Обувь немца остается в прихожей вместе с последними мыслями. Слишком просторно. Это был именно тот момент, когда ожидания оказываются правильными, но и абсолютно противоположными. Квартира Сеченова была просторной и довольно легкой в интерьере. Можно было бы сказать, что идеальная гармония, но нет. Только переступив порог, можно почувствовать отчужденность и одиночество как квартиры, так ее хозяина. В самом жилище Михаэля подобного не наблюдалось. Куча мелких деталей, которые придают каждой комнате свою атмосферу, передают самый обычный советский быт. Именно этого не хватает сейчас. Квартира была пустой. Как будто в ней никто и не живет. Столы на кухне покрыты пылью и абсолютно пусты–на подоконниках не стоит ни один цветочный горшок. Ничего в этом доме не выдает присутствие человека, и это пугает. Даже рабочий кабинет академика более гостеприимен на первый взгляд. Только пара сдвинутых стульев и вмятины на диване подают признаки жизни. Кажется, что если крикнуть, появится эхо. А этот «удивительный» хозяин квартиры стоит сейчас напротив, как ни в чём не бывало, и мило ему улыбается. - Что-то не так? – эта странная улыбка вводила в замешательство. Мужчина был на удивление игрив, если так, конечно, можно было сказать. - Нет, все хорошо. Просто немного непривычно. Не часто хожу к кому-то в гости. Михаэль проходит в глубь комнаты, осматриваясь по сторонам, что не скрывается от смеющегося взгляда. О происходящем событии в его жизни напоминает лишь длинная белая столешница, отделяющая кухню и гостевую. По сравнению с остальным пустым интерьером на нем красовались только что выставленные бутылки принесенного немцем вина и легкие закуски в виде сыра и прочей мелочи. — Значит, самое время это исправлять. Сеченов, опираясь на стол, крутит в руке бутылку спиртного и старательно ее изучает. Движения мужчины были расслабленными и неторопливыми. Где-то в дальнем уголке сознания громко звучала мысль о том, что тут что-то не так. Это будет напрягать его не весь вечер, а ближайшие трезвые пол часа. К большому сожалению, Михаэль так и не узнает причин того, о чем забудет. Так и не узнает о полупустой бутылке коньяка, которая была убрана прямо перед его приходом. Не узнает о одиноком стакане в раковине. Не узнает и о причинах внезапного желания начать торжество раньше времени. А Сеченов переживал все эти часы с трудом. Становится во много раз сложнее, когда тебе не нужно куда-то бежать, торопиться. Смиренно ожидать намного хуже. Квартира превращается в клетку – выйти нельзя, но и ничего сделать тоже. Время замирает в ожидании громкого звука дверного звонка. Весь этот вечер является чем-то долгожданным и воодушевляющим. Но при этом и устрашающим в масштабе личной жизни мужчины. Это место не является «домом» в его людском понимании. Тут не спокойно и не тепло. Даже рабочий кабинет притягивает к себе больше, чем эти пустые комнаты и коридоры. Возвращение «домой» словно пытка и лишний груз. Тем более пригласить в это никудышное жилище другого человека. Принять отсутствие такого важного в жизни людей места с годами становится проще, но никогда нельзя угадать чужую реакцию. Показать свой пустой дом– тоже самое, что и показать отсутствие чего-либо за душой. Тем более Михаэлю. И провести в этом немом аду целый вечер наедине– то еще испытание. Возможно, это прозвучит смешно, но Сеченов настолько боялся последствий их алкогольного опьянения на сегодняшний вечер, что напился еще раньше. Как говорится, «Хорошему прыжку нужен хороший разбег». Спиртное– вещь опасная. Сначала ему стало страшно настолько, что захотелось даже отменить встречу. Казалось, что мужчина был просто не готов. После этого, когда градус хорошо стукнул по голове, все стало слишком просто. Опьянение добивалось каждой сигаретной затяжкой. Именно в такой атмосфере в голову начинают лезть «змеи». Вокруг табачный дым, рядом уже полупустая бутылка и на время забывается о пустоте этого места. Слишком кратковременное чувство свободы. Именно тогда исчезают границы дозволенного, хочется всего и сразу. Но после осознания положения накрывает одиночество. Двери в реальный мир приоткрываются, и теперь можно увидеть грустного мужчину, который в пустоте запивает свои чувства. И потом все стадии начинают идти по кругу, не давая здраво мыслить. Сейчас же веселая и ничем не ограниченная версия Сеченова буквально липнет взглядом к немцу, который неловко мнется перед столом, не решаясь сесть. ************************************ Это был уже второй