Иосиф и Потифар

Иосиф После смерти матери вся жизнь пошла совсем иначе. Раньше она была для меня источником покоя и уверенности. Рахиль умела распутывать мои беспокойные мысли, как женщины расчесывают пряжу. Никто и никогда не сможет ее заменить… Вениамин напоминал мне о матери, делился со мной теплом своей еще маленькой жизни, но о покое и говорить не приходилось. Напротив – это я должен оберегать его покой, я в ответе за него не столько даже перед отцом, сколько перед памятью матери. Слова Иуды о намерениях отца отправить меня в Сихем не покидали мои мысли. С одной стороны, было бы неплохо забрать их с Даном с собой, чтобы они не мозолили тут глаза остальным. Но с другой – вероятность того, что Дан, даже если согласится, сможет сдерживать свою ревность сколько-нибудь долгое время, не казалась мне абсолютной - выходки Джуда глубоко его задели. Кроме того, я бы хотел забрать с собой и Вениамина – не хватало только, чтобы и он в раннем детстве насмотрелся на развлечения братьев. И Дина останется совсем одна… Разумнее было бы забрать как раз Вениамина и Дину, а братьев оставить в родительском гнезде. Однако, они, по моему мнению, были способны разнести это гнездо в щепки, откровенно спалившись перед кем-то еще. Дойдет до отца, и тогда… Я боялся даже представить, что будет тогда. К тому же, с чего это я взял, что Лия отпустит Дину со мной? Хотя, это было бы хорошо для ее возможного будущего. Найти приличного жениха в Сихеме гораздо проще, чем в нашей глуши. Может, все-таки удастся убедить отца… Но что тогда делать с братьями? Братья… Я беспокоился о тех, от кого за всю жизнь не получал ничего кроме презрения или открытой ненависти. Левий ненавидел меня за то, что я, как он считал, украл у него отцовское расположение. Самое глупое обвинение – расположения отца у него никогда и не было. Говорят, когда Лия выродила близнецов – Левия и Рувима, Патриарх Иаков взял себе в жены Валлу, чтобы не допустить повторения собственной истории между братьями. Чем больше, тем лучше – рассудил он, но Валла разродилась Неффалимом только на седьмой год, а Лия, тем временем, обзавелась еще двумя сыновьями – Джудом и Симеоном. На этом основании тетка впала в грех гордыни – она всегда смотрела с некоторым презрением на не столь плодовитых отцовских жен. Даже на мать. Это презрение она внушала и своим сыновьям – презрение ко всем их братьям, рожденным не ею самой. Левий унаследовал эту черту более других ее детей. Но и внутри выводка Лии царила атмосфера если не борьбы, то соперничества. Иногда, напившись, Рувим говорил, что на самом деле – первенец он, и повитухи сказали, что это Левий, чтоб запутать дело. Только, ему никто не верил, а сам Левий однажды начистил ему лицо за такие разговоры. Тем не менее, в презрении к сыновьям от других матерей, Рувим был с Левием солидарен, и меня лично презирал просто за компанию. С Джудом мои отношения развивались, пожалуй, самым странным образом, а вот с Симеоном все было более-менее ясно. Несмотря на его неумеренное употребление вина, он его не только пил, но и выращивал лозы на холмах за рощей. Каждый год он высаживал новые. Иной раз отец посылал меня ему в помощь. - Симеон хорошо управляется с землей. Учись у него. Я-то был не против. Но Симеон ничему конкретно меня не учил – разве что отвешивал подзатыльники, когда я что-то делал не так. Из его ругани я делал вывод как правильно – вот и все мое обучение. Но мне и правда было интересно наблюдать, как меняется от года к году лоза – меняется ее лист, ее вкус. Кое-какие познания на этот счет я получил от проезжавшего через нашу местность египетского торговца – он рассказывал, что далеко на западе, за морем есть земли, в которых лоза дает такое вино, какого ему не доводилось пробовать на наших берегах. А все потому, что за лозой ухаживают особым способом. Я внимательно слушал иноземного гостя, записывал для себя некоторые примеры и часто размышлял, как