По правую руку от смерти

— я похож на растаявший проклятый снег.

— октябрь, 20хх

пазл первый

Каждый сантиметр кабинета источает запах кофе. Выгоревшие обои, засохший фикус, отчеты, папки, канцелярия, вымытый кофейник. Лёша ставит на стол недавно купленный американо и толкает его в глубь стола. После бессонной ночи в глазах путаница, буквы в отчетах скачут, а руки дрожат. Тем не менее он продолжает сидеть, откинувшись на спинку стула, чтобы хоть как-то облегчить напряжение тела. Солнечные лучи путаются в волосах, совсем как в детстве. В детстве, в котором в их городке ещё не было ничего плохо. Было тепло и солнечно, а самые большие преступления — это ворованные школьниками конфеты из чужих карманов, портфелей, чашек, магазинов. Школьные газеты рекламировали новые видео-игры и песни Дэвида Боуи. Стены медицинского кабинета, раскрашенные в яркие цвета, разрисованные мультяшками. Дети проводили там свои перемены, жалуясь на боль в душе, чтобы доктор пожалел. Но за такими репликами следовал только шуточный пинок за дверь и мятная конфета в подарок. Добрый школьный доктор, старушка-учительница в коричневой тёплой кофте, читающая стихи, опыты по химии и физике. Время, запечатлённое на пленках старых фотоаппаратов. Для Леши все это было так давно. К этому нельзя притронуться, прижаться. Детство закончилось с первым крупным убийством в городе. Пропал, а позже был найден растерзанным, мальчик лет десяти. Родители в страхе оставляли детей дома, забирали их со школы и кружков. Школьный врач перестал быть добрым; кажется, побледнел, ссутулился, на лбу выступили морщины, а мятные конфеты приобрели горький привкус крови того самого мальчика. Вязанная кофта учительницы резко стала колючей, и ее перестали обнимать. Школа впитала в себя убийство и смерть и ощетинилась внутрь. Ученики отшатывались от шипастых стен, царапая кожу и яркие олимпийки. В спортзале сломали ручки от окон и щеколды, теперь можно было залезть в школу с улицы. Подростки начали сбегать из дома, заваривать в школе лапшу быстрого приготовления, и столовая опустела. Опустели классы. Город погрузился в траур и пошёл снег, осыпавший сединой мамины волосы и голые деревья. Школьную газету закрыли после красочного рассказа о трагедии. Чужое убийство похитило лешино счастье. И он пообещал отомстить. Поймать каждого, кто рушит сотни жизней одним поступком. Заглянуть в глаза, чтобы взглядом сломать нос, руки, жизнь. С того времени в городе стало холоднее, и снег аккуратно укладывался на следы убийцы, скрывая его. Донской зачёркивает на календаре 2 декабря и оглядывается на окно. Крупные хлопья на фоне серых зданий. От цветного детства не осталось и намёка. Голова раскалывается, а глаза ощутимо скулят. В коридоре смешиваются шаги, крики, шорох бумаги, гул принтеров и кофеварки. Лёша чувствует себя выбитым из этой жизни, за ее границами. Будто, в вакууме, в пузыре. Выйдешь сейчас к оживлённым коллегам и останешься просто стоять, потому что тебе там нет места, ты никем незамечен. И эти мысли приносят долгожданный покой и спокойствие. Донской поднимается с кресла, жалобно скрипящего при резких движениях, оставляет отчеты на столе, допивает кофе, выкидывает стаканчик. Забирает с вешалки пуховик; накидывая его на плечи, выходит из кабинета, нащупывая ключи от машины в кармане. И вдыхает воздух рабочей атмосферы, не застоявшейся, как в его вечно проветриваемом кабинете, а суетливый, тесный и жаркий от большого количества людей. Он протискивается сквозь столы и сотрудников, разбирающих отчеты или отвечающих на звонки; салютует кому-то пальцами; широкими шагами направляется к выходу. Он не знает его ли выходной сегодня, и придёт ли напарник (который уволился на той неделе), но точно уверен, что от него, не спавшего всю ночь, нет никакого толка. Есть только сильнейшее желание выпилиться