Цветы зла

      Посреди озера разверзлась воронка, беспроглядно чëрная, и вода, что падала в неë длинными струями, шуршащими звуками, что постепенно пропадали, словно дыра эта съедала их, наливалась тьмою, становилась прозрачными чернилами.       Хризохватка смотрела на эту воронку уже минут пять и понять не могла — откуда, когда и как, и зачем.       Послание Звëздного племени? — неплохо бы, оно давно с ними не говорило, да вот только для его разгадывания нужен целитель, а целителей как раз-таки и не было: последний пропал вчера, и Хризохватка часто сомневалась в том, что на других берегах озера — большого, величественно обширного — остались другие племена.       Грозовые воители уже давно не видели Ветреных, Речных, Небесных и Теневых. Даже запаха их не осталось.       Абсолютно.       И если смотреть на территории других племëн, то никого и ничего — дичи тоже — не видно, а зрение размывается, подëргивается мутной плëнкой, и то ли это близорукость, то ли дальнозоркость, но Хризохватка никогда проблем с глазами не имела. Возможно, это Звëздное племя скрывает от них что-то — в последнее время она вспоминает о нëм чаще, а зачем — сама не знает. Просто чувство такое, просит и просит.       — Хризохватка! Идëм в лагерь, — из леса позади выскальзывает Соснохвостый — они дружили с самого детства втроëм, но кто третий? Наверное, кто-то, кто тоже пропал.                   как и остальные             сотни других неупокоенных душ       У Соснохвостого кремовая шерсть в серых и бурых полосках, что лианами оплетают его тело, непривычно взъерошена — он всегда следил за чистотой шубки, и теперь эта растрëпанность выглядит чужой — и в ней запутались мелкие веточки, а смотрит он не на Хризохватку — куда-то вдаль, щурясь; неужели тоже ничего не видит на берегах озера там, далеко? Неважно, еë волнует другое, теперь — наравне с неряшливым состоянием друга.       — Сейчас, сейчас пойду, — а всë-таки он не сильно изменился, хоть и ведëт себя немного странно: лапы ставит осторожно, опасливо, в упор не видит еë; но зелëные глаза ярче весеннего леса, слова простые и звучат звонко, громко, уверенно, и черты все Соснохвостого — его прежние, аристократические и плавные. В целом, это всë тот же кот. — Соснохвостый, ты тоже видишь эту дыру в озере?       Голос еë напряжëнный: та воронка и вправду необъяснимо пугает — вода всë падает и падает, и объëм еë в озере не уменьшается, а воронка не наполняется, и тьма, слепая чернота в ней не рассеивается солнечным светом, а лишь шипит оскольчатыми брызгами ненасытно, жадно — Хризохватке, если честно, хочется уже уйти отсюда домой, но и сводить взгляда с неë нет сил; что, если она отвернëтся, то воронка поглотит всë озеро?       Ответ Соснохвостого почему-то успокаивает — и настораживает.       Совсем немножко.                   ведь птицы, летящие над могилами             привыкли к смерти       — Как можно что-то видеть, ты чего? — насмешливо, весело, но притом со светлой некой грустью, и она переминается настороженно с лапки на лапку. — Солнце же пропало. Вокруг темнота уже с самого утра, если только это был не день. Я не вижу даже себя.       Хризохватка удивлëнно оборачивается, и яркий свет вокруг — свет солнца, что никуда не пропадало — словно бьëт в глаза, просвечивая всю нежность весны вокруг акварельными ярко-размытыми красками; хочется что-то сказать, но все слова слетают с языка — видимо, они не нужны, и она просто подходит к другу и ведëт его к лагерю, а внутри — покой: неизвестный дотоле покой, странное умиротворение.       Смена мировоззрения?       Потому что Хризохватка помнит тот жуткий, высасывающий мысли и разум страх, который владел ею ещë вчера, владел — повелевал, управлял, вëл цикличными спиралями и кругами, заставляя бояться собственного запаха и сводя с ума — на протяжении многих лун, и вся эта весна была опасностью; щебет птички отдавался громом, отголоском молнии, что куда-то ударила и вызвала неминуемо либо пожар, либо жизнь чью-то забрала, и оттого она вздрагивала, ведь у неë были родные, семья; передвигаться по-иному, кроме как прижавшись к земле и не издавая практически звуков, не получалось — звериный ужас смерти давил к земле и оседал громадой боязни на всей еë сущности; все прошедшие дни слились в бесконечную ночь, не отличающиеся друг от друга, только котов рядом становилось всë меньше и меньше. Она даже мечтала о том, чтобы всë закончилось быстрее, потому что незнание, непонимание происходящего выливалось в бессонницы и нервозность.       Соснохвостый, помнится, тоже боялся, вëл себя аккуратно и тихо, был молчаливым с пропажи первого соплеменника, и теперь, несмотря на его бредни про пропавшее солнце — он реально, как если бы ничего не видит, спотыкается о корни лиственных деревьев и врезается в их стволы — он напоминает себя до пропаж: весëлый, задорный, энергичный, беспечный, передвигается не с напряжением в каждом движении, а расслабленно. Хризохватка этому очень рада, и без разницы, что послужило причиной. Толчком.       Он рассказывает что-то смешное по дороге, а она, откликаясь ему смехом, думает про воронку.       