По правую руку от смерти

— Шорох бумаги звучит, как трепет наших сердец. — апрель, 20хх

пазл со знаком ноль

Дышать. «Впервые пишу прощальное письмо. Представляешь, как я влип? Я уверен, что даже предсмертной записки не оставлю.» Сердце сжимается, и Леша следом слегка сжимает бумагу, чтобы помять лишь чуть-чуть, чтобы показать, что он злится, но все прощает. «И всё же это произошло. Я знаю, что ты винишь себя. Не делай этого. Ты же нашёл его спустя три года? Я верно подсчитал? Я так старался спрятать его…» — Сукин ты сын.-Донской скрипит зубами, поджимает губы, закрывает глаза, жмурится, морщит лоб. И все равно плачет, — даже это просчитал. Три, чертовых, года. «Ты, наверно, думаешь, что у меня тут все хорошо, что я остепенился, не переезжаю больше, нашёл любовь и счастлив? Мы оба знаем, что это не так. Жаль, что ты не сможешь написать мне в ответ, потому что мы оба не знаем адреса. За это время мне скорее всего будут приходить только письма от налоговой, суда и извещение о смерти матери. Ей осталось недолго, у неё порок сердца. Поэтому, я не шутил, когда говорил, что любовь — болезненная вещь для неё…» У Леши от зубов отскакивают все истории друга о его матери. Все истории о брошенном ребёнке, пусть и условно. Он никогда не ломался с такой силой. Как же он был неправ. Он глубоко вздыхает, чтобы не задохнуться в слезах. Там ещё так много осталось, почерк мелкий, потому что руки тряслись от волнения. От того, что было поздно. «Я тебя не обманывал. Я правда был так сильно влюблён. Не знаю, любил ли кого-то сильнее, чем тебя. Черт, я так виноват…» — Я тоже…-Лёша вытирает слёзы и смотрит на лист с такой нежностью, будто он и правда передаст все владельцу почерка, — тоже… так любил. люблю… «Предполагаю, что скоро годовщина Нарине, не забудь сходить к ней и принести цветы. Белые лилии. Не забывай, пожалуйста. Я был у неё перед отъездом, я извинился. Я повидал столько жертв и их семей, но никогда перед ними не извинялся. И только твои истории заставили меня проститься с умершей девушкой, которую я никогда не знал. Я сказал, что не хотел забирать твою любовь у неё. И все же, любовь мертвым не нужна…» — А ты разве не мёртв для меня теперь? -злость превращается в скулящую тоску, потому что это никогда таковым не станет. «Ты все ещё работаешь в участке? Без тебя он совсем сгниет. Надеюсь, со мной исчезли все сложности…» — Никакие сложности не стоят твоего ухода, сука. Леше не просто тяжело. Ему невыносимо. Ощущение, что изнутри разрывает когтями, сердце стучит в бешеном ритме и просто взорвется. Ногти впиваются в ладонь, костяшки белеют, а глаза становятся красными от слез. «Я ведь все ещё живой, это точно. Я спланировал практически всю свою жизнь. Только не учёл тебя. Ты всегда нарушал планы, боже, я надеюсь тебя казнят за эту отвратительную привычку. Я готов был разбить тебе нос, когда ты врывался в кабинет раньше или позже положенного. Прекрати опаздывать…» — Прекрати указывать мне даже спустя три года, — в горле ком, но губы вытягиваются в неровную улыбку. «Ты опоздал даже с появлением в моей жизни» Улыбка исчезает за поджавшимися губами. Чёрт. «И это спасло тебя» Спасением не может быть то, что заставляет медленно и аккуратно рушиться день за днём уже третий год. «Я виноват перед тобой. С той самой минуты, как привёл к себе домой. Я должен был гнать тебя замерзшего и мокрого от дождя. Лучше бы ты заболел простудой, чем мной. Я не должен был позволять тебе спать на моей кровати и пить чай на моей кухне. Не должен был разговорить с тобой и слушать музыку. Не должен был показывать фильмы. Кстати, о музыке, я купил скрипку… и разбил ее через день. Она так сильно напоминает о тебе. Ты оставил больше воспоминаний, чем годы упорных занятий в музыкальной школе…» Лёша разрушен окончательно. Он падает на кровать и просто улыбается. Слёзы сами текут по его лицу. Руки уже не дрожат, сжимая письмо. Дрожит сердце. «Любой кофе теперь такой отстойный. Я не могу найти ту марку растворимого, который ты заваривал мне. Мне нравится только она» — Ее перестали выпускать, ты больше ее не найдёшь… «Я должен извиниться. Наверно, я использовал тебя как наркотик… или лекарство. Ты был чем-то необходимым и очень нужным. Но мы никогда не было любовниками. Нет, даже представить себе не могу» — Любовники такое ужасное слово. Lovers звучит лучше, не думаешь? Диалог с письмом получается таким искренним и интимным. Лёша уверен, что ни один секс в его жизни не сравнится с этим. И ни одна травма не сравнится с этой болью. «Знаешь, одних чувств мало. Ещё должно быть то место и то время. А не только тот человек» — Человек был точно тот. Точно ты. «Время и место… они так не подходят. Не лучше, если бы мы встретились где-то у Эйфелевой башни в 1985? Надеюсь, тогда во Франции не было никаких революций… я так плох в истории» — Ужасно плох… но только в истории. «Или на берегу чёрного моря, может, в Одессе? Я бы предпочёл все тот же 1985…» — Когда нам было по пятнадцать? Перед твоим шестнадцатилетием? «Я думаю причину ты поймёшь, если правда слушал меня тогда. Ты же хороший детектив? Не разочаруй меня» — Если бы я только мог… я бы спас нас… Лёша утыкается лбом в предплечье. Голова начинает болеть. Донской зарывается руками в волосы. «Прощай» — Прощаю, -сдержанный всхлип и глубокий вдох, -но не прощаюсь. Ни за что. И все же он был счастлив, когда-то поучаствовать в этой истории.