и исчезнуть. Это и есть кризис среднего возраста? Он садится в машину. Радио приветствует хрипом и кашлем, а после поёт какую-то французскую мелодию. Лёша плавно выкручивает руль, выезжая с парковки. Снега на улицах непривычно мало. Дети в шелестящих и блестящих куртках толпятся на тротуарах, рассматривая канализационные люки. "Интересно, черепашки-ниндзя вылезут оттуда?". Утро тихое и спокойное на дорогах, под колёсами мешается грязь на асфальте. Рождество будет тёплым. В квартире холодно, потому что Лёша забыл закрыть окно, когда уходил два дня назад. Он поспешно выкручивает ручку, преграждая путь холодному ветру. Не спешит снимать куртку, греет руки под горячей водой в ванной до покраснения. И все это так сильно напоминает о школьных годах. Осталось лишь дождаться прихода родителей для совместного ужина. Но никто не придёт, хотя надежда ещё теплится. Донской сидит на стиральной машинке, разглядывая порошки и зубную пасту. Время делает шаг вперёд и два назад. Холодильник пустует. Лёша отмечает про себя, что так лучше, чем выкидывать потом протухшее молоко. В шкафчиках находится лапша быстрого приготовления. Чайник кипятится. В хлебнице завалялась черничная слойка. Бульон греет глотку изнутри. Обжигает язык температурой и химией, которую в него напичкали. Лёша думает о том, что ест сейчас таблицу Менделеева. Но так лучше, чем голодать. Слойка идёт на жертвоприношение синицам за окном. Лёша умывается и вспоминает о том, что Оле-Лукойе прыскает в глаза тёплым молоком, чтобы дети засыпали. Он слишком труслив, чтобы проверять это сейчас. В 32 к нему уже не придут Оле-Лукойе, Питер Пэн и зубная фея. В списке гостей остался последний пункт, и Донской предпочёл бы его отсрочить. Хотя бы на послезавтра, потому что сейчас он собирается завалиться спать минимум на 20 часов. А когда проснётся, то просто греться под одеялом в остуженной квартире. Из сонной комы его пробуждает звонок от шефа. 4 декабря, 4:41 — Выезжай на место. Каннамская, 30. Пожар, подозревают поджег,-голос в трубке обрывается, Лёша обессиленно выдыхает, пока поднимается с кровати. Ему повезло уснуть в одежде. Донской хватает бумажник, связку ключей и выскакивает из квартиры. На месте уже собралась привычная толпа, несмотря на раннее (или позднее?) время. Сейчас где-то около пяти утра. Пожар уже потушен, но зевакам интересней наблюдать за съехавшейся и суетливой полицией и детективами, которые бегают в халатах и перчатках, обыскивают дом и пытаются найти улики. — Жертвы есть? Лёша игнорирует предлагаемый халат, натискивает перчатки и забегает в дом. Запах дыма встаёт в горле, пустой желудок крутит и парень морщится. Криминалисты завешивают дом желто-чёрными лентами, носятся в халатах и бахилах, одновременно переворачивая все и оставляя как было. — Есть. Женщина и дочка. Но они умерли от ножевых, а не от пожара,-Кубанов кусает губы. Лёша замирает и оглядывается на Дарена с ужасом в глазах. «Пожар или поджог»,- проносится в голове и пазл откровенно не складывается. — Причину огня выяснили?-он ведёт рукой по обгоревшей стене, собирая золу на перчатку. — По логике должен быть поджег. Но случилось замыкание. Совпадение? Лёша трет пальцы, считает и разгибает их. Как мама учила в детстве, чтобы отвлечься, сосредоточиться, успокоиться, собраться. Перестать плакать. Внутри себя Донской одновременно кричит и молчит. В голове абсолютная пустота о произошедшем. На повторе лишь одна мысль о том, что есть ещё убийца кроме того, что испортил детство. — Соседей и семью допрашивали? Тела ещё здесь? Я хочу посмотреть. Кубанов молча отводит его в небольшую комнату. Видимо, тела ещё не трогали, ждали детективов. Криминалисты помоложе делают снимки со всех ракурсов. Лёша сначала осматривает комнату. Простая спальня: двуспальная кровать, старые, пожелтевшие, сначала от солнца, а потом от дыма, обои. Тумбочки с рамками. Донской подходит ближе, рассматривает фото. На одной из них рядом с женщиной и маленькой девочкой стоит невысокий мужчина, держащий женскую сумку и детский рюкзак. — У неё есть муж? — Нет, на фотографиях брат. — Откуда ты знаешь?,-Леша с недоверием косится на Дарена. Оно и понятно, буквально единственная зацепка разрушена его словами. Желание не верить такое большое, что давит на мозг. — На обороте надпись, никогда фото не дарил?