То, чего ты не видишь

      За окном старенького папиного пикапа проносились голые деревья, еще не успевшие обрести почки. Начало весны в этом году сопровождалось лужами, холодными ветрами и серым небом, затянутым тучами. Дождь барабанил по крыше автомобиля, по радио крутили знакомую всем песню The weeknd. Я смотрела в окно, как по тонированному стеклу скатываются капли, как люди, схватившие зонтики и надевшие водонепроницаемые плащи спешат по своим делам, и мне совсем не хотелось выходить. «Вот бы сидеть так вечно, в тепле и уюте, слушая папино радио, — думала я, — не хватает только флисового клетчатого пледа и какао с маршмэллоу». В такую погоду мне всегда хотелось умереть. Как и в этот день, такой же одинаковый, как и все дни моей жизни.       — Как дела в школе, малыш? — прервал мои раздумья папа.       Мне сказать правду или соврать? «Ты знаешь, Джимми со своей свитой перевернул мой поднос с едой на пол сегодня, так что я осталась без обеда. Ах да, еще меня снова называли чокнутой сукой примерно раз сто. А как твой день, папа?». Нет, пожалуй, воздержусь. Не хочу жаловаться. И не хочу беспокоить его лишний раз. Родителям и так досталось из-за меня сполна. Отцу даже пришлось устроиться на другую работу. Черт, я настолько хреновая дочь?       — Все хорошо. Миссис Берг сегодня на ломаном английском объясняла историю США, — ответила я наконец.       Папа достал последнюю сигарету из пачки, закурил. Он очень много нервничает и даже не замечает, что иногда они «волшебным образом» пропадают. Морщины от вечно хмурого лба, мешки под глазами, осунувшееся лицо. Таким я вижу его с девяти лет. Прости, папа. Вы с мамой столько натерпелись из-за меня.       — Послушай, я знаю, что тебе тяжело в новой школе. Но постарайся, ладно? Ради нас с мамой. Мы любим тебя, — отец посмотрел в зеркало заднего вида и расплывчато улыбнулся, — нам всем пришлось непросто, но мы справимся. Новый город, новый дом, новая жизнь. Верно, детка?       — Хотя бы у меня теперь есть комната на чердаке. Всегда о ней мечтала!       В этом я не соврала. Мы переехали в небольшой двухэтажный домик с чердаком, который я сразу, конечно же, присвоила себе. Чердак был ветхий, но мы с мамой привели его в более-менее приемлемый вид. Ободрали старые обои с цветочками, покрасили стены, выкинули старые вещи, которые остались от предыдущих жильцов. До нас тут жила одинокая старушка, а после ее смерти дом был выставлен на продажу. Не особо приятная история, но зато приятная цена. То, что нам было нужно. Среди всего этого хлама я нашла черно-белое фото семейной пары пенсионеров в выцветшей деревянной рамке. Предположив, что на фото и есть предыдущая хозяйка, а рядом, возможно, ее муж, решила не выкидывать. Пусть останется хоть какая-то память о них. Они не забыты, даже если умерли. Решила, что уберу фоторамку в кладовку, да и пусть лежит себе там.       Особенно мне нравилось окно в крыше чердака — ночью были видны звезды, а летом я могла бы вылезать через него на крышу. Сидеть на крыше для меня являлось отдельным видом удовольствия. Мы с друзьями любили забраться куда-нибудь повыше и могли проводить там весь вечер. Болтая обо всем на свете, выпивая газировку, замышляя какие-нибудь пакости, курили сигареты, которые по-тихому таскали у родителей. Нам было весело вместе, и они действительно относились ко мне с пониманием. Но заодно с переездом пропали и мои друзья. Они остались в том пасмурном городе с видом на озеро Мичиган. И теперь мы вместе больше не погуляем на его скалистых берегах. Разумеется, мы созванивались, но они теперь занимались всякой ерундой без меня. Мне больше не с кем было поговорить по душам, да даже обняться.       Папа остановил машину, поцеловал меня в лоб, сказал, что все будет хорошо и напомнил, что вернется за мной через час. Нехотя я вылезла из машины на мокрый асфальт. Скорее даже «выползла». Порыв холодного ветра обдал мое лицо, и я за секунду продрогла. Колени дрожали от холода, кожа покрылась мурашками, я почувствовала, как волосы на руках встали дыбом. Мерзкая погода, мерзкий мир. Хочу спать. Остаться навечно в хорошем сне — таком спокойном, что не хотелось бы никогда просыпаться. Что может быть лучше? Жаль, что такие сны мне почти не снятся.       Я подошла к двери частного домика, огороженного маленьким железным заборчиком. На ней все еще висел венок из остролиста и еловых шишек, который, по видимому, хозяин дома до сих пор не убрал. Гирлянды тоже еще висели. Почтовый ящик был полон писем. Это за день ему столько принесли? После третьего звонка в дверь мне, наконец, открыли.       — Добрый день, мистер Мейер! — раздраженно проговорила я с сарказмом. — Где вас черти носят, пока я мерзну на улице? Вы про меня забыли?       Он извинился и жестом пригласил меня войти внутрь. На полу меня встретил уютный пушистый коврик. В коридоре вкусно пахло лимонным пирогом и лавандой, а в гостиной в растопленном кирпичном камине уютно потрескивали дрова. На нем все еще висели рождественские носки. Наверное, у дока совсем нет времени, чтобы убрать все эти вещи обратно в свой шкаф. Жизнь холостяка, как никак.       Мистер Мейер пригласил меня сесть на кресло. Предложил имбирный чай или кофе, и, спустя некоторое время, вернувшись с кружкой горячего напитка, и поставив его на журнальный столик, устроился на соседнем кресле.       Я ходила к доктору где то около месяца, сразу с момента нашего переезда в Стивенс-Пойнт. Городок маленький. Можно даже сказать поселок. Так что найти такого хорошего специалиста в этой дыре — огромное везение. Мне нравилось ходить к нему. Нравилась обстановка дома, атмосфера, вселяющая спокойствие в мою душу хоть на час. Док тоже нравился мне, как человек — он по своей натуре был очень мягким и чутким, всегда старался прислушиваться ко мне и действительно очень хорошо разбирался в своей деятельности. То ли это из-за ученой степени по психологии, то ли из-за бешеных денег, которые платили ему мои родители. Но несмотря на все эти плюсы приемов у доктора, я не видела в этом смысла. Я не замечала за собой особых улучшений, но мне приходилось приходить сюда хотя бы ради спокойствия родителей. Они, словно дети, смотрящие через розовые очки. Если я хожу поговорить с человеком с медицинским образованием и ученой степенью — значит все точно будет хорошо. Хотелось бы мне иметь такую надежду.       — Как твое состояние сегодня, Сидни? — мягко спросил док.       Ну все, сейчас начнется допрос. На все вопросы я всегда отвечала «все нормально». Зачем мне расписывать все, если это бессмысленно? Просто скажут — прими таблеточку и все пройдет. Волшебная таблетка. И бах — ты здоров. И еще сдерут кучу денег за них.       Постукивая ручкой по кожаному блокноту, док делал в нем какие-то пометки, одновременно слушая меня. Я смотрела на него и не понимала, как у такого молодого может быть ученая степень. По-любому он был ботаном в школе. Тем самым, кого интересовала только учеба. А личной жизни то и вообще подавно не было. Поэтому и не женат. Какая я сплетница. С самой собой.       — Как твои голоса? — спросил он наконец, поправив квадратные очки на носу.       — Вы спрашиваете, как у них настроение? — я посмеялась со своей же шутки. — Они передают спасибо, что беспокоитесь за них. У них все хорошо.       — Когда ты слышишь их? Как часто? — спросил мистер Мейер, проигнорировав мое «остроумие».       — Они всегда со мной. Ни умолкают н и н а с е к у н д у.       Он поинтересовался также про мои видения, кошмары, галлюцинации и прочую ересь. Кошмары снятся мне часто — почти каждый день. Изначально они пугали меня, я просыпалась в слезах, дрожала, не могла спать без света. Затем я к ним привыкла. Ко всему привыкаешь, когда имеешь с этим дело. Точно так же, как люди, потерявшие руки, привыкают делать все ногами. Со временем я «зачерствела» и перестала быть подвержена страху. В основном мне снилась смерть. Смерть близких, друзей, знакомых. Даже смерть моей уже и так умершей собаки. Но только моя смерть мне не снилась. Док объяснил это тем, будто я боюсь потерять их всех. Может, он и прав.       Голоса преследовали меня всегда и везде. Я не могла спрятаться от них даже во сне. Не говоря уж о том, как проблемно для меня уснуть без снотворного. Стоит только прилечь и закрыть глаза, как они вылезают из всех щелей и начинают шептать мне. О том, что я должна сделать, или о том, какая я плохая. Иногда они даже разговаривают между собой. Бывает, что на уроках я не могу сосредоточиться из-за них. Некоторые учителя настаивают на домашнем обучении, раз я не могу учиться, как все «нормальные» дети. Но мама все равно считает, что школьное образование не заменить ничем. Да и на самом деле, несмотря на унижения, мне бы не хотелось учиться на домашнем. Скука.       Мистер Мейер выписал мне какие-то новые таблетки ввиду ухудшения моего состояния — уж не знаю, как его «радар» засек ухудшение в моем состоянии, сказал, где достать, объяснил про побочки. Головная боль, заторможенность сознания, сонливость и бла, бла, бла. Куча всего. Обычное дело у антидепрессантов. Затем он проводил меня, и, убедившись, что за мной приехали, сказал:       — До четверга, Сидни. Не забудь про таблетки. Чем раньше начнешь принимать, тем лучше.       Я села в машину и помахала ему рукой. До свидания, док.