это работает. В конце концов, я выпросил у Симеона часть виноградника у самых скал – он уже забил на эти лозы, ничего путного из их винограда не выходило. А мне стало интересно - почему. Место было подходящим – у самого подножия, но много солнца – за сезон ягоды на лозе могли превратиться в сушеный изюм. Для начала, я воткнул в землю длинный шест, протянул от него перекладину к самой скале и закрепил ее между камней. На это нехитрое приспособление я повесил мелкую сеть, которую сплел сам из белых шелковых шнуров – чтобы она давала тень, защищая лозы от полуденного солнца. Каменные корни скалы уходили глубоко вниз, и старые люди, говорили будто там под ними есть подземные воды. Если корни лозы дотянутся до них… Для этого я поливал своих подопечных довольно скудно, и в поисках воды лозы пускали корни еще глубже в каменистые почвы. Иногда, я видел во сне - словно светящиеся стрелы они пронзали толщу земли, врывались в ее пустоты, обвивали крупные камни и уходили дальше. На третий год кусты обсыпало ягодами. Однако, много не значит хорошо. Это я уяснил из рассказов египтянина. Пока завязи еще были зелеными, я аккуратно срезал едва не половину. За этим занятием меня и застали как-то Симеон и пришедшие за ним на виноградник Левий и Рувим. - Эй, что это ты делаешь? – спросил Рувим, толкнув меня в плечо. - Симеон, я бы ему руки оторвал! – обратился к брату Левий. - Совсем дурной, - сообщил им мой наставник, - лоза дает ему плоды, а он их уничтожает своими руками. - Что говорить о сыне почти бесплодной матери, - усмехнулся Левий, - Рахиль хватило только на этого недоразвитого. Я не стал ничего отвечать, и им быстро наскучило говорить мне гадости. Братья увели Симеона играть в кости, а я продолжил свои заботы. К осени Симеон собрал богатый урожай мелких и кислых как лимон ягод – все его старания заняли две дюжины глубоких корзин, таких огромных, что, будучи ребенком, я запросто мог спрятаться в такой. Урожай с моих лоз был гораздо скромнее – всего несколько плоских неглубоких плетеных коробов, однако грозди были крупными, ягоды упругими и такими спелыми, что легко отделялись от гребней. Симеон ставил свое вино бродить под соломенный навес. Я же нашел небольшую пещеру в скале и, надавив всего пару кувшинов в половину моего роста, спрятал их там в тени и прохладе. Честно говоря, я и не думал, что кому-то кроме меня интересны результаты моих скромных попыток в виноградарстве и виноделии, но ровно через год, когда я собирал свой второй урожай, мой родитель внезапно вспомнил про первый. Изъявив желание попробовать плоды труда моего и Симеонова, отец устроил семейный праздник. Брат принес кувшин, укупоренный еще три года назад, и еще один с прошлого года. Прошлогодний содержал кислый водянистый напиток, а трехлетний – вполне приличное вино, но на мой вкус – чего-то в нем не хватало. Я же слил немного вина в кувшин поменьше и представил его на суд родителя. Отец попробовал и, судя по тому, как его брови поползли вверх, и он присосался к чаше, мне таки удалось сделать нечто достойное. - А что так мало? – грубо спросил Симеон, тоже сделав глоток. - Рано еще. Если оно постоит еще года два-три, то станет еще лучше. - Расскажи-ка, что такого ты сделал с этими убогими кустами, что они дали такое отличное вино? Я не стал выдавать все свои тайны, но кое о чем рассказал. Пришло время ответить на слова старших сыновей Лии, сказанных аж целым годом ранее. Что говорить о сыне почти бесплодной матери… Рахиль хватило только на этого недоразвитого… - Когда на лозе родится много ягод, - я выразительно оглядел выводок своей тетки, - ее продолжает кормить все тот же единый корень - ягода голодает и беднеет своими лучшими свойствами. Если же ягод мало, они получают от земли больше и воспринимают лучше. Поэтому, пусть на лозе будет только одна гроздь, но она даст лучшее вино. - Вы слышали? – спросил отец присутствующих. Я не сомневался, что трое из