— чужой голос пренебрежительно слаб, через него чувствуется усталость и раздражённость. Лёша следит за новой фигурой. Худощавый молодой человек кутается во врачебном халате перед тем, чтобы начать осматривать тело. Ладонями в перчатках он ведёт по лицу, запускает пальцы в волосы и щупает голову на травмы. Донской не сразу понимает, что это врач и сейчас он начнёт ее осматривать, а значит, могут скрыться хоть какие-то улики. — Подожди, детективы вперёд, вас медиков вообще ничего не интересует?-Леша тянет его за плечо, чтобы оторвать от тела. Парень отмахивается и со злостью шипит: — Придурок, отпусти, я и есть детектив. Лёша чувствует себя до безумия глупо и хочет рассмеяться. Рассмеяться, уйти, закурить и в конце концов зарыдать. Он ни черта не понимает, потому что парня видит впервые. Голова раскалывается после сна. Он хочет проклинать всю планету, но выходит только себя. — Из какого ты участка?-наконец выходит из оцепенения и пытается хоть что-то уяснить. Может, это опять другой штаб вмешивается в дела чужого района — существующая практика. Может, это новичок и он ошибся. — Третий,- светловолосый юноша продолжает осматривать трупы, как будто его эта путаница не беспокоит. Лёша задумывается о том, что это все сон, что просто на работе завал и теперь ему это все снится. Да и в городе так давно не было убийств, не может быть, чтобы все снова стало, как в детстве. Он даже готов решится на мысль, что это он в чужом районе, что это он мешает всем. Но присутствие Дарена и других знакомых криминалистов? Лёша согласен даже на параллельную вселенную и ту реальность, лишь бы хоть немного объяснить себе происходящее. Он остаётся в стороне до самого конца осмотра. Чувство бесполезности давит внутри. — Я еду в участок, ты со мной?,-спрашивает парень. Лёша не успевает открыть рот, чтобы сказать о том, что у него своя машина,- Там сейчас такая толпа, тебе не выехать, я оставил машину на соседней улице. Лёша соглашается, молча следуя за ним. Подмечает про себя о невысоком росте, худощавости, бледности и вообще о нездоровом виде, странной болезненности. На улице до сих пор много народу, но самое ужасное то, что среди них прибавилось журналистов, камер и вспышек. До машины надо дойти быстро и не привлекая внимания. — Как тебя зовут? — Евгений Дунайский. В машине чуть теплее, чем на утренней, влажной от снега улице. Женя резко пристёгивается, поправляет пальто, снимает перчатки и бросает их на заднее сидение. Чёлка, до этого заправленная за ухо, спадает на глаз, он игнорирует. Включает радио (снова та же самая французская мелодия), навигатор, заводит машину. Медленно выкручивает руль, покидая улицу, оставляя позади место происшествия. Лёша глазами следит за удаляющейся толпой прежде, чем переключить внимание на водителя. Женя выглядит его ровесником, но слишком болезненным: бледным, осунувшимся, с мешками под глазами, на скулах проглядывают совсем редкие веснушки, больше жёлтые, чем рыжие. Лёша невольно думает о том, что Женя был бы очень красивым, если бы чуть-чуть поздоровей: выровнялся бы цвет кожи, осанка, волосы были бы мягкими, веснушек бы стало больше. Представил Женю в пятнадцать, как он школьником стоял в очереди в столовой, прогуливал физкультуру и топтался в медицинском кабинете. Потом, как он стоял на крыше школы, курил и медленно вышагивал по первому снегу. В это время