бокал вина для Михаэля, с большими промежутками. Из-за столь редкого употребления алкоголя опьянение догоняло его слишком быстро. В голове уже спустя десять минут начал появляться туман. Уже забытое ощущение тяжелой головы и клонило в сон. Но из-за легкого стыда он старался держаться внешне еще сильнее и увереннее. Внезапные эмоциональные реакции, конечно, сдержать не получалось, как и блуждающий по лицу мужчины взгляд. - Нет, это было довольно давно. Меня тогда поставили вместе с двумя несуразными студентами, которые даже два и два не сложат. Что уж о высоких науках говорить. Голос Сеченова стал слишком мягким и низким, что вызывало противоречивые мысли. Слушать было приятно, но самому хотелось просто молчать. Рот было достаточно сложно открыть. Мужчина слишком сильно расслабился – движения тела выдавали его «ватность». - И вы серьезно решили прекратить заниматься этими исследованиями только потому что пара недоучек появились перед вашей дверью? Даже как-то несерьезно для вас… - Ну, с одной стороны, да. Просто сначала ты горишь идеей, а потом все впечатление портятится и даже одному не хочется брать в руки книгу. Кхм, а еще я был довольно молод. Сейчас уже мог бы просто выставить за дверь ну или по-человечески поговорить. В таком возрасте есть уже более разнообразные навыки общения. Слишком отвлекаясь на самого мужчину, немец начинает упускать слова разговора. Смелость переходит типичные границы и теперь уже он наливает себе сам, не считая бокалы. Ощущение настолько непривычное, что кажется, будто теперь вино течет по его венам. Оно греет, невзирая на холодный ветер. Или не вино. Даже на пьяную голову он понимает, насколько этот момент фееричен в его жизни. Они сейчас в квартире академика распивают вино, по-дружески разговаривают. Слишком хорошо что бы быть правдой. За окном уже темно. Табачный дым окружает их со всех сторон. Сеченов тушит очередной окурок, оставляя его в пепельнице. Дышать дает открытое около стола окно, из которого дует прохладный ночной ветерок. Мурашки по коже. Немец снова подносит бокал к лицу и немного морщится от кислого аромата. Терпко и вязко. Его слова все меньше начинают напоминать привычную строгую речь. Сеченов далеко не в лучшем состоянии. Понижение градуса явно не пошло на пользу. Ускользая из разговора, он вновь поджигает сигарету. Шальная мысль и полное отсутствие концентрации на собеседнике уводят его в собственные дебри. Делая очередную затяжку, он поднимает взгляд на собеседника. Михаэль пьян, так же, как и он. Каждый глоток немца заставляет наблюдать. Словно на шее туго затягивают веревки, все сильнее и сильнее. Затягивают движения кадыка, губ, и после глаз. Штокхаузен ловит на себе внимание чужих, уставших глаз, но не убегает. Продолжает смотреть в ответ и с трудом говорить. Дышать снова тяжело, только причина уже не в табачном дыме. - На месте профессора Мельникова я бы по крайней мере приостановил работу на время. У всей команды не было доступа к оборудованию, включая вас… Рука снова тянется к бутылке, касаясь чужой. Он мог отвести взгляд еще раньше, но не сделал. Сеченов словно невесомо проводя пальцами по костяшкам, забирает вино из его рук, прерывая зрительный контакт. - Ну, мы с тобой, к сожалению, не профессор, и все что можем сделать, это молча принять утраченное деяние науки. Спиртное продолжает литься в бокал Михаэля, а потом в него. Эти неловкие пересечения взглядов и прикосновения напрягают. Возможно, своим существованием, возможно, своей незаконченностью. Невзирая на количество выпитого, он вполне себе мог трезво мыслить, что давало о себе знать. Позволять чуть больше не значит терять субординацию. Пока что. - Представьте себе, что вы молодой парнишка, не имеющий никакой власти и права голоса. В такой ситуации, как эта, вы поступили бы так же. Разве я не прав? Вот сейчас дыхание начинает по-настоящему спирать от стыда и удивления. Руки академика, словно не подчиняясь хозяину, сами касаются его ладони. Сеченов продолжает говорить и расфокусировано смотреть в столешницу, пока пальцами перебирает чужие. А немец поддается. Специально не дышит, стараясь не спугнуть момент. - В своей молодости я был совсем другим и совсем в другом месте. Рамки в их «отношениях» начинают расплываться и все кажется слишком простым и дозволенным. Для академика на минуту теряют свое значение люди. Вся общественность и работа тоже. Он поддается своим эмоциям и желаниям хотя бы сейчас. Михаэль не любит алкоголь. Он его не уважает и не переносит