них точно слышали. И я слышал – как они скрипят зубами. После этого случая отец велел мне уделять виноградникам больше времени, а остолопу-Симеону – делать как я говорю. Не знаю, как он тогда пережил такое унижение, но отцу он возразить не посмел. Копаясь вместе с ним на винограднике, я старался ему объяснить смысл своих наблюдений, подробно рассказывая почему следует делать так, а не иначе, но он, по-моему, не очень меня слушал. Только когда я спрашивал его мнения относительно вещей, которые могли ускользнуть от моего внимания, он нехотя пояснял, отрывисто и как конченому дурачку. В общем, я потешил свое самолюбие и нажил еще одного врага. Неффалим - первенец Валлы, до поры будто и не замечал меня, соперничая в охоте со старшими братьями, живя какой-то своей охотничьей жизнью. Однако, после того как Дан стал ревновать ко мне Джуда, Неффалим тоже начал недобро на меня посматривать. Не знаю, что именно напел ему про меня Дан, вряд ли правду, но это был еще один повод насторожиться. Потомство Зелфы в лице Гада и Асира уродилось необычайно тупым. На третий заход отец даже не пошел. Он поручал им простую однообразную работу – например, класть стены из камня или пасти скот. Выполняли ее братья чаще удовлетворительно, но ждать от них чего-то выдающегося не приходилось. Но даже их бесило, что я стал посыльным отца в столь юном возрасте. Когда мне доводилось доносить до них отцовские распоряжения – редкий случай, если они не называли меня ублюдком и выскочкой. Иссахар – первый парень на этом берегу Иордана, не пропускал ни одной доступной женщины и приучил к этому младшего его на четыре года Завулона. Когда они допрыгались, Иссахар пришел ко мне сам. Я как раз разбирал свои записи за ассирийским лекарем, чтобы навести в них порядок и переписать начисто. - Что это у тебя? – как можно более равнодушно спросил он. - Какая тебе разница? – привычно ощерился я, ожидая какой-нибудь гадости. - Ну, вдруг, полезное что… - На бесполезное у меня нет времени. - Ух ты! Как отрезал! – глумливо воскликнул он. - Чего тебе надо? – я собрал свои записки в кучу и уставился на него. - Это же ты за тем ассирийцем записывал? – Иссахар потянул из кучи пергаментных обрывков один и сбиваясь прочел: - Отсутствие у кормящей молока… И что с этим нужно делать? - Тебе-то что? Ты кормить кого-то собрался? – я отобрал у него обрывок. - А какие еще болезни он умеет лечить? Тут-то я и заподозрил неладное. - Твою точно никто не вылечит. Иссахар вздрогнул, но скроил такую рожу, будто его это не касается. Я имел в виду, конечно же, их с братом конскую способность к ебле, выходящую за рамки нормального, но он точно воспринял мои слова иначе. - В селении у меня есть приятель, что-то последнее время у него с конца начало капать. Вот я и думаю – к чему бы это? Меня чуть не стошнило от таких определений. - Я не собираюсь дергать твоего приятеля за его заразный конец. - И не надо. Ты скажи, чем это лечить. - Чтобы понять, чем это лечить, надо увидеть этот самый конец, а у меня нет желания смотреть на чужие концы. - А если не чужие? Собственно, я не ошибся в своих предположениях. Это был чистейший кошмар, но мне пришлось это увидеть. Среди обрывков пергамента я нашел-таки нужный. Рецепт исцеления был сложной комбинацией с использованием воды, огня, трав, зеленой камеди, белого песка и крови красного петуха. За петухом Иссахар начал охотиться на следующий день с самого утра, а к вечеру привел ко мне Завулона с такими же признаками. После своих лекарских практик я подолгу мыл руки в соленой морской воде с песком и держал их над открытым огнем, избавляясь от ощущения грязи, и каждый день снова ныряя в эту грязь, чтобы спасти этих идиотов и с ними вместе всё семейство. Так продолжалось несколько недель, и мои старания увенчались успехом. Иссахара эта история все-таки чему-то научила, и он поблагодарил меня за то, что не бросил их обоих помирать, а вот Завулон только