Рождество было холодным и морозным. А потом случайно подумал о том, что Женя мог бы быть на месте убитого мальчика, уж слишком он вписывается и одновременно выбивается из их города. Лёша даже допустил мысль о том, что Женя здесь не в первый раз. А потом очнулся и ужаснулся. Протер глаза и списал все мысли на недосып. Теперь это все казалось жутким. Даже веснушки, которые резко окрашивались в красный. — Сам представляться не собираешься? Голос хриплый. Донской думает, что у него болит горло. Или он просто очень много курит. Но табаком не пахнет. На языке скапливаются неозвученные вопросы. — Ты болеешь?,-Леша не знает зачем спрашивает, зачем сел в эту машину, почему вообще уехал от места преступления. Хочется прикоснуться к щеке, повернуть голову на себя, пальцами огладить щеку и проверить температуру. Лёшу тянет как магнитом. — Я сомневаюсь, что это твоё имя. Женя отворачивается на дорогу и хмурится. Разговаривать он не собирается. Выключает радио, чтобы оно не заглушало мысли, и поворачивает налево. Улицы снежные и темные. Город, укутанный в одеяло, прямо как в детстве. Вспоминать не хочется. — Алексей Донской,-доносится справа и Женя сначала ничего не понимает, пока не вспоминает о пассажире. Никаких «приятно познакомится» или «наверное, мы теперь коллеги» и так далее, просто пустое молчание, скопившееся в горле и голове, заполонившее теперь собой всю машину. В машине пахнет вишнёвым ароматизатором и кофе. Лёша пальцами сжимает брюки в коленях, прокручивая в голове произошедшее. «Поджег, но замыкание. Пожар, но ножевые ранения. Мужчина, но это брат. Где муж? Почему так рано произошло? Как он пробрался? Знакомый? Месть? Грабеж?» «И откуда взялся Дунайский?» — Слушай, ты же все осмотрел, какие улики? Женя играет желваками, вспоминая, следит за дорогой, слегка крутит руль. Пожар, дешевая мебель, грязная посуда, рамки с фотографиями, тела, пожелтевшие обои, запах дыма. Он прокручивал это миллионы раз, чтобы сложить пазл, чтобы усвоить и понять. Все жуткие картины перед глазами проплывали чаще, чем мамины глаза и руки. — Это точно не поджег, хотя пожар — удачное обстоятельство для убийцы. Да, это определенно убийца. Я осмотрел кухню, там была грязная посуда, я уверен, что ели три человека. — Значит, что убийца — знакомый их семьи? Копать под них? Допросить соседей? До чего же банально. Их обоих сейчас стошнит от этого. Лёшу, возможно, ещё и от голода. Если все так легко, то это быстрое дело. — Я думаю, что он не местный, а ещё приехал к ним из далека. Или не быстрое. — Приехал, чтобы убить? Бред,-Лёша хмурится и не понимает. С чего вообще такие выводы? — Дальний родственник? — Я не знаю, просто догадываюсь. Женя аккуратно паркуется возле участка, закрывает окна и выходит из машины. Дверь хлопает, лешина вслед за ней. В участке ещё пусто, только пара дежурных, шеф, и они. Пахнет кофе и спиртом от салфеток. Фикус на полу выглядит завядшим, Донской набирает в стаканчик воды из кулера и выливает в сухую землю. Закрывает окно, чтобы не дуло. Скидывает пиджак на спинку кресла, садится в него, рассматривая чужие отчеты. Здесь он словно, у себя дома. И от этого тоскливо. Женя подходит и садится рядом, по скованным движениям виднеется робость, Лёша этому улыбается. Сейчас он уже не похож на убитого в детстве мальчика. Сейчас не видно его желтеющих веснушек. Возможно, тогда, в машине, они ему показались. Самая лучшая галлюцинация, которая только могла произойти. — Уже познакомились?