пьяных людей. Но сейчас ему так не хотелось, чтобы Сеченов начал трезветь. Ему приятна эта игра. Сколько они еще смогут держать все в себе? Внезапно мужчина встает из за стола и подходит к радио. - Мне кажется на сегодня хватит напряженных разговоров о прошлом. На лице академика снова появляется эта многозначительная и кривая улыбка, что не предвещает ничего хорошего. Взгляд Михаэля с мужчины падает на свою ладонь, на которой до сих пор чувствуются чужие прикосновения. Он не понимает, что у Сеченова в голове. Словно каждое действие это сплошные инстинкты, а не рациональность. Все эти касания и необычайно долгие взгляды. Одно дело думать о взаимности, другое дело ее видеть и чувствовать. Если бы немец сейчас был трезв, он, вероятнее всего, убрал бы. Но на пьяную голову все воспринималось легче. Не так серьезно. Логическая цепочка очень проста – это происходит, ему нравится, все продолжается. Дмитрий, спустя пару секунд, включает радио. Теперь атмосфера этого вечера складывается в единую картину. Полупустая квартира, которая почти полностью находится во мраке, тусклые желтые лампы, запах табака, сыра и вина. Все это как последним слоем накрывается музыкой, завершая композицию. Спокойная и даже романтичная мелодия определенно задавала настроение. Сеченов все еще находится поодаль. Он поворачивается, смотрит с пьяной улыбкой, слегка щурится и протягивает ему руку. - Потанцуем? Академика явно насмешила такая несуразная реакция на его слова – на лице немца видно и смущение, и удивление, и испуг. - Нет-нет! Я на такое не подписывался. Танцевать не умею и снова позориться я не хочу. - Я видел ваши умения и меня все вполне устраивает. Не прибедняйтесь. Всего один танец? Теперь, заранее протянутая рука, была у Михаэля перед лицом. Нельзя. Он не трезв, плохо контролирует движения, неумеха и будет жалеть об этом моменте. Если согласится будет жалеть. Глаза мужчины с нескрываемым раздражением закрываются, а рот не позволяет сказать «нет». Сейчас эмоции сменяют друг друга так же быстро, как и кадры на пленке. - Ладно, так уж и быть. Но всего один. А потом я уйду. Ладонь Штокхаузена легла в чужую, и его потянули с места. Слова об уходе остались проигнорированными. Да и что ответить? Они оба понимали, что уже пора. Только от этого и неприятно. Михаэль не увидит, как на секунду скривилось лицо его начальника из-за заявления. Не время и не место. И не те отношения, чтобы делиться эмоциями на такой счет. Немца выводят из за стола в гостиную. Голова немного идет кругом, но все чувства обостряются до предела. Даже через ткань носков чувствуется грубый ковер. Шершавая и слегка влажная рука академика на секунду перемещается с ладони на запястье. Он не может поднять глаза. Под тихий звук скрипки и нежные слова песни его обхватывают за талию, притягивая ближе. Это было. Все это уже было. По инерции вторая рука ложится академику на плечо. Сеченов, подождав несколько секунд, начал двигаться, подталкивая второго за собой. Если прислушаться можно услышать, как Дмитрий напевает эту мелодию себе под нос, ничего не стесняясь в пьяном угаре. Много. Слишком много всего. Михаэль кожей лица чувствует горячее дыхание и едкий запах спиртного. А еще чувствует чужое сердцебиение. Столь спокойное, по сравнению с его. Становится слишком тесно. Комната вокруг сжимается до размеров двух людей. Ноги заплетаются сами по себе. Радио продолжает играть. Каждая секунда становится вечностью в этом моменте. Рука на талии сжимается еще сильнее, пока его кружат в немом танце. Тепло на сердце. Он чувствует такой искренней детский восторг, когда академик, поднимаясь выше к ладони, переплетает их пальцы. Столь незначительное действие и столь разрушительны его последствия. И помимо трепета он чувствует прожигающий взгляд Сеченова. Голову поднять становится страшно. Кажется, что если это сделать, он попросту задохнется. В последнюю, секунду перед их танцем, Михаэль поймал эти глаза на себе. Было непозволительно спокойно, нежно. И мужчина даже не мог представить что произойдет, если прямо посмотрит на него. Его не воспринимают как друга. Это даже дураку понятно. Действия, взгляды, касания академика – очевидно не признак дружеского отношения. Сам факт их «свидания» уже выходит за рамки, не говоря и о танце. А если все так, как он думает, то что делать дальше? Михаэль может поддаться происходящему? Или стоит смиренно ждать? И его терапия не проходит зря. Хватит уже стоять в стороне, а то всю жизнь придется терпеть и мириться.