озлобился – он злился на то, что мне пришлось увидеть его позор. Да так-то и я, лучше бы ослеп. Но стало так, как стало. Злость превратилась в ненависть, но я знал, почему Завулон не хотел убивать меня, когда Левий предложил ему объединить во имя этого усилия. Это большое преступление – отнять жизнь того, кто спас твою. А Завулон при всех его пороках, все-таки боялся греха. Дан был всего на четыре года старше меня, но, подражая братьям, он презирал меня, не задумываясь о причинах. Однако, после того как ко мне проявил интерес Иуда, причина обозначилась. Презрение через ревность стало ненавистью. В общем, у каждого из моих старших братьев был повод думать, что не будь меня, они бы точно не расстроились. Я мучился своими мыслями о том, как все устроить, чтобы все были сыты и целы, не находя покоя ни днем ни ночью. Днем – меня одолевали мои невеселые размышления, а ночами – выматывали порочные сны. Но однажды мне приснился сон совсем иного толка. Над полем стоит туман. Сквозь его пелену я едва угадываю силуэты братьев. Здесь все кроме Вениамина. Скоро праздник урожая. Почему? Ведь это языческий праздник. Я не знаю. Но это важно. Колосья ровно ложатся под моим серпом. Только - серп отливает красным, будто в нем отражается закатное солнце. Только - до заката далеко… Небо затянуто темными тучами, но я знаю, что дождь не пойдет... В тумане все движения становятся медленнее. Братья собирают колосья в снопы. Слабый ветер, вязнущий в тумане, разносит мелкие щепки стеблей и листьев. Я тоже связываю свой сноп и вижу, что он стоит посреди остальных. Братья подходят ближе, и я готов защищаться, но вдруг снопы за их спинами вспыхивают светом, склоняясь к моему, стоящему прямо. И серпы в руках братьев тоже отливают алым, а из-под моего сияющего снопа по черной земле струится красная кровь… Я проснулся, но сумеречный туман остался в моем сознании. Мне было страшно, и мне некому было рассказать о своих страхах. Отец не то чтобы был мнителен, но внимательно относился к разным знакам и снам. Мою мать, например, он впервые увидел во сне. Тетка Лия рассказывала даже, будто мать могла присниться кому угодно, если пожелает. Но я в это не верил. Если бы она могла, то снилась бы мне каждую ночь, охраняя мои сны от адских искушений. Отцу о своем сне я рассказывать не хотел, потому что у этого сна не было хорошего толкования. Это я и сам понимал. Только нерассказанным он давил на сердце. Дети это хорошо чувствуют – вот это давление на сердце, когда такой несчастный оказывается рядом. От них нельзя утаить ни глубокую боль, ни глубокую подлость. Они будто видят иначе. И Дина разглядела этот камень на сердце, как только увидела меня. - Что случилось? Это был даже не совсем вопрос. Она была уверена – что-то случилось. - Я так плохо выгляжу? – попытался я отшутиться, но она серьезно ответила: - Хуже некуда. - Все правда так ужасно? - Еще не знаю. Ты же не рассказываешь. Я вздрогнул от ее совсем взрослого взгляда и вспомнил, как мы с матерью рассказывали друг другу свои сны. - Хорошо, я расскажу… Только не здесь… Мы встретились в гроте, а там каждое слово, даже сказанное шепотом, эхом отдавалось от стен. Тогда мы пошли в рощу. Три ночи тому, я сам провел на поляне ритуал очищения под растущей луной, засевшей меж ветвей рогатого кипариса, вознесшегося выше олив и прочих деревьев. Это было красиво, торжественно и страшно одновременно. Дина была рада вернуться на свою поляну, но тогда все ее внимание сошлось на мне. Ее нетерпеливое молчание требовало отпереть двери страха, выпустить это из себя. - Я видел сон… Мы сели на траву на краю поляны, и я подробно рассказал Дине, что видел. Ровно до того места, где серпы братьев налились кроваво алым. Тут мы оба обернулись к дороге – будто за нашими спинами послышалось движение. И мне показалось, что там был человек. Я встал на ноги и посмотрел по ту сторону рощи, что за дорогой. Никого не было. Только ветки