-Московский протягивает стаканчик кофе Жене, опирается на стол, потирая глаза. Дунайский кивает, первый раз благодаря за кофе, вторым кивком отвечая на вопрос. —Вы теперь работаете вместе. Утренний холод заполняет кабинет. Все по очереди зевают, надевают кофты, пьют горячий кофе, кофты после него снимают. Ходят от шкафа к шкафу. Лёша шатается по общему кабинету, поливает цветы, протирает пыль рукавом. Спит с открытыми глазами. Как и все здесь. Женя, укутавшись в пальто, катается на кресле из стороны в сторону, держит в руках остывающий кофе. Голова идёт кругом. Михаил Юрьевич затаился в своём кабинете. Нет никакой гарантии, что он не уснул. Хочется последовать его примеру, поэтому Донской уходит в архив. Среди пыльных бумаг тепло и тесно. Лёша устраивается в углу поудобней, наполовину сидит, наполовину лежит, закрывает глаза. Ему снится детство и школа. Он бежит по коридору, в руках школьный выпуск газеты о видео-играх, в портфеле пачка горячего шоколада. Лестница кажется непосильной, но он поднимается шаг за шагом, в конце добираясь до крыши. Ветер треплет его волосы. Он замечает Женю и теряет дар речи, потому что Женя выглядит здоровым и счастливым. Ему пятнадцать. И он совсем не похож на убитого мальчика. Закатное солнце освещает город красным, ветер шумит в ушах вместо плеера, горячий шоколад разливается по горлу. Что-то толкает Донского и он падает с крыши. Летит вниз спиной, смотря, как наверху стоит Женя. А веснушки красные от крови. — Не знал, что в архиве можно устраивать тихий час,-язвительный тон выдёргивает из болезненного падения, спасает. — Это привилегия вместо премии. Лёша встаёт при помощи протянутой руки, отряхивается от пыли, трёт заспанное лицо. Перед глазами немного плывет от влажности. Он осматривает Дунайского. На нем теперь не школьная форма, челка длиннее, волосы ломает, веснушек снова нет. — Ты что-то ищешь? — Дела об убийствах, но тщетно. Лёша хмыкает. Женя недовольно пялится. — У нас таких не бывало уже семнадцать лет,-Лёша продвигается вглубь тесной комнаты,-последнее в 1985, посмотришь? — Не думаю, это не похоже. Лёша не спрашивает почему не похоже. Не настаивает смотреть. Просто выходит вслед за ним. В кабинете часы захлебываются своим тиканьем. Чудится, будто они делают шаг вперёд и шаг назад. Время застыло. Лёша тоже. Он крутится в кресле, щёлкает ручкой, обкусывает губы, на столе покоится стопка бумаг. Пуховик остался в приемной. Донской мысленно срастается с обстановкой, затекает в горшки цветов, укладывается между папок, прячется в подставке для ручек. Дышит окнами. Пропитывается и подпитывается. — Последнее убийство было семнадцать лет назад? - Женя усаживается в мягкое кресло для посетителей, Лёша коротко хмыкает в знак согласия.— Удивительно. — На прошлой работе я был профайлером,-Дунайский заспанно трёт щеки, скатываясь мыслями куда-то вглубь,- кто-то типо детектива-психолога, именно в таком порядке. Знаешь, как в «Молчании ягнят», ты смотрел? — Нет, но кажется понимаю о чем ты,-Лёша ставит обязательную цель посмотреть этот фильм в будущем, может, на пенсии. — Я составляю психологические портреты, но у вас нет совсем никаких дел в городе. Абсурдно, что его расстраивает отсутствие убийств. Но в его жизни абсурдность достигла пика. Женя все ещё сидит в пальто на кресле для посетителей. Где-то проветривается небольшая съемная квартира. Где-то за пределами города и галактики гуляют его мысли. При нем только тело. Осан-Мин тела забирает. Маленький город, в котором живут хорошие люди. Но обертка обманчива. Осан-Мин пожирает без остатка. И школьного доктора, и старушку-учительницу в колючей кофте, у всех, кто заваривал лапшу в спортзале, и всех, кто поёт в церковном хоре, инспекторов, водителей и продавцов. Жители, словно нафаршированы внутренностями города. Город нафарширован жителями и их телами. Застряли в стадии между симбиозом и паразитизмом. В кабинете пыль летает по световым дорожкам. Фикус собирает ее на себе. Лёша дремлет в крутящемся стуле за столом, Женя стек по креслу и прикрыл глаза, подставляя щеки под небольшое свечение зимнего солнца. На часах 7:34 и в офис начинают приходить остальные. Город просыпается и выходит из оцепенения.