Раньше всë было нормально, ничего необычного — кроме, ясное дело, пропаж соплеменников — но только теперь, с этой зловещей непонятной воронкой по-настоящему, как в детстве когда-то и ученичестве, спокойно и тихо, и — неуловимо как шарик моховой, что от ловящих его когтей на потоках ветра улетает, по-другому. Мир новыми оттенками цветов будто подправлен — всë такое нереалистичное, волшебное, но притом вполне существующее, и до мягких, тонких листьев, что вырываются свежей упругостью из почек, дотрагиваться приятно.       Жаль даже, что Соснохвостый не видит этой красоты, но хотя бы чувствует спокойствие — интересно, это его упавшее солнце может значить некое пророчество небесного воинства?       В лагере они берут еды — и кто этот ранний охотник? — и садятся под набухшим зелëно-вишнëвыми почками кустом перекусить, и несмотря на общую тишь в палатках и отсутствие котов, ощущается эта пустота по-милому, более родственно, чем пустота на других берегах озера и на территориях племëн.       К тому же, скоро на поляну выскакивает пëстрая серо-рыжая как тусклая осень Лохматка — чересчур активная и чужая собственной обычной, ежедневной молчаливости; что-то бормочет радостно под нос себе и ходит вприпрыжку, покачиваясь на самых кончиках лап. Такой она не была даже до пропаж — маленьким комком энергии взрыва сверхновой, переплетением оголëнных, искрящих проводов. Хризохватка провожает еë взглядом до потайного выхода из лагеря, и только тогда кричит в спину, вырываясь из неясного, сонного оцепенения:       — Привет, Лохматка, — кошка оборачивается, радостно, даже как-то возбуждëнно мяукает в ответ, здороваясь и с ней, и с Соснохвостым, и глаза еë будто бы светятся лучистым, выжигающим светом, который не слепит, но греет — и Хризохватка протягивает лапы вперëд, повинуясь сиюминутному желанию погреться об это надуманное тепло, но тут же забывает о том, что думала, и переводит недоумëнный взор на голубя, которого выбрала в качестве еды.       Точно, она же хотела есть!..       Теперь не хочется. Голубь жирный и наверняка вкусный, серые пëрышки красиво переливаются на шее пурпурным и зелëно-изумрудным — но внезапно пропадает весь аппетит, и появляется ощущение, словно с голубем этим что-то не то; или запах подозрительный, или она просто не голодная.       Странно, минуту назад так хотела есть…       Хризохватка откидывает беспокойные мысли и отодвигает птицу от себя, концентрируясь на новом соплеменнике, выбравшемся из ежевичного тоннеля.       — Хризохватка, Соснохвостый, привет, — коротко, быстро кивает дымчатая кошка — воительница по имени Глубоководная — с чëрной полосой по спине и серебристыми грудкой и мордочкой, подходя к ним; за ней вьëтся тëмно-золотая ученица Гремучка, и от еë пристального, вспарывающего взора змеиных глаз Хризохватке становится не по себе, и она отводит взгляд, пододвигая пригласительно своего голубя Глубоководной. Та принимает.       — Привет. Как дела? — беспечно спрашивает Хризохватка, невольно подсознанием размышляя о том, что Гремучка смотрит так, словно что-то знает; от этой мысли вмиг становится холодно и беспокойно, потому что она понимает, что просто не помнит того, что должна знать. Однако спрашивать у ученицы не хочется абсолютно — всë существо еë противится подходить к ней — и молодая воительница остаëтся на месте.       — Нормально.       Почему-то думается, что она встретила всех еë соплеменников, кроме одного, и кажется, что они обязаны просто встретиться сейчас, как и с другими; вопрос сам облекается в слова и слетает с языка.       — А где Звëздное Падение? — Соснохвостый пожимает плечами, а Глубоководная отвечает.       — У себя в пещере, — еë ровный голос проникает в каждый уголок природы мягкой снежной ватой и гармонично сливается со всей обстановкой — размытым зрением при взгляде далеко, спокойной пустотой лагеря, но Хризохватке кажется, что где-то там около озера он опадает битым стеклом и подстреленными птицами в воронку; что там его, собственно, и не существует. — Он не хочет выходить.       Звучит странно, но и всë вокруг настолько необычное и надуманное, что, в самом деле, становится как-то всë равно. Ничего страшного не случится, если предводитель не появится на поляне. Это не жизненно важно.                   плевать, что с расправленными крыльями не полететь       — Ладно, — Хризохватка потягивается, вытягивает лапы вперëд, выпустив когти, но тут же расслабляется и сонно разваливается; мордочку на мягкую шёрстку передних лап, тонкий хвост обвивает бок. Перед полуприкрытыми в сладкой истоме глазами мыльными пузырями лопаются солнечные лучи, расщепляясь на розовую прозрачную пену и воздушные, невесомые облака: хочется поймать один такой безгравитационный клуб, отзвук тëплого неба, и запрятать в себе как частичку весны; она тихо, но старательно мурчит, и Соснохвостый вторит ей, сплетаясь в рокочущей гибкими нотами песне новой жизни.       Глубоководная проходит мимо, и еë дымчатая шерсть в расплавленном разуме и искажëнном мире запечатлевается глубиной бездонного океана, где цвета теряются, но остаются тональности и оттенки, и воительница отдаëт морской солью.       Друг прижимается спиной к спине Хризохватки, и она звонко смеëтся; теряется суть происходящего, связующие нити и звенья рвутся и кромсаются на кусочки, а реальность ещë больше расплывается и деформируется в сказочное место из снов,

снов, которые она делила с кем-то ещë