невысоких кустов качались, как-то иначе, чем от ветра. - Ты тоже слышал? - Да, это, наверное, кролики шуршат. В высокой траве их не видно. Ну что? Ты уже танцевала здесь? - Да. Я соскучилась. Но сейчас не буду. - Почему? - Мне кажется, кто-то из братьев шатается по роще. Не хочу, чтоб видели. Меня пронзил необъяснимый ужас. Я слишком хорошо чувствую рощу… Мне не показалось… Дина не должна заметить... Я пожал плечами, делая вид, что в этом нет ничего значительного – ну, шатается, и что? Не дай Бог кто-то услышал наш разговор… - Как скажешь. Тогда может пойдем к морю? - Нет. Сначала расскажи сон до конца. Какая уже разница? Кто бы это ни был, самое страшное уже сказано... Дина по возрасту своему в детской простоте и уразуметь не могла, какой на самом деле чудовищный смысл для братьев имел бы этот сон, узнай они об нем. Я рассказал его до конца, но легче мне не стало. Что-то нагнеталось, нависало, как гроза нависает над морем – долго копит силы, а потом обрушивается в него, мешается с ним. - Как-то так. Никому не говори об этом. Дина просто обняла меня за плечи и шепнула куда-то в шею: - Я люблю тебя. Я только тебя и люблю. Братья – злые, а ты – нет. С тобой ничего не может случиться. Я просто умру без тебя. Если бы я знал, что так будет, ни за что не стал бы рассказывать... - Ну, тихо-тихо, - я привычно гладил ее по голове, - Я тоже тебя люблю, поэтому просто не нужно никому говорить. - Братьям я не скажу, но может ты все-таки расскажешь отцу? Она так смотрела, что дрогнул бы камень, но я устоял. - Нет. Отец только волноваться будет. Судьбу не перебьешь. И мы пошли к морю. Дина шла впереди, приплясывая на белом песке, стараясь обоих нас отвлечь от мрачных мыслей, и ее следы сплетались в узоры. Холодный ужас чуть согрелся в моей крови. Он никуда не делся, как никуда не девается боль, пока нарыв не вскроется, и рана не заживет. Просто привыкаешь. После такого откровения я был вынужден почти совсем перестать общаться с братьями. Чтобы не провоцировать. Я сосредоточился на своей работе с отцом, стараясь более, чем когда-либо ему угодить. Спустя неделю он позвал меня к себе и торжественно объявил: -- Я хочу, чтобы ты представлял семью в Сихеме. - Да, отец. Я должен ехать один? – начал я прощупывать почву. - А ты бы хотел кого-то взять с собой? - Да. Я бы просил отпустить со мной Вениамина. Я уже заготовил речь про Дину, про то, что ей лучше и безопаснее будет в городе. Но если отец не согласится отпустить моего младшего брата, то и разговор про Дину не имеет смысла. К несчастью, Вениамин останется в заложниках, и она тоже – до той поры, пока ее не выдадут замуж… Неизвестно за кого… Отец не согласился. Он печально опустил голову и покачал ею в стороны. - Со мной должен остаться один из сыновей Рахили. Мне стало жаль его, и я не посмел настаивать. - Тогда отпусти со мной Джуда и Дана. Если уж Вениамин остается с моими братьями, пусть их будет на двоих меньше… - Почему их? - Если развивать дело, мне понадобятся помощники. Они крепкие парни, нам это пригодится. И не такие бестолковые, как остальные. Отец усмехнулся. - Ты уверен? А у меня были варианты? - Да. - Я подумаю, - отец поправил на носу свое волшебное приспособление и углубился в пергаменты, что означало – визит окончен. Выйдя от родителя, я отправился к морю – перед сном хотелось освежиться. Я сбросил одежду на камень у самой воды и скользнул в позолоченные закатом волны. Мне всегда нравилось плавать – это почти как летать. Напряжение тела в плотных волнах не вызывает усталости, только приятную слабость, в которой так хорошо спится. Уже готовый к ней, я повернул к берегу и увидел издалека, что на камне, где я оставил свою одежду, кто-то сидит. При дальнейшем приближении кем-то оказался Джуд. Я замер по пояс в воде. Мой хитон был аккуратно сложен у брата на коленях. - Привет, - махнул он мне рукой и с вызовом улыбнулся. - Что ты тут делаешь? – насторожился я, - Ты хочешь, чтобы Дан меня зарезал? - Дана нет дома. Неффалим утащил его на охоту. - И? - И я пошел к морю. Что – нельзя? Я к тебе даже не подхожу. - Дай-ка сюда мои тряпки, братец. Иуда поднял брови. - Иди и возьми. Я, на всякий случай, оглядел берег. До самых скал не было ни души. - Значит так, да? – я так же вызывающе прищурился, - Хорошо. Гордо подняв голову, я вышел из воды. То ли Джуд не ожидал от меня такой раскрепощенности, то ли у него на меня просто снова встало, но он аж назад подался, когда я протянул руку за хитоном. Однако, брат вцепился в него всей пятерней, не отпуская. - Подожди. Дай хоть посмотрю на тебя. Блядь! Зачем он это сказал?! Его слова, как заклинания, прицельно били в самые железы. И от его внимания не ускользнуло то, как дернулся мой ствол. - Только не говори, что тебе не нравится. - Не нравится – что? - Когда на тебя смотрят. Когда я на тебя смотрю. Далее стоять рядом с ним становилось опасным. Джуд уже достаточно утратил бдительность, бесцеремонно разглядывая мои прелести, и, воспользовавшись этим, я-таки выдернул свои одежды из его рук. - Вот так можешь на меня смотреть, - я поспешно оделся, отойдя на пару шагов – береженого Бог бережет. - Вот так – тебе хочется задрать подол, - ухмыльнулся Джуд, и меня снова прошило дрожью – я просто представил как бы это выглядело. Я взял себя в руки и повернул к дому. - Остаешься? – спросил я брата через плечо. - Иду-иду… За тобой – хоть на край земли…- глумливо, но не зло проворчал он, и я почувствовал его шаги за спиной. Идет, наверное, и слюной капает… - Я… сказал Дану, перед тем как он ушел с Неффом. Я тут же остановился. - Что сказал? - Что ты предложил уехать. - Я ничего не обещал. Решать будет отец, я только пробую влиять на его решение. И.. как он? - Если честно – он не верит, что у тебя получится его убедить. - Ты хочешь сказать, что Дан думает, что я недостаточно стараюсь? - Ты что – подслушивал? - О, Боже! – возвел я глаза к небу, от чего Иуда громко сглотнул. - И еще… я ему сказал, что ты… знаешь про нас… У меня кровь похолодела. - И… что он? - Что он – что он… Охуел он. - Господи, как вы все меня заебали! И при этом он хочет уехать вместе с тобой и со мной? - Так было бы лучше для всех… - Блядь! Забеспокоились о всеобщем благе! Очень своевременно. - Лучше сейчас, чем никогда. - О, Боже… - причитал я, увязая сандалиями в песке. Как ловко у некоторых моих братьев получалось делать меня решателем своих проблем. Хотя, причина, конечно, таилась во мне самом – я не мог не сделать чего-то ради отца, ради Дины и моего младшего брата, если видел возможность это сделать. - Послушай, я буду очень стараться, но обещай мне, что до отъезда, вы не станете кувыркаться под каждым кустом. - Да ты что! У меня балда отвалится! – Джуд пытался пошутить, но под моим взглядом затих и ответил мне в масть, - Я буду очень стараться. А потом перевел разговор на другое: - А я, по ходу, понял, почему отец тебе так доверяет… - Ну-ка? Удиви меня. Может потому, что я не исполняю всякую хуйню? - В тебе есть что-то такое… тебе трудно отказать… - В чем? - Да в чем угодно. Я, на всякий случай, отступил на шаг. - Потому и зло берет, что этой штуке трудно сопротивляться… Честно говоря, что-то подобное я и сам за собой замечал. Это была какая-то неназванная еще человеком сила – нет, не моя собственная, но будто я могу взять себе немного… столько, со скольким смогу управиться… И я учился управляться с ней и, в какой-то мере, даже ею управлять. И эта же Сила управляла мной, будто взимая плату, когда я стремился к уединению, чтобы предаться своим порочным мечтам. Эта Сила учила меня добиваться своих целей взглядом, вздохом, жестом. И, да, это работало даже с отцом. Это работало с каждым, с кем я встречался. На самом деле, это было соблазнение разной степени тяжести. Я не знал, откуда эта Сила во мне, и не всегда мог сдержать ее. - Поэтому я – мелкая сучка?.. И тут меня поразила догадка – ведь меня так называли все старшие братья без исключения, значит все они так или иначе подпадали под ее воздействие… А потом злились за свою слабость на себя, а вымещали свою злость на мне. Обратная сторона Силы… И это – цена. Плата за те возможности, которые Сила мне давала. - Ты чего? – Джуд озабоченно смотрел в мое растерянное лицо. - Да так… задумался, - спохватился я. Мы уже подошли к самым воротам. - А… когда Дан вернется? – Должен - до новой луны. - Я хочу сам поговорить с ним. Осмысление собственных возможностей укрепляло во мне уверенность, что теперь я смогу его убедить и успокоить. - Когда вернется… - Я спать… Что-то подзаебался я сегодня, - забывшись, я зевнул и потянулся, и тут же словил задницей широкую Джудову ладонь. - Хорош! - взвился я, сколь было силы ударив брата по рукам. - Не визжи, детка, - улыбнулся он, - Приятных сновидений. Подъебал что ли? Сновидений своих я просто боялся. И это тоже была плата за Силу. Да и сон в эту ночь не шел. Мне, пораженному своим открытием, приходили на память разные случаи, в основном, конечно, стычки с братьями, но теперь я оценивал их поведение по-иному. Мне вспомнилось, как Левий, которого я время от времени взбадривал довольно оскорбительными подъебками на тему его мужских способностей, терялся под моим взглядом, и реагировал уже после, когда я становился для него недосягаем. Про Джуда с Даном и говорить нечего. Особенно мне была понятна злость на меня последнего, но к непосредственно ревности примешивалось невольное признание, что раз у Джуда на меня стоит, значит я представляю серьезную опасность их любовному гнездышку. А что это – как не признание моих же превосходящих качеств. Упаси Бог – никакой гордыни по этому поводу во мне не поднималось. Наоборот – я прикладывал все усилия к тому, чтобы держать свою Силу в узде, направляя ее к созиданию, а не к разрушению. Неффалим, хоть и смотрел мне в глаза недобро, за глаза, думая, что я не вижу, тоже бросал на меня какие-то странные, лишенные привычного презрения, взгляды. Симеон, кстати, тоже. Особенно, когда я стоял раком на винограднике. К рассвету, перебрав в уме все выходки моих братьев, я пришел к ужасающим выводам – вполне возможно, что каждый из них, если откровенно меня не хотел, сдерживаемый традициями и внутрисемейными разногласиями, то точно бы не отказался, если б выпал такой случай. Господи, за что мне это… Нет, я не преувеличивал. Я чувствовал это холкой. И думал, лихорадочно думал, как воспользоваться во благо таким раскладом сил. Джуд пообещал мне, что ноги его и Дана не будет в роще. Удовлетворившись его обещанием – а что мне оставалось? – я с удвоенной силой подналег на учебу и выполнение отцовских распоряжений. Надо ли говорить, что братья, все, пожалуй, кроме Иуды, восторгов по этому поводу не испытывали. Но я решил для себя так: Я уговорю отца, отпустить Дана и Джуда со мной. Я должен суметь поставить дело так, чтобы через год можно было замахнуться на город покрупнее. И вот тогда, я оставлю братьев заправлять делами в Сихеме. Если отец будет доволен – а у меня вариантов нет – я смогу забрать Дину с собой. Например, в Сидон – торговый город у самого моря. И только Вениамин беспокоил меня – один из сыновей Рахили… Но, быть может, если Господу будет угодно, я устрою судьбу своей сестры и вернусь в отцовский дом… Братья к тому времени, скорее всего, женятся и разойдутся по своим землям… А я… Я скрашу старость отца и отрочество младшего брата. Отец будет ворчать и заставлять жениться, а Вениамин задавать вопросы обо всем на свете, как это обычно бывает с детьми… Я вздохнул, уставившись в каменный потолок. Мысли об идеальном будущем, конечно, успокаивали, но гонять их в голове было значительно легче, чем воплощать в жизнь. В любом случае, нужно начинать… И я начинал весьма успешно. Однако, у меня была только пара глаз, чтобы следить за тем, что твориться в доме. И кое за чем я не уследил.